Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2011, 111

Позор. О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах

(авториз. пер. с чешского Е. Гланц)

ntemp1

Ключевые слова: август 1968-го, оккупация Чехословакии, советская интеллигенция, Сатуновский, Коржавин, Окуджава, Галич, Твардовский, Солженицын, Копелев, Евтушенко

 

Томаш Гланц

 

ПОЗОР[1]

О восприятии ввода войск в Чехословакию

в литературных и гуманитарных кругах

 

Общая схема взаимосвязи между возрастанием политических свобод и по-степенной отменой цензуры в Чехословакии 1960-х годов (на самом деле уже начиная со второй половины 1950-х) и ответной реакцией советского об-щества известна. В СССР многие следили за процессом чехословацких ре-форм с симпатией и надеждой на их продолжение, которое могло, как тогда было принято считать, оказаться полезным для дальнейшего развития и «гуманизации» социалистического, коммунистического проекта. Закрытую форму социализма, достигшую своего пика в эпоху сталинизма и еще при Хрущеве и Брежневе отличавшуюся репрессивным характером, стратегиями исключений, наказаний, тайных зон, преследований и запретов, должен был заменить открытый социализм. При этом даже жители Чехословакии, полу-чившие, особенно во второй половине 1960-х, возможность путешествовать в Западную Европу и читать западную литературу, почти не интересовались возможностью отменить монополию коммунистической партии в отечест-венной политической системе. Также невостребованным оказался революци-онный импульс студенческого движения, визиты в Прагу лидера «новых левых» Руди Дучке привели лишь к лучшему пониманию взаимного непо-нимания. Преобладающим идеалом был «социализм с человеческим лицом», в мягкой и позитивной форме, включая свободу слова, возможность критики и «демократичность». Такой государственный строй должен был стать во всех отношениях эффективным и успешно противостоять мировоззрению и экономике капитализма (стержнем Пражской весны были экономические ре-формы Отто Шика, надежность которых невозможно было проверить).

Летом 1968 года часть населения СССР поверила советской пропаганде, обличавшей возрастание деструктивных антисоциалистических сил и опас-ность со стороны НАТО — эта идеологема применялась прежде всего после ввода войск, когда спасение соседней страны от империалистских захватчиков и их помощников — внутреннего врага — стало оправданием оккупации, на-зывавшейся официально «братской помощью»[2]. Часть населения этой про-паганде не поверила и переживала за судьбу Чехословакии. В основном эти люди считали, что реформы в Чехословакии постепенно могли бы привести к распространению «человеческого лица» социализма и на Советский Союз. Эту группу невозможно точно определить, но на правах рабочей гипотезы можно говорить о рефлектирующих слоях населения разных профессий, часто с высшим образованием, но также и без него. К оккупации, начавшейся 21 августа 1968 года, они относились отрицательно, как к ошибке, и прежде всего как к удару по собственным надеждам. Так, Владимир Алейников, один из активистов андеграундной группы СМОГ, назвал в своих воспоминаниях начало 1970-х годов периодом распада неформальных групп и потери любого энтузиазма или наивного оптимизма[3]. Андрей Сахаров писал, что именно ок-купация Чехословакии бесповоротно похоронила идею социализма[4]. Лите-ратурный критик Алексей Кондратович, в 1961—1970 годах занимавший пост заместителя главного редактора журнала «Новый мир», в своих мемуарах еще более резко высказывался о крахе последних иллюзий и надежд[5]. Самым известным выражением протеста стала демонстрация восьми смелых граждан на Красной площади под историческим лозунгом «За вашу и нашу свободу», но подобные проявления протеста имели место во многих точках СССР.

Эта статья посвящена, однако, не Пражской весне, не ее подавлению совет-скими танками, а двум типам блокированной рефлексии. Одна блокировка ка-сается восприятия чехословацких событий в России. Практически каждый мыслящий гражданин России (ситуация в других советских республиках тре-бовала бы особого рассмотрения), родившийся в середине 1950-х или раньше, как правило, помнит до мельчайших деталей, как он провел 21 августа 1968 го-да — и в подавляющем большинстве случаев считает этот день важным или пе-реломным для своего отношения к советской системе. Тем не менее все эти реакции, взгляды и переживания зафиксированы лишь на индивидуальном уровне дневников, мемуаров, стихотворений, писем... или вообще не зафикси-рованы. Таким образом, за пределами индивидуальной или семейной памяти и по ту сторону фрагментарных знаний конкретных людей и их устного пре-дания почти ничего неизвестно о том влиянии, которое советская оккупация оказала на сознание советских граждан. В России не только за первые двадцать лет после оккупации, которые прошли еще в советское время, но и за после-дующие двадцать лет не было опубликовано ни одной книги, которая была бы посвящена теме реакции на оккупацию и ее рефлексии. Говоря на языке тера-пии, мы имеем дело с селективным невниманием, обусловливающим неспо-собность извлекать пользу из опыта.

Вторая блокировка, второй тип закрытого сознания, который еще будет упомянут в конце статьи, касается чешского отношения не только к реакции на насильственный конец Пражской весны в СССР, но и отношения ко всей сфере неофициальной русской культуры, которая чехословацким культур-ным и интеллектуальным сообществом 1960—1980-х годов по большому счету была проигнорирована.

Исследования, публиковавшиеся до сих пор в связи с оккупацией Чехо-словакии, при всем своем объеме и разнообразии не касались того, как это со-бытие проявилось в сознании, взглядах и переживаниях людей в России, в дис-курсе относительно этого события, в риторике его восприятия и освоения.

В изучении российской рецепции оккупации Чехословакии можно обозна-чить два основных направления. Первое представляет собой исследование ис-тории коммунистических партий и политических элит тогдашних государств[6].

Постепенно начинают публиковаться до сих пор неизвестные документы, главным образом из бывших советских архивов, на основе которых можно все более и более тщательно интерпретировать события, происходившие в вер-хушке советского режима конца 1960-х годов, — то, как принималось решение о вводе войск и как оно выполнялось[7]. Особое место занимают мемуары по-литиков разных стран, освещающие отдельные аспекты этой операции с ин-дивидуальной точки зрения.

Начиная с 1990 года формируется второе направление в изучении русской рецепции ввода войск, сосредоточившееся в первую очередь на деятельности советских диссидентов — которые, с одной стороны, публично протестовали на Красной площади, а с другой, фиксировали и комментировали случаи преследования и другие аспекты, связанные с «чехословацкими событиями» (например, в «Хронике текущих событий»[8] и в отдельных текстах, распро-страняемых в самиздате).

Об акциях протеста противников оккупации стало известно значительно больше в 2008 году, когда пражский Институт по изучению тоталитарных режимов издал описание многочисленных случаев протеста в Советском Союзе и других странах советского блока, до сих пор остававшихся в тени «главной» демонстрации перед Кремлем[9]. Ее участники попали в загранич-ные медиа; того же 23 августа 1968 года Галич написал о них свой «Петер-бургский романс», в котором они сравниваются с декабристами 1825 года.

Но преследованиям подвергались в этой связи люди со всего СССР, кри-тикующие ввод войск; в Интернете сегодня размещен список людей, пре-следовавшихся советской властью за выражение несогласия с оккупацией Чехословакии[10]. Протесты имели место даже в советских тюрьмах. Например, фотограф Виктор Балашов, основатель независимого молодежного кружка «Союз свободного разума», отсидевший в советских лагерях десять лет как политический заключенный (1962—1972), в августе 1968 года забрался на крышу барака, в котором он жил во Владимирской тюрьме, и развернул там самодельный чехословацкий флаг.

Правомерно задаться вопросом, как долго длилось это «потрясение», когда именно оно перешло в форму некой стабильности, «нормализации», как стали называть практику оккупации и смены политического режима. По-нятно, что режим шока не мог быть длительным.

На первом этапе он затронул даже многих представителей советского ис-теблишмента. Так, Владимир Лукин, во время Пражской весны молодой со-ветский журналист пражской редакции международного журнала «Вопросы мира и социализма», не поддержал ввод войск и был отправлен в Москву. В своих мемуарах он описывает[11], как в Москве в конце августа 1968 года в кругу знакомых, в который входили прозаик Марк Харитонов и философ Мераб Мамардашвили, с волнением ловили каждую подробность, имеющую отношение к ситуации в Чехословакии. Об уровне интереса в течение первого года после оккупации свидетельствуют тексты, распространяемые в самиз-дате, — по России ходил не только манифест «Две тысячи слов»[12] в нескольких переводах, но и, к примеру, перевод декларации представителей чехословацких творческих союзов или перевод дословной записи выступления Карла Кинцла на заседании пражского горсовета Коммунистической партии Чехословакии[13].

Советские государственные органы, безусловно, отдавали себе отчет во взрывном потенциале чехословацких событий еще в связи с первой годов-щиной ввода войск. Литературный критик Владимир Лакшин в своих вос-поминаниях описал меры предосторожности, предпринятые в этой связи:

 

21.VIII. Годовщина. На совещ<ании> редакторов две нед<ели> назад дано указ<ание> — стараться не писать об акции 5-и стран. Это проверка — ведь прошел год. Год! В речи Гусака сказано: «Как в культурн<ом> гос<удар- ст>ве мы не будем убивать несогласных с нами».

Райкомы дали распоряжения — в учрежд<ения>, на предприятиях круг-лосуточные дежурства 20 и 21. На ул<ице> Горького — много дружинни-ков, милиции. Боятся, а чего боятся?[14]

 

В августе 1969 года описал в стихотворной форме свою реакцию на тогда уже годовой давности события богемист Олег Малевич. На оккупацию в его изложении наслаивается самосожжение Яна Палаха в январе 1969 года. Чехию его лирический субъект называет «чужая отчизна моя». Положитель-ные эмоции в отношении к Чехословакии и ее населению были присущи большинству русских интеллектуалов, не только богемистам. Ленинградец Малевич тематизирует в своих стихах море, с одной стороны, как одну из со-ставляющих своей идентичности, а с другой, как чешскую мечту, которая пре-вратилась в «слезное море». В завершение стихотворения он выводит на сцену, может быть, «самую чешскую» русскую поэтессу XX века, прожившую много лет в Праге и ее окрестностях, у которой был свой трагический опыт взаимоотношений с советским режимом.

Живу я у самого моря,

а море — лишь греза твоя,

о Чехия, горькое горе,

чужая отчизна моя.

 

Здесь ветер соленый и юный.

Прекрасны, как выстрел в висок,

поросшие зеленью дюны

и желтый прибрежный песок.

Живу я у самого моря,

душа им полна по края,

о Чехия, слезное море,

нездешняя греза моя.

 

И небо все в сполохах алых,

все залито кровью окрест.

По волнам, по шпалам Ян Палах

идет словно огненный крест.

 

И всем, кто отмечен тем знаком,

кто факелом гневным горит,

Цветаева с Пастернаком

слагают акафист навзрыд[15].

 

Забвение или ослабление актуальности оккупации является одной из главных тем стихотворения Виктории Каменской[16]. Этот текст, видимо, также был написан через год после ввода войск. В нем доминируют мотив предательства, образ танка и невозможность забыть фатальные события:

Страшнее боли нет, чем от удара друга.

Не жить и не дышать — как танком по душе.

Куда уйдешь из замкнутого круга?

Пространства рушатся — с востока, с юга

не алый мак — лишь жерла на меже.

 

Пусть говорят, что поздно или рано

(ах, время все умеет врачевать!)

быльем затянется и эта рана.

Всевластно время, но не всеобманно:

торчит из-под лопатки рукоять[17].

 

Специфически повышенную чувствительность того времени документи-рует своим творчеством даже Иосиф Бродский, никак прямо не высказывав-ший своего отношения к вводу войск в Чехословакию и считавший прямолинейное присутствие политической тематики в поэзии неуместным и поэзии недостойным. Тем не менее в 1969 году он готовит сборник под на-званием «Конец прекрасной эпохи», в котором заявляет: «Зоркость этих вре-мен — это зоркость к вещам тупика»[18].

Как раз Бродский, однако, связан с казусом, свидетельствующим и о дли-тельности последствий оккупации в чешско-русских интеллектуальных отношениях. Речь идет о его полемике середины восьмидесятых годов с Ми-ланом Кундерой[19], в которой речь хотя и шла о Достоевском и характере рус-ской или советской цивилизации, камнем преткновения стала именно интерпретация советской оккупации 1968 года.

Носителем русскоязычных эмоций, относящихся к вводу советских войск в Чехословакию, стали многочисленные стихотворения, дневниковые записи и письма, в которых повторяется мотив позора и стыда, измены, разочарова-ния и перенаправления агрессии на собственное «народное тело»[20]. Мотив солидарности сочетается в этих свидетельствах со стратегией освоения собы-тия таким способом, который в итоге приводит к «замораживанию» и забве-нию. Язык терапии говорит о блокировании мотивов, обусловленном активизацией более мощных импульсов. Таким образом, «отсроченный» мотив может остаться в забвении, точнее, стать конкретно локализованным — в нашем случае дискурс о 1968 годе становится моментом частной памяти.

САТУНОВСКИЙ

 

21 августа 1968 года Ян Сатуновский[21] пишет стихотворение, содержащее топос, характерный для позиции ряда его современников: обыгрывается сов-падение звучаний чешского слова «pozor(«внимание!») и русского «позор».

Какое крестьянство?!

Какая интеллигенция?!

Какой рабочий класс?!

 

Еще вчера по-чешски:

Pozor! Pozor!

Сегодня по-русски...

 

Когда же я буду жить?!

Мне уже за тридцать!

Я ошибся!

Мне уже под шестьдесят![22]

(21 августа 1968)

 

Во второй строфе призыв к осторожности сменяется чувством стыда — Сатуновский использует здесь праславянский корень, значение которого во многих языках отсылает к внимательности и осторожности, в русском языке, однако, — к презрению или стыду. В третьей строфе затрагивается рефлексия временного измерения, длительности собственной жизни, происходит смена перспективы: возраст «за тридцать» превращается в «под шестьдесят». Про-исходит некая негативная инициация. Если инициация знаменует переход индивидуума на новую ступень развития, подъем, то здесь имеет место про-тивоположная тенденция к упадку. Потеря перспективы, надежды или ил-люзий — это повторяющийся лейтмотив в репрезентации событий 1968 года.

 

КОРЖАВИН

 

Наум Коржавин, имевший, в отличие от Яна Сатуновского, возможность пуб-ликовать часть своих стихов до второй половины шестидесятых годов, был впоследствии исключен из литературного процесса за поддержку полит-заключенных, а в 1974 году выслан за границу. В начале 1968 года он написал стихотворение под названием «Апокалипсис», в котором дается образ совре-менного ему русского общества. Танки в Праге в «Апокалипсисе» сочетаются с фатальным равнодушием и чувством абстрактной вины. Станислав Расса-дин еще в начале 1990-х увидел в этом мотиве характерный для Коржавина обертон: «...тоскуя, что "никто нас не вызовет на Сенатскую площадь", что "настоящие женщины не поедут за нами", страшился как раз исторической бездомности, болел болезнью отщепенства» (статья называется «Виноватый»)[23]. Рефлексия оккупации интересна как раз тем, что каждый ее вариант представляет собой уникальное освоение, интегрирующее конкретное впе-чатление в собственную поэтику. Тем более любопытно, что доминантные образы у разных авторов повторяются.

АПОКАЛИПСИС

 

Мы испытали все на свете.

Но есть у нас теперь квартиры —

Как в светлый сон, мы входим в них.

А в Праге, в танках, наши дети...

Но нам плевать на ужас мира —

Пьем в «Гастрономах» на троих.

 

Мы так давно привыкли к аду,

Что нет у нас ни капли грусти —

Нам даже льстит, что мы страшны.

К тому, что стало нам не надо,

Других мы силой не подпустим, —

Мы, отродясь, — оскорблены.

 

Судьба считает наши вины,

И всем понятно: что-то будет —

Любой бы каялся сейчас...

Но мы — дорвавшиеся свиньи,

Изголодавшиеся люди,

И нам не внятен Божий глас[24].

1968

 

ОКУДЖАВА

 

Мотив позора в примечательном амбивалентном звучании появляется и в воспоминаниях о совместном выступлении барда Булата Окуджавы и пи-сателя Василия Аксенова в Ростове-на-Дону вскоре после начала оккупации. На вопрос из зала, как гости относятся к «вступлению наших войск в Чехо-словакию», он ответил, что считает эго «преступной ошибкой». В наступив-шей гробовой тишине раздался выкрик комсомольского функционера: «Позор!» К чему именно он относился, так и осталось неизвестным.

Комический и, прежде всего, иронический аспект безнадежности, точнее сказать, абсолютной зависимости чехословацких событий от решений Кремля отображает «Песенка про старого гусака» Булата Окуджавы, напи-санная в 1968 году. В ней обыгрывается омофонность слова «гусак» и имени последнего чехословацкого президента Густава Гусака — единомышленника Дубчека и в 1950-е годы политзаключенного в чехословацких лагерях, после ввода войск приспособившегося к новой обстановке.

 

ПЕСЕНКА ПРО СТАРОГО ГУСАКА

 

Лежать бы гусаку в жаровне на боку,

да, видимо, немного подфартило старику: не то,

чтобы хозяин пожалел его всерьез,

а просто он гусятину на завтра перенес.

 

Но гусак перед строем гусиным

ходит медленным шагом гусиным,

говорит им: «Вы видите сами —

мы с хозяином стали друзьями!»

 

Старается гусак весь день и так и сяк,

чтоб доказать собравшимся, что друг его — добряк.

Но племя гусака прошло через века

и знает, что жаровня не валяет дурака.

 

Пусть гусак перед строем гусиным

машет крылышком псевдоорлиным,

но племя гусака прошло через века

и знает, что жаровня не валяет дурака[25].

1968

 

Окуджава записал свою песню в сентябре 1968 года по инициативе своего знакомого, а вместе с тем и архивариуса голосов русских писателей, Льва Шилова, причем под фортепьянный, а не гитарный аккомпанемент. До 1989 года песня оставалась неизвестной широкой публике, существовало лишь несколько ее записей[26]. Одну из немногих возможностей ее услышать предоставляло вещание радиостанции «Свобода», где можно было достать и размножить копии[27].

 

ГАЛИЧ

 

Крылатым выражением стала строчка из пространной песни Александра Га-лича «Бессмертный Кузьмин» (1968) о вечном стукаче, проходящем через всю историю: «Наши танки на чужой земле». Шок сравнивается с «громом среди праздности, комом в горле, пулею в стволе», побуждает призывать к ответственности: за ложь и грехи человек должен будет ответить, говорится в метафорическом тексте, наполненном отсылками к декабристам, Александру Блоку и Великой Отечественной войне. Отсылка к войне обладает большой выразительной силой, ведь в начале сороковых годов Третий рейх оккупиро-вал как Чехословакию, так и обширные территории СССР. К тому же у тех, кто помнил события, произошедшие за двадцать три года до 1968 года, вы-страивалась логическая взаимосвязь двух вхождений советских танков в Прагу с противоположной оценкой.

 

ТВАРДОВСКИЙ

 

Тему «двух встреч» развивает в своем стихотворении об августе 1968 года Александр Твардовский.

Что делать нам с тобой, моя присяга,

Где взять слова, чтоб рассказать о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага

И как встречает в шестьдесят восьмом.

 

Твардовский параллельно своей официальной жизни вел так называе-мые рабочие тетради, своего рода профессиональный дневник, который был опубликован только после 2000 года. В записях лета 1968 года описы-ваются изменения на высоких постах в аппарате советской культуры и пред-стоящая встреча с Брежневым. Твардовского тем не менее вывела из равно-весия встреча с чехословацким редактором журнала «Ева», Мартой Мацковой, рассказавшей о восхищенном отношении чехословаков к Дубчеку (16 августа).

Твардовский разрывается между дистанцированным наблюдением за про-исходящим и его эмоциональным восприятием. С одной стороны, он ведет себя сдержанно и пишет, что не хотел бы быть как таксист, о реакции кото-рого рассказывала Мацкова. Таксист считал чехов молодцами и сомневался насчет вождей («А у нас...»). И все же, с другой стороны, Твардовский пишет, что он внутренне содрогнулся и с трудом удержался от слез. Такая сильная внешняя реакция объясняется табуированием несанкционированной под-держки свободомыслия в партийной среде. Но сразу после этой записи он подробно описывает главную тему дня — координацию совместных действий с Александром Солженицыным по отношению к ЦК КПСС, как раз решаю-щему вопрос, что из солженицынских произведений разрешить к публика-ции, а что — ни в коем случае.

В конце августа Твардовский кратко упоминает «десять страшных дней» и добавляет с пафосом отчаяния, что все написано и без него. В дневнике он рассказывает о своих утренних занятиях на даче: о том, как он слушает радио, курит, плачет или потягивает чай. Позднее он отказывается подписать письмо чехословацким писателям с поддержкой оккупации, поскольку ему это кажется «недостойным чести и совести советского писателя». В начале сентября Твардовский «постоянно думает о Чехословакии», но упоминания о ней в рабочих тетрадях становятся все реже, 11 сентября он еще рассуждает о письме 88 московских литераторов, (опубликованном на Западе), просив-ших прощения у своих чехословацких коллег. Однако подписи не были опуб-ликованы, и Твардовский письма не подписал[28].

Несколькими днями позже в дневнике появляется еще один мотив, типич-ный для того времени — в формулировке Александра Солженицына, открыв-шего Твардовскому, что он боится стать жертвой нападения. Когда Твардовский начинает его утешать, прозаик возражает ему на это распростра-ненным опасением: «После Чехословакии возможно все, что угодно».

 

СОЛЖЕНИЦЫН

 

Позднее сам Солженицын в мемуарах «Бодался теленок с дубом» (1975) описывает, как он собирался протестовать против оккупации: «Сердце хотело одного — написать коротко, видоизменить Герцена: стыдно быть советским!» Петицию должны были подписать знаменитости типа академика Капицы, Дмитрия Шостаковича или Андрея Сахарова. Но в итоге Солженицын от своего замысла отказался и на даче, рядом с которой за несколько дней до 21 августа проезжали колонны танков, продолжает писать «В круге первом». То, что он никак публично не отреагировал на ситуацию, Солженицын в своих мемуарах многословно объясняет, не забывая при этом подчеркивать собственную значимость и выдвигать подозрения против потенциальных подписантов, которые, как полагает Солженицын, отказались бы поставить подпись под его обращением. Да и он сам своим выкриком мог бы навредить своему отечеству, потому что его заставили бы замолчать и он не смог бы сформулировать свой «главный выкрик»... Солженицын, таким образом, не стал ничего выкрикивать по поводу Чехословакии, но ретроспективно за-нялся присвоением всей Пражской весны: пишет, что чувствовал особенную личную ответственность за Чехословакию, поскольку процесс возрождения начался Съездом писателей, на котором драматург Павел Когоут зачитал его, Солженицына, письмо[29]

.

КОПЕЛЕВ

 

Друг Солженицына, узник ГУЛАГа, литературовед Лев Копелев увидел в ок-купации и позитивную сторону — моральную победу побежденных. Двадцать первого октября 1968 года Копелев написал открытое письмо Милану Кундере[30], в котором поздравлял его с пятидесятой годовщиной чешской госу-дарственности и признавался в своей любви к чешской литературе — Карелу Чапеку, Ярославу Гашеку, Владиславу Ванчуре и Витезславу Незвалу. Он писал, что не только читал этих авторов, но и переводил их, так же как и не-которые главы из кундеровского «Искусства романа». Копелев уверял Кун- деру, а в его лице и «весь чехословацкий народ», в своих самых благородных чувствах и выражал надежду, что вопреки трагическим событиям «братство» удастся сохранить. Он припомнил поддержку демонстрантов на Красной площади, а вместе с тем и историческое восхищение чехами в творчестве Ма-рины Цветаевой и Бертольта Брехта. Своей торжественной риторикой он подчеркнул, прежде всего, два незаурядных факта: 1) с его точки зрения, Пражская весна стала воплощением мечты Яна Гуса, Карла Маркса и Вла-димира Ильича Ленина; 2) имена Дубчека, Свободы, Смрковского и Черника останутся в одном ряду с именами святого Вацлава, Яна Амоса Коменского, Т.Г. Масарика, Ярослава Гашека и Юлиуса Фучика. Эта дикая смесь герои-ческих фигур и тон письма как бы отсылали ко времени до оккупации и к ил-люзиям, сопровождавшим весь «период реформ», — о братстве русского и чехословацкого народов, о социализме с человеческим лицом как реализации ленинских идеалов и о светлом будущем в духе прогрессивных традиций. Письмо Копелева к переводчице, литературоведу и дочери лидера австрий-ских коммунистов Элизабет Маркштайн от 20 октября дает возможность рассмотреть амбивалентность его мыслей, спрятанных за фасадом «офици-ального» письма. Он пишет, что охватывающие его приступы стыда, горя и отчаяния сменяет ощущение триумфа, пусть пока только морального: силы демократического и гуманистического социализма одержали победу[31].

 

ЕВТУШЕНКО

 

С большой помпой сразу в августе отреагировал Евгений Евтушенко. В ме-муарах, опубликованных уже в постсоветское время, он написал о своей ре-акции на оккупацию: «Наши танки, входящие в Прагу, словно захрустели гусеницами по моему позвоночнику, и, потеряв от стыда и позора инстинкт самосохранения, я написал телеграмму Брежневу с протестом против совет-ских танков»[32].

Текст телеграммы цитировали западные радиостанции и печатные издания, а шеф КГБ Андропов в докладе ЦК КПСС упомянул политически безответ-ственное поведение поэта. Прозаик Василий Аксенов, находившийся тогда вместе с Евтушенко в Коктебеле и публично на ввод войск никак не отклик-нувшийся, так вспоминает о телеграмме Евтушенко и своей на нее реакции:

Вторжение в Прагу случилось после моего дня рождения, другого, не того веселого. Надо сказать, в то мрачное утро настроение было особое. Три дня не прерываясь шел проливной дождь, размывая сортиры и заливая весь Коктебель нечистотами. Все плыло куда-то, в воздухе была какая-то гадость. Мы с Евтушенко стали шляться и напиваться. Настроение было паршивое. Евтушенко пошел давать телеграмму протеста Брежневу. Телеграфистки перепугались — но он отослал телеграмму, такую уважительную: «Дорогой Леонид Ильич, я считаю это большой ошибкой, это не пойдет на пользу делу социализма... » А я был в совершенно оголтелом состоянии и орал: «Что ты этим гадам телеграммы шлешь!? Их надо за ноги и на столбы под-весить!» Причем — не тихо, а громогласно, специально![33]

 

После телеграммы Евтушенко отменили его запланированное выступ-ление по телевидению и запретили ему играть главную роль в фильме Эльдара Рязанова «Сирано де Бержерак». Однако его карьере не нанес-ли серьезного урона ни телеграмма, ни его стихи об оккупации, ходившие в самиздате:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

<...>

 

Уже весной 1969 года он получил из рук заместителя Президиума Вер-ховного Совета СССР одну из своих многочисленных наград — «Знак по-чета» и в благодарность послал стихи, поддерживающие советские интересы в сражениях с Китаем за остров Даманский, лично главному партийному идеологу Суслову[34].

 

Без одновременных защитных маневров протестовали, например, историк литературы и издатель произведений Даниила Хармса Владимир Глоцер или легендарный математик Израиль Моисеевич Гельфланд. Индивидуальный манифест под названием «Логика танков» (текст которого, к сожалению, на сегодняшний день неизвестен)[35] представил социолог и участник диссидент-ского движения Леонид Седов. Седов работал в Институте социологии Ака-демии наук СССР под руководством Юрия Левады, у которого, как у ведущего сотрудника и члена коммунистической партии, был доступ к осо-бым фондам Ленинской библиотеки, где хранились недоступные широкой общественности переводы материалов о развитии ситуации в Чехословакии. В своем манифесте Седов сравнивал ввод советских войск с оккупациями фашистского режима.

Якобы «коллективным» протестом было упомянутое выше письмо 88 мос-ковских литераторов от 23 августа, в котором авторы просили у чешских коллег прощения от имени всей России. Текст остроумной мистификации был опубликован в газете «The Times»[36], о нем сообщали заграничные ра-диостанции. Списка подписантов, однако, не существует, и уже во время воз-никновения документа появилось подозрение, что за ним стоит один человек, поэт Григорий Поженян. Число 88 должно было символизировать в азбуке морзе поцелуй — Поженян во время Второй мировой войны служил на Чер-номорском военном флоте, а позднее, в 1955 году, дебютировал сборником «Ветер с моря». О его склонности к мистификациям свидетельствует и тот факт, что в 1972 году вместе с двумя соавторами, прозаиком Василием Ак-сеновым и Овидием Горчаковым, бывшим военным разведчиком и предсе-дателем Всесоюзной федерации стрельбы из лука, он издал пародийный детектив под названием «Джин Грин — Неприкасаемый: Карьера агента ЦРУ № 14». Псевдоним был составлен из имен и фамилий троих авторов: Гривадий Горпожакс.

В Советском Союзе требовалось ритуальное оправдание оккупации — в сентябре 1968 года Корней Чуковский упоминает в своем дневнике, как к нему приходила студентка, которая на вопрос, с кем она общается в инсти-туте, ответила, что всех талантливых студентов и ее друзей исключили, по-скольку они отказались подписать петицию о поддержке братской помощи чехословацкому народу[37]. Выражением пассивного сопротивления был отказ поставить свою подпись — так поступили, например, уже упоминавшиеся Константин Симонов, Александр Твардовский, композитор и муж Майи Плисецкой, Родион Щедрин, Людмила Улицкая[38].

Еще более пассивным сопротивлением было приостановление профессио-нальных и личных контактов между гражданами СССР и ЧССР, возникших и развивавшихся до начала оккупации, — как правило, при отсутствии объ-ективного препятствия, так как условия для поездок или переписки не ограничивались. Этот отказ содействовал блокировке взаимоотношений в неформальной среде. В этой форме сопротивления принимали участие, на-пример, киновед и специалист по творчеству Эйзенштейна Наум Клейман, поэт Геннадий Айги, театровед Георгий Коваленко, Олег Табаков, игравший в 1968 году Хлестакова в пражской постановке «Ревизора», или летописец современной музыки Артемий Троицкий.

Парализующее действие произвела новая обстановка и в научной области. Лингвист и эмигрант из советской России Александр Исаченко в 1960-е годы жил и работал в Праге. Будучи шокирован оккупацией, он остался в США, а позже переместился в Австрию. Роман Якобсон, один из основоположников Пражского лингвистического кружка (1926), который в 1920—1930-е годы жил в Чехословакии, в 1968 году приехал на Международный съезд слави-стов и сразу после 21 августа бежал в Вену. Последний раз он посетил Чехо-словакию годом позже, летом 1969-го. Ситуация коснулась и связей Юрия Лотмана с несколькими его чешскими коллегами.

Не столько последующая смена чехословацкого режима в конце 1960-х — начале 1970-х, сколько факт масштабной военной атаки в отношении страны, которая воспринималась российским населением преимущественно как дру-жеская, вызвал, как мы видели на конкретных примерах, сильную эмоцио-нальную реакцию. В творческой среде немногие темы того времени обладали энергетикой, достаточной, чтобы создать виртуальное сообщество, в котором, скажем, Ян Сатуновский с Александром Твардовским оказались бы едино-мышленниками, близкими даже по стилю своих формулировок.

Тем не менее при рассмотрении постсоветской эпохи, когда разные формы коллективной рефлексии и артикуляции общественной памяти освободи-лись от прежних запретов и табу, становится очевидным, что отношение к оккупации Чехословакии осталось на уровне индивидуальной памяти, лич-ной жизни или в рамках узкого круга друзей, родственников, коллег. Никто, насколько мне известно, не попытался вывести этот интенсивный опыт, вос-принимаемый многими как смена чуть ли не мировоззрения, «ментальной карты (mindmap) советского мира», на интерперсональный уровень. Интер-персональное поле, возникающее в психоанализе как результат взаимодей-ствия динамизмов разных субъектов, не состоялось, точнее, осталось невыявленным, не стало публичным. Это связано, кроме прочего, с тем, что взрыв интереса и общественных эмоций длился недолго и был почти во всех случаях успешно подавлен и преследованием со стороны властей, и просто забвением и равнодушием.

В дальнейшем даже в кругах участников неофициальной культуры, за ред-кими, малозначимыми исключениями, не состоялась элементарная рецепция неподцензурных культурных (в широком смысле слова) процессов в Чехо-словакии, начиная, скажем, с осени 1969 года, когда собственно и начались самые ощутимые преобразования. Наступила эпоха дефицита или бедности межличностных отношений, утерянных либо никогда не существовавших ранее. Преобладало погружение в мир личных переживаний и фантазий — культурный аутизм, на фоне которого русско-чешские взаимоотношения на неформальном уровне по большому счету не состоялись.

В первой половине 1970-х годов, после большой волны эмиграции и за-крытия многочисленных журналов и других институций, складывается целая система чехословацкого самиздата с пестрой структурой теневых нефор-мальных институций, сформированных по образцу издательств, развивается разнообразная нелегальная концертная деятельность и субкультура анде-граунда — сообщества, игнорирующего как государственный истеблишмент, так и диссидентов, прежде всего так называемых реформных коммунистов. Одним из итогов деятельности этих разнообразных формирований стали аресты, предшествующие манифесту «Хартия 77», и, следовательно, новая волна альтернативных видов культурной жизни в 1980-е годы со своими вы-ставками, периодикой, подпольными издательствами и компромиссами с ор-ганами цензуры, особенно во второй половине 1980-х.

За редкими исключениями, практически никто в России всем этим не ин-тересовался. Не переводились даже самые широко известные авторы, про-изведения которых выходили в многих странах, — Вацлав Гавел, Иван Клима, Лудвик Вацулик, Ян Паточка. При этом условия связи граждан СССР и ЧССР были относительно свободными, и говорить о железном занавесе было бы в этом случае неточно. Конечно, были инакомыслящие, не имевшие воз-можности получить заграничный паспорт и даже вести переписку без при-смотра КГБ или СТБ (органы чехословацкой государственной безопасности). Но таких было немного.

Некоторое общение имело место за границей — например, вокруг париж-ской редакции журнала «Континент», издаваемого с середины 1970-х годов Владимиром Максимовым на средства немецкого концерна «Аксель Шприн- гер»; о некоторых событиях, касающихся Чехословакии, регулярно печатал сообщения парижский еженедельник «Русская мысль». В обоих журналах рецензии на чешские произведения, отрывки текстов и актуальные сообще-ния появлялись благодаря Наталье Горбаневской, владевшей чешским язы-ком и интересующейся тем, что происходит в стране, которая оказалась после августа 1968 так тесно связана с ее биографией; но тамиздат и коммуникация в эмиграции — это отдельная тема.

Почти полное игнорирование всего, что происходило за политическим и бытовым фасадом советской культуры в широком смысле слова, свойственно и общественности в Чехословакии. В самиздате переводилось с русского языка очень мало, причем практически во всех случаях не на основе прямых контактов с русской средой, а под влиянием известности конкретных авторов и произведений в переводе на западноевропейские языки. Так, даже «Бодался теленок с дубом» Солженицына курсировал в чешском самиздате в един-ственном переводе — с немецкого, хотя в жизни неофициальной культуры принимало участие много профессиональных переводчиков, часть из кото-рых были в 1960-е годы лично знакомы с Солженицыным. Тексты таких ав-торов, как Александр Зиновьев, Надежда Мандельштам, Анатолий Марченко или Евгения Гинзбург, переводились с большим опозданием и на основе западной рецепции. Кроме нескольких — незамеченных — переводов стихов Всеволода Некрасова в официальном молодежном журнале в 1967 году весь круг авторов Лианозовской школы, так же как и всех остальных лите-ратурных сообществ и отдельных авторов 1960—1980-х годов, оставался чеш-ским читателям до начала 1990-х неизвестен.

 

* * *

 

Если попытаться вкратце подвести итоги восприятия оккупации Чехослова-кии в кругах русской интеллигенции и коллапса неформальных культурных связей в следующем двадцатилетии, то, вероятно, они могут быть описаны при помощи психотерапевтического понятия ролевого перехода. Ролевой переход — это ситуации, к которым пациент должен адаптироваться. В новых обстоятельствах индивид осваивает новую роль — именно ролевой переход, адаптацию осуществили почти все, кто в августе 1968 был, употребляя термин Лазаря Соломоновича Флейшмана, оглушен и подавлен[39]. Те, кто так или иначе противостоял адаптации, тем не менее не попытались наладить, куль-тивировать или, в некоторых случаях, продолжить связь со своими коллегами.

После 1990 года в Чехии многие жаловались на закрытие журнала «Со-ветская литература», издательства советской литературы «Лидове накладателстви» («Народное издательство») или филологического журнала «Чехо-словацкая русистика». В России же высказывалось недоверие по поводу западной ориентации Чехии и вступления страны в НАТО. Однако надо признать, что в последние двадцать лет чешско-русские взаимоотношения в сфере культуры намного менее обусловлены ментальными блокадами, внешним идеологическим нажимом и разного рода психопатологией.

Авториз. пер. с чешского Евгении Гланц

 

 

______________________________________

 

1) Благодарю всех, кто любезно помог мне составить эту ста-тью, — прежде всего, мою жену Евгению Юзефовну, а также Алексея Макарова, Габриэля Суперфина, Олега Ма-левича, Леонида Седова, Бориса Дубина, Гелену Гланцову, Майкла Рейманна, Галину Потапову, Вадима Буравцева.

2) Типичным в этом отношении является воспоминание Ла-заря Соломоновича Флейшмана: «...шофер такси заверил нас, что действия были предприняты с целью предотвра-щения нашествия Западной Германии.» (в письме автору от 07.09.2011).

3) Алейников В. Имя времени // НЛО. 1998. № 29. С. 225.

4) Сахаров А. Воспоминания. Том 1. М., 1996. С. 401.

5) Кондратович А. Новомирский дневник, 1967—1970. М., 1991. С. 344.

6) В качестве классического примера можно привести моно-графию Яна Пауэра (PauerJ. Prag 1968 — Der Einmarsch des Warschauer Paktes. Hintergrunde, Planung, Durchfuhrung. Bremen, 1995).

7) Актуальное состояние исследований на эту тему было представлено на 1300 страницах двухтомного сборника статей, посвященного сороковой годовщине оккупации, — «Пражская весна и международный кризис 1968 года» (Ste-fan Karner (Hrsg.). Prager Fruhling Das internationale Kri- senjahr 1968. Koln, 2008). Стефан Карнер участвовал также в двухтомном российском сборнике: «Пражская весна» и международный кризис 1968 года. Документы, Исследо-вания / С. Карнер, А. Чубарьян, Н. Томилина (сост.). М., 2010. На аналогичной концепции основан сборник иссле-дований по материалам конференции, проходившей осе-нью 2008 года в Институте славистики Российской акаде-мии наук, в котором рассматривается широкий спектр вопросов, связанных с так называемой Пражской весной (1968 год. Пражская весна (Историческая перспектива) / Отв. ред. Г.П. Мурашко. М.: РОССПЭН, 2010). Многие аспекты политического, биографического, культурного ха-рактера (эмиграция, заграничные акции, подход отдельных коммунистических партий и проч.) описываются также в тематических выпусках журналов 2008 года — например: Aus Politik und Zeitgeschichte, 13. Mai 2008. № 20; Histori- cum (Zeitschrift fur Geschichte) Winter 2007/2008. Fruhling 2008; Osteuropa. Juli 2008 (Das Enzym der Freiheit. 1968 und das halbierte Bewusstsein).

8) «Хроника текущих событий (XTC— первый в СССР неподцензурный правозащитный информационный бюл-летень (выходивший в самиздате в течение пятнадцати лет — c апреля 1968-го по 1983 год).

9) Истории людей, выступивших публично против оккупа-ции в странах советского блока, собраны в книге «За вашу и нашу свободу» (Hradilek A. Za vasi a nasi svobodu. Torst, Ustav pro studium totalitnich rezimu. Praha, 2010).

10) http://www.polit.ru/institutes/2008/09/02/people68_print. html (11. 04. 2011).

11) http://www.yabloko.ru/Publ/Articles/lukin-1.html (11.04. 2011).

12) Полное название: «Две тысячи слов, обращенных к рабо-чим, крестьянам, служащим, ученым, работникам искус-ства и всем прочим», манифест, автором которого был писатель Людвиг Вацулик.

13) Archiv Forschungsstelle Osteuropa an der Universitat Bre-men, Fond 78 (Sokirko).

14) Лакшин В. Последний акт // Дружба народов. 2003. № 5 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2003/5/la1.html 15.04. 2011).

15) Малевич О. Пешеход. Л., 1991. С. 29.

16) Виктория Александровна Каменская (1925—2001), жена Олега Малевича, богемистка, переводчица и поэтесса.

17) «Nem horsi bolest nez ta po uderu pritele./ Nezit a nedychat jak tankem pres dusi./ Kam uniknes z uzavreneho kruhu?/ Prostory se rozpadaji od vychodu, od jihu/ zadny rudy mak jen kratery na mezi.// At rikaji, ze driv nebo pozdeji/ (ach, cas neumi lecit!)/ zaroste plevelem i tato rana./ Cas je vsemocny, ale ne vseklamny:/ zpod lopatky trci rukojet» (Ка-менская В. Бесконечно малая. СПб., 2006. С. 26).

18) Бродский И., Уфлянд В. Форма времени. Том 1. Стихотво-рения. СПб., 1992. С. 218.

19) Kundera M. Introduction to a Variation // The New York Time Book Review. 6 January 1985; Бродский И. Почему Милан Кундера несправедлив к Достоевскому // Конти-нент. 1986. № 4.

20) Как писал Евтушенко: «Танки идут по соблазнам/ жить не во власти штампов. / Танки идут по солдатам, / сидя-щим внутри этих танков» (Евтушенко Е. Танки идут по Праге (1968) // Евтушенко Е. Первое собрание сочине-ний: В 8 т. Т. 3. СПб.: Нева, 2000. С. 276).

21) Ян Сатуновский (Яков Абрамович) (1913—1982), поэт, принадлежавший к лианозовской неофициальной школе. До перестройки публиковался исключительно в самиздате.

22) http://www.vavilon.ru/texts/satunovsky1-2.html (1.4.2011).

23) Новый мир. 1993. № 10.

24) Коржавин Н. Времена: Избранное. Koln: Possev Verlag, 1976. С. 220.

25) Шилов Л. 1968. Песни Булата Окуджавы. Мелодии и тексты. М., 1989. С. 59.

26) О восприятии песни (или его отсутствии) пишет Дмитрий Быков в своей монографии об Окуджаве. См.: Быков Д. Булат Окуджава. М., 2009. С. 555.

27) Письмо Олега Малевича автору от 30.4.2011.

28) В Союзе советских писателей, судя по сентябрьской днев-никовой записи Корнея Чуковского, призыв поддержать ввод войск не подписали литовец Эдуардас Межелайтис, Константин Симонов, Леонид Леонов и Александр Твар-довский. См.: Чуковский К.И. Дневник. 1901—1969. Том 2. М., 1996. С. 541.

29) Солженицын А. Бодался теленок с дубом. М., 1996. С. 215— 216.

30) Архив Исследовательского института Восточной Европы Бременского университета. Фонд 212 (Элизабет Маркштайн).

31) Там же.

32) Евтушенко Е. Волчий паспорт. М., 1998. С. 102.

33) Аксенов В. Всякий раз... // Наше наследие. Историко- культурный журнал. 2007. № 81—84. С. 102.

34) Коммерсант-власть. 2005. № 5 (608) (http://www.kommersant. ru/Doc/544964 (6.4.2011)).

35) Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 78— 85. Дополнительная информация цитируется по телефон-ному разговору автора с Л.А. Седовым, 12.4.2011.

36) Bethell N. Moscow writers «ashamed» // The Times. 1968. 11 Sept.

37) Чуковский К.И. Дневник. 1901 — 1969. Том 2. С. 541.

38) http://magazines.russ.ru/znamia/2009/10/ul12.html (30.4. 2011).

39) Письмо автору от 07.09.2011.

 

Версия для печати