ВСЕ НА ВЫБОРЫ
Хотя в идейном плане советский диссидент по–солженицынски
тяготеет к правому концу американского политического спектра, ввиду обломовского
склада своей натуры он не склонен голосовать вообще. А при соответствующем
стечении обстоятельств в нем легко может проснуться и подпольный человек
Достоевского.
Когда Рейгана выбирали в первый раз (1980 г.), я еще не
был американским гражданином, и вопрос о выборах носил для меня чисто академический
характер. Помню, однако, тогдашний разговор с одним из моих первых американских
менторов Джорджем Гибианом. Джордж, чешский эмигрант образца 1938 года,
успел в составе американской армии освобождать Чехословакию, а теперь уже
много лет заведовал корнелльской кафедрой русской литературы. Давно оставив
первую жену, он жил с более молодой и очень активной коллегой.
— Мне придется вместе с Карен голосовать за Картера, —
сказал он с извиняющейся улыбкой. — Но я надеюсь, что выберут Рейгана.
Так и случилось. А когда через четыре года Рейгана выбирали
на второй срок, я уже смог отдать ему свой голос. Чувство исполненного
долга смазывалось, однако, тем, что Ольга, с которой мы пошли голосовать,
была, как и большинство университетских коллег, сторонницей демократов,
и наши голоса взаимно уничтожились, так что с тем же успехом мы могли остаться
дома. Все же меня еще долго согревала мысль, что я повел себя принципиальнее
Джорджа и внес посильный вклад в победу над “империей зла”.
Следующие президентские выборы (1988 г.) мы с Ольгой по
указанным арифметическим соображениям благополучно пропустили, а в 1990-м
у меня был саббатикал. Я проводил его на стипендии в Национальном центре
гуманитарных исследований в Северной Каролине и потому чувствовал себя
свободным от необходимости голосовать — тем более что выборы были не президентские,
а парламентские и местные.
Квартиру я снимал в городке Чэпел Хилл, у супружеской
пары, из года в год сдававшей ее стипендиатам Центра. Хозяйку звали Мэрилин.
Это была седеющая, но моложавая и общительная дама, работавшая в администрации
Дюкского университета. Ее муж владел небольшим транспортным агентством
и возглавлял местное филармоническое общество, но в быту был человеком
незаметным. Отношения у нас сложились легкие, ненавязчивые, и все шло гладко,
пока на горизонте не замаячили выборы.
В тот год прогрессивная общественность Северной Каролины
решила вытряхнуть матерого реакционера Джесси Хелмса из его сенатского
кресла, начинавшего казаться пожизненным. В противовес ему демократы выдвинули
интеллигентного молодого негра, по фамилии, кажется, Гэнн. Полагая себя
совершенно непричастным к избирательной кампании, я следил за ней вполуха
— исключительно по радио в машине. Однако как–то раз Мэрилин, встреченная
около дома, заговорила о том, что и мне следует включиться в священное
дело борьбы против Хелмса, и пустила в ход модную в тот год формулу: “Shit
happens, but is it art?” На мои слова, что меня как калифорнийца это не
касается, она отвечала,
что это касается всех, что
открепиться от Калифорнии и зарегистрироваться для голосования в их штате
дело двух минут, и она завтра же отведет меня к соседке, занимающейся предвыборной
регистрацией. В ее речи не было ни малейшего перерыва, просвета, зазора
— допущения, что я могу держаться каких–то иных воззрений
или намерений, например, не голосовать вовсе. И хотя я всего лишь вежливо
кивал, получилось, что я как бы согласился.
Разумеется, ни к какой соседке я назавтра не пошел, но
мои надежды по–российски замотать это дело оказались напрасными. Мэрилин
в конце концов заставила меня посетить знакомую активистку, и я был внесен
в местный список избирателей. Свобода моя была таким образом несколько
урезана, но решающая ее часть оставалась все же при мне — я мог попросту
не пойти голосовать.
В день выборов, возвращаясь на машине из Центра, я оказался
около клуба при церкви, превращенного в избирательный участок, и неожиданно
для себя завернул туда. Почему? Я представил себе, как я подъезжаю к дому
и Мэрилин спрашивает, проголосовал ли я, и я либо честно говорю: “Нет”,
и тогда она предлагает отправиться вместе, либо говорю: “Да”, и, значит,
вру, как если бы все еще жил в Советском Союзе. Причем, в точности, как
там, агитаторшу интересует именно проголосовал ли я,
а
не за кого я отдал свой голос — этот вопрос ей не приходит в голову. О
таком ведь не принято спрашивать.
Это решило дело. Получив бюллетени (кажется, их было два
— один по выборам в конгресс, другой местный), я хотел было из республиканцев
проголосовать за одного только Хелмса, а в остальном поддержать демократов
(предпочтительных в том, что касается местного самоуправления), но потом
махнул рукой, назло Мэрилин вычеркнул их всех и испытал чувство глубокого
удовлетворения.
Мэрилин действительно спросила меня, проголосовал ли я,
и я с чистой совестью сказал, что да; дальнейших вопросов не последовало.
Не рассказал я о своем гражданском подвиге и вскоре приехавшей навестить
меня Ольге. Это меня немного смущало, несмотря на мысленное оправдание,
что у нас с ней и без того проблем хватает. По крайней мере, говорил я
себе, я оказался свободнее Джорджа, да и голосование–то, в конце концов,
тайное.
В тот раз Джесси Хелмс прошел в сенат небольшим числом
голосов. Побеждал он — уже без моей помощи — и на всех последующих выборах
и сейчас в составе республиканского большинства возглавляет сенатскую комиссию
по иностранным делам. Когда я вижу его на телеэкране, я исполняюсь законной
гордости. Не то чтобы он мне нравился, но это один из тех случаев, где
я, как говорится,
made a difference.
Ну, и каприз свой показал.
