Судьбе
Табаку лиши меня и крова,
Хочешь, накажи еще лютей,
Но, наказывая, пожалей:
Из того я племени смурного,
Я из тех, кто собственное слово
Любит больше собственных детей.
А оно, подкидыш мой небесный,
В детстве так болело тяжело!
Я его выхаживала в тесной
Комнате бумагою компрессной,
А его на улицу влекло.
И теперь оно меня не любит,
Никогда меня не приголубит, —
Слишком долго взаперти росло.
Я зову его, — оно не слышит.
Только чувствую – живет и дышит
Мне в глаза, словно туман в стекло.
Оттого-то на сетчатке пленка,
И почти не вижу ничего, —
Ни сентябрьской кисти мастерство,
Ни апрельской акварели тонкой,
Пепельницу путаю с солонкой...
Слово и болезненней ребенка,
И неблагодарнее его.
1987, № 9
