Мстительное легкомыслие или легкомысленная мстительность.

                  Невольник «Моготы», или кризис среднего возраста.

 

Особенности обсуждения романа.

Автор совершает двойной подвиг.

Первый: в смутное, невразумительное время пишет эпическое произведение.  В условиях  современной жизни, рассчитанной на создание и потребление ситуативных хитов-однодневок (не случайны шутовские, подмигивающие вещицы: «гарики» Губермана, произведения из одной строчки Вишневского, выдвижение на передний план  песенных поэтов Рубальской, Резника, Дербенева, Танича, а также одноразовых романов Марининой, Донцовой и т.п.), тоска по эпической мощи, масштабам вечности  выплеснулась в произведении Берязева, которое кажется на фоне популярной литературы таким избыточным и несвоевременным, громоздким, анахронистичным.

Второй подвиг: Берязев  выносит свой роман на обсуждение. Кто из присутствующих не поостерегся бы от этого! Подставляться под публичные удары и щипки всех или пусть только избранных желающих – мужественный поступок. Тем более что он и  сам вряд ли рассчитывает на лавровые венки, туши и салюты, сознавая слабости, изъяны. Да и, надо признать, литературный народ шарахается от «Моготы», как черт от ладана.  Странная и страшная получилась вещь. Но все-таки внимание, участие, неподдельный интерес – вот главное, чего не хватает любому автору. Не говоря уже о любви.   

    Произведение носит экспериментальный характер. Не только в плане экспериментирования с языком для выражения смутных интуиций. Но и одновременно  - с самим собой. Ведь человек – это система фраз (К. Самгин). Как у Пушкина, «я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу». В ком это в «тебе»? Да в себе самом! Так и Берязев, декларируя решение одних задач, решает на самом деле другие: в себе ищет смысла, достигнув акме. Невольно собственные экзистенциальные коллизии инсценирует в романе. Решает тем самым проблему автономии собственной воли, выражающейся в каком-то судорожном, местами нелепом тексте.

   Творчество вообще, как минное поле. Берязев проделывает проход через него. Куда?  Зачем? Или это движение с риском для жизни, если наступишь на языковую мину, – самоцель. «Все, все, что гибелью грозит для сердца смертного таит…».  Впрочем искусство вообще – это экспериментирование с возможным человеком, моделирование и представление его.

    Берязеву ранее удавались ориенталистские, созерцательные вещи, где, как в эпосе вообще, можно было отстраненно изображать (лепить, формировать, конструировать) дела давно минувших дней. Я слабо разбираюсь в этом. Но эпос требует дистанции и отчужденности. В эпосе нет индивидуальности.   Если и были проекции автором самого себя в чуждый материал, они почти не заметны. Кокетство. Эпос – детство человечества. Отчего ж не поиграть в хана, в гунна, воспроизвести реквизит. Но когда эпические приемы переносятся в область современного быта (совершенно другой материал: можно ли быть эпическим героем, сидя на унитазе, или наблюдая акт измены собственной жены через замочную скважину), возникает комический эффект, пародия.  В современную эпоху между автором и предметом эпической дистанции нет. Ее, конечно, можно искусственно построить. Раз нельзя отстраниться во времени-пространстве эпическом, которое вообще трансцендентно по отношению к историческому – правомерно сделать это в пространстве географическом и культурном, избрав, например, маргинальные по отношению к нашей мирской и светской жизни предметы: монастырь, или далекую от столичного  Новосибирска деревеньку (?) Могочино. Монастырь, строящийся храм и деревенька – это в какой-то мере уже другие миры, переместиться в которые из нашего, по-видимому, невозможно без преображения (трансформации), аналогичного тому, которое пережил Пушкин в «Пророке». Если, конечно, не взглянуть на них этнографически, как в предваряющем роман очерке.

Павел же, Анна и другие (и, вероятно, сам автор), переместившись в эпический хронотоп, остались теми же самыми. Можно ли себе представить эпического героя, который бы вел себя так грубо, откровенно по-хамски, усматривая конкурентов в итальянских художниках Ренессанса («жаба съест» с. 50), и в то же время млел от лицезрения пеньюаров, лифов белейших (?), бикини, как заурядный слюнявый сексуальный фетишист? Сомневаюсь. Отсюда и комическое (пародийное) проступает, просачивается сквозь суровые трагические аксессуары и декорации. Хотел ли этого автор, которого и Ульянина упрекнула в «слащавости» некоторых «любовных сцен»? Ловлю себя на том, что как-то не могу всерьез относиться к коллизиям, к сюжетным моментам  романа, где речь заходит о нечистой силе, где Анна, все-таки окончившая вуз, говорит, как забитая крепостная, пугается почему-то картины и кликушествует и т.п. (см. с. 46 – 47). Сплошные придурки все. И Иоанн, и остальные.  Обсуждать это рука не поднимается. Хотя мысль о тайном постриге, как это сделал в конце жизни К. Леонтьев, посещает…

    Средство спасения в данной ситуации (точнее - средство спасения самой ситуации романа) - ирония, отличаемая от шутливого, дурашливого, заниженного, даже грубого тона, обнаруживающего панический страх, к которому «прибегает» автор. Отсюда истеричность, невозможная в эпическом контексте, некоторых мест, Она (ирония) не позволит впасть в ложный  пафос. И еще кто-то, кажется, Чистяков или Врубель рекомендовали писать на самую фантастическую тему с живой и самой обыденной детали… Денисенко, вот мастер исполнения этого приема! Нет, кажется, в самом романе, а не авторских отступлениях, где как раз дух подлинности имеется, ни одной конкретной «живой» вещи. А изощренное в техническом плане описание художественного процесса: «изготовление» Лаокоона (из чего Бог послал) не достоверно, искусственно. Творческий компонент, спонтанность отсутствует у Павла. Верю в его коммерческую жилку, а в творческих возможностях сомневаюсь. Это не Сергей, а скорее Данила Меньшиков, безусловно, вульгаризированный и поселившийся в Тьмутаракани сибирской. Тут бы мистики-то и добавить, а не во время застолья пускать призрака. Да и смысла в обращении к этому языческому персонажу не представлено. Зачем вообще он? Ни герой, ни автор не знают «зачем». И еще. Чем, например, мрамор хуже для воплощения эклектической конструкции, конгломерата железяк, троса, деревяшек?  Чем созвучен этот задушенный змеями Посейдона жрец с сыновьями современности? Это надо было автору развить (может быть, в форме развернутого примечания), а не оставлять, не взваливать это  самое трудное на голову читателя.

     А вообще (боюсь потерять мысль сбоку)  есть простой прием определения качества художественной достоверности произведения: понимаешь или нет героев, уважаешь или нет, интересно с ними или нет. К эпическим персонажам подобное отношение запанибрата, безусловно, не подходит. Пьер Безухов, Владимир Ленский, Евгений Онегин, Сильвио и Макар Алексеевич Девушкин, Николай Всеволодович, Парфен Рогожин. Они изображаются не сыплющими именами и понятиями, про инь и янь не говорят, когда половой акт описывают, а мне с ними интересно. И им, уверен, тоже было бы не скучно со мной. Герои же «Моготы» мне не интересны. Не представляю, о чем бы я говорил с Павлом или Анной. Они пустые. Нет умных разговоров, нет проблем. Мне кажется: герои должны быть умнее автора. Так у Пушкина, у Достоевского. Какими нелепыми они были в жизни! 

Все события  жизни героев «Моготы» изложены репортажно, телеграфным стилем. Как в служебной характеристике. Что  за художник Павел? А упоминаемые Берязевым Эрнст Неизвестный и Вадим Сидур мне мало интересны как скульпторы по большому счету. Поверхностные и политизированные. Но в мастерском очерке «Хождение в обитель Иоанна» все интересны и всё интересно. Язык другой. Снайперская точность в изображении.

  В романе намечаются, не полностью реализуясь, как в культуре вообще, 3 смысловых и ценностных центра: храм (духовный космос, оплот совести) – замок (личностный космос, оплот чести) – город, деревня (социально-бытовой космос, заземленный). Соответственно, для первого – совесть, для второго – честь, для третьего – польза, кооперация. Они зачастую не выражены в географическом пространстве. Между Богом и бытом в нашей жизни и в романе пропасть: нет связи. Чтобы быть совестливым – иди в монастырь, разорвав связь с миром. Чтобы успешно жить, забудь о совести. Чего нет в романе? Чести.

Самостоянье человека не на Боге, не на выгоде, а на чести. Народ честной. Суд честной и Божий. Ирония возникает в связи с сознанием качественного различия между Божьим и честным. А не Божьим и корыстным (сатанинским). На Бога надейся, но сам не плошай. Не плошай – не в смысле практичности, а чести. Честь смолоду береги. Чести нет ни у Павла, ни у Анны. И другие персонажи??? Все игрушки обстоятельств. Все фигуры,  или игроки. Все хамы или … Автор исходит из бинарной оппозиции, не предполагая существования более сложных форм жизни Почему? Честь предполагает жесткое различение того, о чем говорить можно и говорить нельзя. Улыбка сатира у Порфирия. Для человека чести вмешательство в частную жизнь невозможно. Пушкин. Автономия индивидуальной воли (т.е. относительная независимость от воли Божией и собственного произвола) делает индивида личностью. Надо это подробнее расписать. Не прав или, к сожалению, лишь в ограниченном смысле  прав В. Непомнящий  «Русская картина мира в целом своем покоится, - пишет он, - невзирая на все наши идеологические и духовные катаклизмы, уклонения и падения - на глубоком до полузабвения знании о том, что история рода человеческого началась с греха и полна греха, что это история падшего мира, но что человек предназначен для иного, и что «душа человека раздвоена» со времени грехопадения на «земное», падшее  и «небесное», идеальное; что истинная жизнь не здесь, не в «мире мнимых значений»; и что за все деяния, в том числе и в слове, надо будет дать ответ перед той истинной Жизнью» [1]. «И на этом знании, что мир наш - падший, стоит «своеобразие» русской духовности с ее отсчетом ценностей от идеала, от неба - тогда как в остальном христианском мире действителен в основном отсчет от интереса, от земли, событие грехопадения осталось в церковной  догматике, а практика нацелена к возобновлению, реконструкции рая на земле - как будто ничего не случилось»[2]. В. Непомнящий не учитывает надстраивания мира представления над миром воли (ее двоякой определенности). Русской философией метафизический бунт, идущий от Канта через Шопенгауэра к Ницше, остался не ассимилирован…

     Как анализировать произведение? Это можно делать, руководствуясь различными мотивами. Например, выяснять, как в нем отразился волей или неволей сам автор. То есть произведение в данном случае выступит как источник для изучения автора и будет рассматриваться в качестве его автопортрета. Могота как проекция «внутреннего мира» В. Берязева. Все персонажи – двойники автора. Можно подходить к произведению, как к полотну, отражающему, изображающему реальность. Например, Россию или мир в целом в 90-е годы ХХ века. Мотив бегства, натуралистического эскейпизма, ренессанс мистических практик в контексте цивилизационных игр.  Одним из вариантов исследования продуктов литературного творчества будет изучение того, как произведение влияет на читателя. Какие впечатления у него вызывает. Лечит, грубо говоря, или калечит его. В том и другом и в третьем случае произведение будет играть роль материала, объекта или субъекта, обращение к которому прояснят что-то другое: личность автора, реальность или читателя. Конечно, произведение выступает еще как особый организм, который может быть понят только из себя самого. Чаще всего исследователь (или критик) невольно охватывает своим анализом все перечисленные аспекты произведения. 

Данное произведение - живой организм (главное свидетельство одаренности автора), уродливый (уродливый или прекрасный по отношению к чему?), но сильный и стойкий… Подвал или погреб души автора. Чердак, или небо Берязева? Нет! Рационально пока обосновать не могу, но чувствую это живой организм, но уродливый и благодаря этому правдивый[3]. Уродство – объективная характеристика, а не результат произвола индивидуального субъекта.

   Странное впечатление  оставляют внешние реквизиты произведения В. Берязева. Автор определяет его жанр, называя романом. Роман в «Энциклопедическом словаре» характеризуется как  «эпическое произведение большой  формы, в котором повествование сосредоточено на судьбах отдельной личности  в ее отношении к окружающему миру, на становлении, развитии ее характера и  самосознания ( курсив и полужирное выделение наши. – А.С.). Роман - эпос нового времени; в отличие от народного эпоса,  где индивид и народная душа нераздельны, в романе жизнь личности и  общественная жизнь предстают как относительно самостоятельные; но  "частная", внутренняя жизнь индивида раскрывается в нем "эпопейно", т. е.  с выявлением ее общезначимого и общественного смысла. Типичная романная  ситуация - столкновение в герое нравственного и человеческого  (личностного) с природной и социальной необходимостью». Как отмечается в Литературной энциклопедии, роман – это «…повествование сосредоточено на судьбе отдельной личности, на процессе становления и развития ее характера и самосознания (…) Он не просто изображает частную жизнь…, но осваивает ее как бы эпопейно, т.е. открывая в ней общий, субстанциональный смысл, тотальное отношение человека и мира…».  Соответствует ли жанровым требованиям «Могота»? Нет, но это и неважно. Автор волен делать что хочет. Мог же Н.В. Гоголь назвать «Мертвые души» поэмой. С тех пор литературоведы мучаются, пытаясь обосновать этот в общем-то произвольный поступок автора… Хозяин-барин!

Нов «Моготе» нет частной жизни, она едва-едва намечается, репортажно, но должна занимать главное место. Это впрочем одна из бед России. Поэтому все неустойчивое. Самое главное пропущено. А не главное то, как лебеда и крапива разрослись пустоцветом. В «Моготе» нет ни начала,  ни конца, нет судьбы? Или есть? Подумать. Согрешила Анна раз, честью девичьей поплатилась, согрешишь и во второй, и в третий. Раз только… еще много-много раз. Чем ей картина так уж не понравилась, чем  испугала? В конце 4 части, когда Анна «рушится», с картины исчезает («мертвец испарился») паромщик без головы (с. 148). Почему? Сильный, но немотивированный ход. Паромщик – аллегория России, которая обречена на безголовость, начиная с призвания варягов и кончая невменяемым Лениным и кремлевскими склеротическим старцами?

    Кроме того, произведение определяется В. Берязевым и тематически – это роман о любви. Следовательно, читатель получает с самого начала установку и соответственно начинает ждать становления и развития характера и самосознания отдельной личности в процесс столкновения ее с природной и социальной необходимостью в формах любовной коллизии. Кто является этой личностью?  Чья любовь является предметом в романе? Трудно ответить однозначно. Павла, Анны (или беса)? А, может быть, автора?  Здесь нет ни становления, ни движения. Какой-то холостой ход, имитация движения, но искренняя, страстная, предполагающая самопожертвование. Страшно представить, как жил Берязев, когда писал или сооружал это причудливое и одновременно неуклюжее и зловещее здание. Ведь за 7 лет много было возможностей для рефлексии, автор вправе был задать себе вопросы и о романе, и о любви. Автор спасает произведение своими отступлениями и одновременно превращает в пародию, поскольку с высоты собственной мудрости вынужден опускаться до уровня своих нелепых персонажей. При этом, как только требуется действие - он в кусты ассоциаций. И это самое лучшее, интонационно верное в романе.

     Непонятные, не переваренные выражения «в   горниле культур» (с. 33), «из таланта – всецело возникал» (с. 32) «ледвяного дара» (с. 31).

    О «Моготе» уже начали судить-рядить в средствах массовой информации. Слухи по городу бродят. Еще бы роман в стихах да еще, как обозначено в подзаголовке и о любви! Не часто в истории отечественной литературы такое случается. Событие в культурной, литературной жизни города. Тем более автор лицо  весьма известное. Спрашиваешь знакомых (друзей и недругов В. Берязева). Большинство уходит от ответа, однозначного представления о произведении, кажется,  нет. Об абсолютно негативных оценках говорить нет смысла. У романа явно другая, более сложная судьба, нежели у «Псковского десанта». Или мы еще просто не готовы для его понимания.

     Можно было бы не откликаться на заметку «Русская жизнь плохо рифмуется», где известная журналистка и романистка так поспешно предвзято, непринужденно и походя вытерла ноги об творение не менее известного писателя и литературного деятеля Сибири В.А. Берязева. Какое нам дело, казалось бы, до чужих культурных игр. Так скучно жить на этом свете, что поневоле все средства хороши для того, чтобы вырвать потенциального читателя из-под пресса рекламы пива и т.п. Какую рекламу сделала автор пасквиля В. Берязеву! Тем более что подчеркнуто, с гордостью сообщила:  текст существует будучи изданным только в 44 экземплярах. И заполучить ей один из них было нелегким делом. Знал бы Берязев, ни за что бы не подарил. Хотя говорит, что буквально вырван был у него из рук экземпляр книжки данной литературной дамочкой.

  И. Ульяниной, судя по всему, не пилось, не елося и - не прочитать, как в известной частушке - написать про «Моготу» хотелося. А может быть, между ними сговор тайный существует? По-видимому, все-таки нет. В противном случае не должна бы Ульянина И. допустить непростительные для «интеллектуалки», роль которой она до сих пор вроде бы успешно исполняла, в своей заметке ляпы. Или это детали сценария дьявольского, плана, который еще не осуществлен, поэтому мало понятен? Переврала название неоконченного романа в стихах Б.Л. Пастернака «Спекторский». Или для нее, как для миллионов наших сограждан, все равно, что «Сперанский», что «Спекторский», поскольку она его в погоне за плотскими наслаждениями на отечественных и турецких берегах не читала. Точно также автор пасквиля не различает – не женское это дело – верховье и низовье реки, поэтому Могочино перемещает с севера  на юг, с низовья в верховье. Хотя уж верх и низ-то различать нормальный человек должен? Понятно, когда смотришь на карту, река течет на север, а север находится вверху, поэтому и помещается место действия романа в верховья реки. Также И. Ульянина милостиво простирает тайгу от Могочина до самого ледовитого океана. Про лесотундру и тундру в школе не научили бедную романистку. Впрочем, казалось бы, у самого автора об этом прямо написано «За Могочино – тайга до самого Ледовитого моря» (с. 6) Но автор не при чем, он не виноват, у него заполнение пространства между поселком и океаном тайгой – метафора.Так же перепутала в своей заметке по небрежности журналистка отца Серафима и отрока Вадима, приписав слова последнего первому (с. 21 – 22). Хотя уж корректоры-то в газете должны не только мышей, но и блох ловить, кажется. Тут правда уже не о блохах и мышах – о слонах надо говорить. Или я не прав? Но в любом случае нет резона В. Берязеву и самой И. Ульяниной выставлять себя в смешном и жалком виде. И все-таки видимо у последней эти резоны и расчеты есть. Уж не любви, так хоть жалости она, безусловно, заслуживает за такое беспомощное выражение неприязни к автору «Моготы».   Также, наверное, не стоит задумываться о причинах этой неприязни или ненависти, питаемой успешной журналисткой к не менее успешному писателю. Зачем рыться в прошлом, выясняя, чем неугодны стали Ульяниной и журнал «Сибирские огни», и один из его кормчих В.А. Берязев. Все лежит на поверхности. Не хотят печатать произведения журналистки сотрудники этого высокопоставленного издания, хоть убей.

«Ведь нет ничего банальнее, - делает блистательный вывод Ульянина в конце своей статейки, - чем борьба добра со злом, которая происходит ежеминутно». Поверьте, врет журналистка: в ней-то никакой борьбы уже нет давно, зло уже победило и отпраздновало свой триумф. И представление этой борьбы как банальной – подлинное свидетельство отмеченной победы зла. В романах Ульяниной, если не различать позиции автора и героев, а они у нее совпадают, главный мотив поведения: не духовный подвиг, не творческие искания, не дети… только жажда наслаждения и богатства. Точнее, все персонажи стремятся к одному: к совокуплению в роскошных обстоятельствах (интерьерах) и с брутальными партнерами. Романистка вполне солидарна с Киркоровым, Б. Моисеевым и др., провозгласившими с экранов телевидения: «Самое главное в жизни человека – это секс! Нет ничего выше и лучше секса!». Но, если учесть, что все-таки высшие достижения культуры и религии основаны на  позитивных результатах подавления человеческой сексуальности,  провозглашение последней в качестве высшей ценности и произвольное ее выражение исключает возможность для творчества. Следовательно, означает неизбежную культурную смерть. Культура же и воспроизводит себя, и трансцендирует  только благодаря творчеству. И еще одну претензию Ульяниной к «господину» Берязеву и его произведению следует отметить. «Отнесись он, - пишет журналистка, исходя из своего писательского опыта, - к материалу легче, и его роман, по крайней мере, обрел бы как минимум читабельность». Легче, проще, веселее – вот необходимые средства упаковки популярных произведений и привлечения читательской массы. Но не хочет воспользоваться советом господин Берязев.  

Но с другой стороны – монастырь это ведь тоже не выход. И «творческие» поиски Павла – суета сует, имитация.  Это тоже тупик, вырождение духовное.

    Герои романа Берязева по внешним признакам ведут себя почему-то иначе, нежели успешные герои Ульяниной. Один строит храм. Другой пишет картины и ваяет. Третий охвачен не жаждой наслаждения, а жаждой искупления греха убийства, который он совершил, выполняя воинский долг в Чечне… И богаты они не сексуальными достижениями. И это непостижимо для Ульяниной. А сексом занимается (хотя это называется у супругов иначе) не муж, занятый, по свидетельству Берязева, осуществлением творческих планов, а бес (его темная половина) с женой художника, воплотившись в соответствующий образ. Точнее – уподобившийся. Женский персонаж пустой. С одной стороны, суеверная и забитая… С другой – бурные эротические переживания  героини перед зеркалом, а всего-то 2 дня минуло, как с мужем рассталась.  Сучка похотливая. Зеркало в культуре. Любвеобильность. Но что-то все же не так. Приемы ходульные, не изобретенные автором. Но эффект новизны создает косвенный казалось бы фактор – язык. Все положительные герои производят отвратительное впечатление. Я не думаю, что автор это специально делал и сделал. Это сделал язык как творец подлинный всего сущего.

    В.А. Берязев, конечно, сам подставился, сам взвалил на себя старомодный и от этого еще более тяжелый крест реанимации жанра крупной стихотворной формы. В данном случае - романа в стихах. После кончины А.Т. Твардовского попытки упомянутых Ульяниной В. Федорова, Е. Исаева сделать достойное вряд ли можно считать успешными.  Его хотя бы уважать за подвиг такой ответственной и неблагодарной работы, так нет оплевать и облаять хочет публицистка, не вникнув, не прочитав. Не прошло, кажется, и недели, как опубликован роман, а статейку уже накропало ее блудливое нетерпеливое перышко. Нет чтобы подождать: сравнить первые впечатления со вторыми и третьими. Ведь никто не гонит вроде бы. Нет нужды заниматься журналистской поденщиной и выполнять заказы заинтересованных лиц, желающих сохранить инкогнито.

Над романом работа шла более 7 лет. Работа шла рывками. Автор рисковал публиковать главы как отдельные самостоятельные произведения. Умолкал на годы, затем вновь лихорадочно штурмовал бастионы языка.

    Произведение состоит из 3 частей. Первая - «Хождение в обитель отца Иоанна» - представляет собой очерк или эссе, рассказывающий о строительстве монастыря в селе Могочино. Вот где есть все, что нужно. Вторая часть – собственно роман в стихах. Написан он тяжелым трехстопным и двустопным анапестом, которые чередуются. Вторая строчка короче на стопу, поэтому эффект прихрамывания, ковыляния.  Это как идти одновременно по тротуару и проезжей части. Идешь нараскоряку, и шаги разной величины. Утомляешься очень быстро физически. Вкрапления других форм не спасают. Третья часть – «необязательное дополнение» уже совершенно иная по жанру вещь. Это пьеса. Нет в романе характера в процессе становления, развития.   Но огромная масса слов кажется произведенной от «моготы». Слова-матки.

     Есть особые слова, обладающие  жуткой отрицательной энергетикой. Могота – не работа, а имитация и ломота, и немощь как мощь. То есть немощь обладающая мощной силой воздействия, сила, заражающая бессилием. И творчество темного, злого. Хронотоп, где все движется наоборот. Вкривь и вкось, не по-людски. Страна дураков. Слово пленяет автора, манипулирует им. Как черная метка в руке обрекает на творческую даже не гибель, а чернуху. Слово «могота» это не просто слово, имя, топоним. Подлинный поэт реализует идею Лао Цзы возвращения словам первоначальных значений и смыслов. Слово задает, инициирует далее особый нарочито грубый, псевдонародный язык, интонации развязные. Это отмечено и Ульяниной, которая по своей необразованности восприняла это негативное чисто инстинктивно. Но приняла за дефект автора. Увидела недостаток, за который ответственен автор. Как-то после живого языка 1 части охватывает неудобство и беспокойство во второй. Язык, чем дальше движется повествование, становится все более искусственным, неорганичным, вычурным. Прозаическая часть написана очень цепко и точно. Хотя и начало собственно  «Моготы», где про Ваню-Иоанна развивается по-простому. Напоминает интонационно Ершова. Далее как бы народный язык соседствует с жаргоном, литературно-художественной, научно-философской лексикой. Эклектический стиль. Нельзя же ведь реализовать попытку пересказать сложные вещи как бы по-простому… Одному только В. Пелевину, кажется, это удавалось. По моим наблюдениям в «Чапаеве и Пустоте». Текст насыщен странной лексикой: «молоньёю», «нехай» (130) «ишшо, отродясь» (50), «ехай, дён» (48), «раздербанить, коль, сколь, ко (вместо «к»), беспартейна,  на энтом, понеслася, молися, угнездилася, сошлися, чрез, заранье (с.82), матерьяльного, задарма,  задаром,  стал быть», "во времечко оно», «житуха». «Нема» в смысле нет (с. 150). Откуда все это «богатство»? Мысли, чувства ведь не выражаются нейтральными словами, а существуют в словах. В плохих словах и мыслей и чувств добрых, прекрасных не может быть.

Геомагнитные аномалии, плохие места, геопатогенные зоны выделяются не совсем корректно. Все события в мире  в конечном счете суть языковые явления. Слово – творец всего сущего, поскольку вещи, с одной стороны, и чувства, с другой, производны от слова, от текста. Дурное слово «могота» из себя генерирует языковой морок, морокотовая бездна генерирующая языковых уродов. Автор – невольник Моготы. Как Толстой хотел одно, а получилось вследствие победы языковой стихии над индивидуальными претензиями  евклидовского ума  другое. Хотел осудить индивид - оправдал Бог?

Анну (не случайно совпадение, надо бы у Б. Хигира посмотреть про это имя) а осуждаемое оказалось сильнее осуждающего. Но это не значит, что это блядское существование оправдано. Монастырь и т.п. уроды: Павел превратился в  чудовище. Откуда он вдруг сокрушенный любовью стал (с. 147). Анна в похотливое существо. Она хотела и получила. Всего 2 дня без мужа и с ума сошла. Роль зеркала. Порядочная русская женщина не может вообще в него часто смотреть, а тем более нагишом себя в нем созерцать.

Явно здесь не чувство меры изменяет автору, а стихия народного черного слова выплескивается через индивидуальность автора, бесовщина, когда у него вдруг «Гоголь щерится» (113). А ведь есть в самом деле что-то страшное в фигуре Николая Васильевича. Постника, девственника. Угадал он это. Вслед за В.В. Розановым. Возникает вопрос: «Зачем? Ведь на таком языке никто не говорит. Я сначала думал: какими же соображениями обусловлена операция по насыщению подобной лексикой текста? Почему я не понимаю необходимости? Но автор невольник «Моготы».  А «Могота» — дурное, заколдованное, нечистое место. Вербальный хронотоп, обладающий субъектностью и отрицательной энергетикой. Ведь храмы сооружали не только в благоприятных местах, но и наоборот, с целью оздоравливания гиблого места.

    Кроме того, я все не мог понять, в чем дело: после нескольких минут чтения «Моготы» ухудшается самочувствие. Лишний раз получаешь подтверждение: поэзия (и искусство) обладает лечебным эффектом или наоборот — слова могут сделать больным, даже убить. Когда на одной странице «грим на мерзости тленья, по-змеиному, изуродуй, изрань, извращенье, блядская жизнь, бесовское сальдо». ( с. 160) Или в другом месте «из тебя извлекают дерьмо, как из адовой пасти. Это корчится в жилах Содом и клубится Гоморра, это бреда ползучего ком желтый сок мухомора» (с. 86). От слов таких буквально становится худо. Нельзя их в концентрированном виде употреблять: опасно для жизни. Правила гигиены. И автор сам понимает это и отключает преспокойно весь мир в его адской звукописи, льющейся из автомобильного приемника: «гной, агонию, ругань» (с. 88). Но читатель-то не имеет такой возможности и продирается дальше. Автор обратил бы внимание, каким высоким языком написана Библия. А ведь там речь идет о событиях вовсе не пасторальных и не идиллических. В этой связи хотелось бы затронуть проблему воздействия вообще произведений искусства на потребителей.

    Наслаждение художественным творчеством, как отмечается в теоретической литературе, и это стало общим местом, достигает своего кульминационного пункта, когда мы почти задыхаемся от напряжения, когда волосы встают дыбом от страха, когда непроизвольно льются слезы сострадания и сочувствия. Все это ощущения, которых мы избегаем в жизни и странным образом ищем в искусстве. Почему? Действие этих аффектов, очевидно, совсем иное, когда они исходят из произведений искусства, и это эстетическое изменение действия аффекта от мучительного к приносящему наслаждение является проблемой, решение которой может быть дано только при помощи анализа бессознательной душевной жизни. Роман как опыт психоанализа автора. Но в данном случае не хочется  вновь погружаться в роман. Требуется волевое усилие. Черное наслаждение. Эротический эффект.

 На первый взгляд, никакой истории и романа о любви нет. Нельзя же общежитский тривиальный соблазн с «Алиготе», представленный автором одной или двумя строчками, считать зачином разворачивающейся драмы любви. Мало ли кто и когда под влиянием алкоголя может оказаться в одной постели: дело молодое… Что-то, наверное, случилось там в общежитии у Павла и Анны. Но автор об этом ни гу-гу. И вообще о любви. Ожидаешь развитие чувства у персонажей, которые, если… должны дополнять друг друга. Ведь любовь стремление восполнить себя, вернуть утраченную полноту в телесном, душевном и духовном измерениях. Но в мире опыта мы от одной формы частичности переходим к другой. И так до бесконечности. Утраченную полноту, которой взыскуем, так и не обретаем.

А зачем вообще Павлу Анна?  В чем она его дополняет и восполняет? Он бесшабашный и удачливый, как Буслаев Василий. А она за порогом студенческой юности уже о кавалерах с выпивкой не помышляет, стала кроткая, богомольная. Ведь художник всегда одинок. И женщина нужна ему как постоянное живое существо в интерьере. А ее Павел, судя по тексту, даже и в качестве бесплатной натурщицы не использует. Нигде автор об этом не сказал ни слова.  Какие скудные сведения о ней. Суеверная. Не верится, чтобы девушка, прошедшая общежитие и романтические приключения с «Алиготе», была такой двойственной. Воцерковленность и похоть с зеркалом, в которое порядочные русские женщины должны были пореже смотреться. Это ведь только отрицательные персонажи к зеркалу обращаются часто. У Пушкина, например, в сказке о мертвой царевне. Как дело-то было. Воспоминание автора о студенческой юности.

 «Но, однако же, Алиготе в стенах женского клуба возымело живящий эффект, тут и гости поспели. (…) Тяжело  Ане веки поднять (с похмелья голова болит что ли или от стыда?) – все пропало!  А, когда наконец рассвело, кто – в объятиях Павла?» (с. 95) Потом вдруг выясняется, что Анна уже жена Павла и ведет его домашнее хозяйство в Моготе. Что было между двумя событиями: знакомство, и сразу семейная жизнь без намека на детей.

        Почему? Где она, любовь?  Где история любви Павла и Анны? Детали, динамика, мелочи и мелодия их отношений? Нет ничего. Только монологи автора. Кстати это самые сильные куски произведения. Панорамные зарисовки, пейзажи, натюрморты, куски батальные, связанные с воспоминаниями Михаила и Порфирия. Быть может, смысл подзаголовка в другом. О любви христианской, о любви к земле, к жизни. О любви к Родине не идет речь. Еще раз: лучшие куски «Моготы»– это отступления. И лирические, и эпические, и батальные…

О Михаиле, о Иоанне, о Порфирии,  даже о паромщике мы знаем больше, чем о Павле и Анне. Где о художнике? Где об Анне? Какую жизнь она ведет вдали от шума городского после вуза? Ничего об этом автор не сообщает. Уж если о Пушкине вспоминает автор, за него прячется, обратил бы внимание на то, как много Пушкин рассказал о своих героях в «Онегине». Как меняются они (в том числе и сам автор) в ходе романного действия. Почему молчит автор, хотя просится все это на страницы. Боится проговориться о собственной семейной жизни.

«Что за угрюмая напасть. Не умеет любить и стремится к власти?» ( с. 45)

       Причина появления беса - картина, написанная Павлом. Главный источник всего – творческий акт. Но творческий ли он? И его отношение к призраку. Она, казалось бы, должна нейтрализовать призрака. Призрак погибшего и бес: как они могут быть связаны? За что наказаны Павел и Анна? За то, что мало внимания друг другу уделяли? Или что картины и скульптуры такие поверхностные создавал? Бес-то всегда в тебе. Посредством картины избавляешься от него. Или болезнь Анны – плата за вдохновение. Сомнительное по вкусовым особенностям описание любовных игр с бесом?  Откуда ребенок взялся? Это неродившийся ребенок Анны и Павла.

       Какой художник Павел? Где учился? Из описаний сотворения из подручного материала (корневищ, металлических конструкций, бухты ржавого троса) его скульптурной группы и картины не ясно, талантлив ли вообще он. Судя по тому, что он хватается за уже использованные и лежащие на поверхности сюжеты и темы, не очень. Важно ведь не быть современным, а быть вечным. Кто гонится за современностью, тот отпадает от вечности. Зачем ваяет гибнущего Лаокоона? Что за картина с безголовым кормщиком? А что в ней плохого, антихристианского? Разве мало христианских полотен и фресок навеяны сценами Ветхого и Нового завета. Одна только тысячекратно изображенная Юдифь с отрубленной головой вождя филистимлян Олоферна чего-то ведь стоит. А знаменитая Саломея? Сколько насилия в библейской истории и мифологии – вечных источниках искусства. Аналогия между паромщиком и Хароном представляется слабой. Ведь Харон возит только в одну сторону. Павел производит отвратительное впечатление. Языком – знакомые художники говорят не так. Чем паромщик отличается от машиниста в поезде или шофера?

«Кто ж пронзает меня, как копьем?! Чей же дух в тебе, Вова?» (с. 89)

И при всем «Могота» вещь-то талантливая, сильная, обвораживающая… Как воронка затягивает, как «моррокотова бездна». Кстати позволительна ли игра названием слабенькой повести Дойля здесь в таком тяжелом тексте? Избавиться от нее трудно.

Странная проговорка, признание автора: Анна – это я. Почему именно Анна? Не Павел, не Михаил и т.д.? Почему себя автор прежде всего видит в слабом и страдательном, похотливом персонаже. Она и насладилась сверх меры (бес любому мужику даст фору) и поплатилась за это.  Безусловно, все, что изображает художник, в какой-то степени является его автопортретом. Но, кроме того, поскольку в творческом акте помимо индивидуального автора участвуют и другие субъекты (в том числе и Бог), в произведении оказываются воплощенными их образы. Темная сторона Анны инициирует призрак мужа-любовника. Творчество в любви, делающее женщину счастливой, и творчество в искусстве. Микельанджело: то, что отдаю ночью женщине, уже не могу дать утром мрамору. К черту женщину! Реальный Павел не при чем. Мало ли какие обстоятельства бывают, требуя отсутствия. А тут ни хозяйства, ни ребенка. Одна с распухшим либидо.

 Персонажи: строитель  Иоанн, 2 брата (старший Павел и Михаил), Анна, Порфирий и бес. Да еще паромщик. 7 персонажей и автор (всего, следовательно, 8)! Спросить: что такое «чужебесье»?

Сюжет. 3 линии. Линия Иоанна, затеявшего строительство монастыря. Линия Павла с Михаилом и Анной. И самая короткая — линия Порфирия. Эти линии пересеклись в романе. Про Ваню – Иоанна, в котором вдруг «проснулось» его призвание, благодаря явлению Богородицы, автор сообщает, используя традиционные фольклорно-сказовые средства. А   Павел? Откуда он взялся. Автор ни слова об этом. Где жил, кто родители, и живы ли они, где учился. Хотя бы словечко. Автор молчит. Почему?  Как много Пушкин нам рассказывает о героях, в отличие от Берязева. Белинский назвал Онегина энциклопедией русской жизни. В общежитии Павел познакомился с Аней и переспал с ней (с. 95). Кто такая Анна. Двух фраз про учебу мало. Дом паромщика в Могочине  Павел купил за бесценок и зажил с молодой женой ( с. 28) Все ладом. Пейзажи, скульптуры, заказ откуда эти заказы посыпались? Уже ведь перестройка началась, и отделы культуры умерли? И живет в дыре, где на его картинки «начхали». Нет спроса. Группа Лаокоон из коряг и металла? Зачем? Что он может сообщить, какую тайну передать этим эзоповым языком? Гласность ведь! Как такую композицию вывезти на выставку?  Только пароходом. А иначе зачем она? К нему приезжает младший брат Михаил («калека-орел»), стремящийся в новом божьем пределе пастыря Иоанна искупить грех убийства на чеченской войне. Так что пострижение мотивировано не спасением Анны. Разве пострижение есть плата вообще? Сомнительно.

Странная фраза Михаила: «Здравствуй, Павел, такие дела, Все-то борешься с Богом?... Значит он осведомлен о старинной тяжбе Павла с  Творцом. Больше об этой тяжбе ни слова. Впрочем у каждого большого художника этот конфликт имеет место быть. Принимай, брат, калеку-орла… (ирония над своей двойственностью) Пойдем от твоих Прометеев (откуда этот-то взялся? Или это деталь характеризует уровень образования Михаила, что он «академиев не кончал»), Лаокоонов – к хозяюшке в дом.  Душу что ль отогреем.. (с. 35). Чью душу? Почему не «души»? Почему Павел борется с Богом? (с. 48 – 50). Почему так важен факт пострижения в монахи Михаила? Зачем этот заключающий действие романа танец Павла, из состояния борьбы противоположностей вернувшегося к тождеству с собой (?), и Анны.

На гулянке в честь вернувшегося с войны брата Павел в пьяном кураже помянул паромщика. Михаил предупредил: недобрый знак. Картина задумана в романтическом духе, полна экспрессии, но как бы сказал В. Бухаров, слишком литературна (с. 49) «Спрутом кольчатым вьется во тьме трос – обрывок девятого вала (не понял, какая связь между обрывком троса и девятым валом?) - он над судном, как Сциллы клубок, шестиглав, шестихвост, шестимерен…» (?). Анна чувствует плохое, просит не держать картину в доме, где год прожит чудесно.  Почему? Но муж не слушает и гордится грубо и пошло, что так хорошо сделал, что «жаба съест итальянцев» Каких? Какая жаба грудная? Павел –  ведь тоже отчасти  автопортрет  автора и его двойник? Где любовь? Самые главные страницы, получается,

Павел храбрится, грубит  брату. Но в то же время не исключает своего обращения за помощью «Не волнуйся, коль будет сюрприз, я примчусь за дружиной. Ты, конечно, того, помолись, любит шутки, вражина…» (с. 48) Значит, не совсем уж смел Павел.

Павел картину закончил. Анне картина внушает тоску. Она просит убрать из дома «Не держи это в нашем дому» (это говорит с высшим образованием молодая женщина!) Сетует, что он не слушал Михаила. (с. 51) А  почему он должен слушать? Непонятно. Что ему говорил Михаил? «Не шути, брат, не стоит играть, то запретная тема, в одиночку не ходят на рать, Паша, вспомни же, где мы! Мы в миру, мы во власти того, кто здесь правит и княжит. Не дразни понапрасну его, Бог в мольбе не откажет». Разве миром единолично  правит сатана? Но христианство как раз предполагает личные отношения человека как с Богом, так и сатаной. И обещает съездить в монастырь, где братия службу отслужит. Нет повода для таких страхов.

Жена посылает к Михаилу. Попроведать, и  пусть молебен отслужит. По какому поводу? И тут в образе мужа к ней бес. А Павел загулял на неделю. И Порфирий напомнил про жену с умешкой сатира. Фальшивая деталь. Берязев же утверждает, что это волхв. Сатир и усмешка? Это у скоморохов, а волхвы – эпические персонажи. Вроде Михаил в тайге С Порфирием встретился. И вдруг машина, а на ней Павел-забулдыга?? Наверное, завершил работу «в железную клеть» холста и рамы посадил «окаянную сотню»? Кого это он посадил: зеков, бесов, вертухаев?? (с. 78 - 79) Непонятно.  Михаил: «Паша, Господи, ты же Аннушку в доме (где призрак паромщика и картина, где он запечатлен, усилен) одну, слышишь, ты же оставил!» (в то же время что тут такого? Оставил жену одну, ну и что? Отношения основаны на доверии, целомудрие. Верность). Немотивированные опасения. Павел сразу протрезвел. А тут и Порфирий явился и сообщил, как прорицатель, что случилось (с. 84).

В общем история, как муж загулял, а в это время жена ему изменила, а потом ее совесть замучила. В душевную болезнь загнала А брат обманутого мужа, тайно любящий жену брата (а, может быть, и – чем черт не шутит - любовник ее), постригся в монахи, чтобы выздоровела Анна.

Может быть, В.А. Берязев на ощупь почувствовал, что творчество таинственный процесс, где благие намерения ничего не значат.

 В то же время можно согласиться  с  призывом данного исследователя отказаться от «суеверного страха перед возможной демонической  природой творчества», который испытывают и Михаил, и Анна. Без риска нет и не может быть никакого творчества.  Н.А. Бердяев наряду с «волей к гениальности»  выделяет «волю к бездарности», всегда связанную  с духовной робостью и трусостью, а также с боязливым приспособлением к «миру» и считает ее «грехом»[4]. Он справедливо выделяет в качестве добродетели творческую гениальность, которая предполагает «монашескую жизнь в миру», «отречение от спокойствия личного домостроительства», противопоставляя ей кажущийся более безопасным и приемлемым лишенный трагической жертвенности  умеренный аскетизм, практикуемый в монастырях и отлично согласующийся с житейским позитивизмом и утилитаризмом[5].  Это в романе зафиксировано четко. А вот Бог-то при чем? Так вроде бы никакого аскетизма и жажды художественного подвига в Павле не проглядывает. Нет для этого оснований. И халтурой занимается, и творит. На наш взгляд, критерием, в какой-то мере гарантирующим «истинный» характер творчества, является отмеченное схиархимандритом Софронием (Сахаровым) переживание ситуации, «когда душа сойдет во ад   покаяния и действительно ощутит себя хуже всякой твари». Об этом у автора ни слова. Павел не переживает состояния духовной жажды, отмеченного и Пушкиным в «Пророке». Этого нет и у  Михаила. Тема ухода из мира ветеранов афганской и чеченской кампаний заимствована, но не пережита личностно. А почему не в бандиты, не в бизнес, не  учиться в университет, не на производство наконец? Слишком уж ходульно. И тривиально, будто заимствовано из малотиражной и подметной патриотической печати, где эти сюжеты муссируются активно.

Хоть и заявляет Берязев, что прячется за Пушкина. От кого и от чего, Вова? Маяковский под Лениным себя «чистил». Пушкин надежнее. Открой «Онегина», как свежо и целомудренно льется повествование. Сколько любви в нем, как меда в улье, припасено. И не оскудевает запас. Какая информационная глубина без всяких демонстраций образованности и щегольства именами. Панорама жизни страны и мира где? Слишком односторонне все трактуется.

Вещь вредная, но органичная.

Творчество – самолечение. Творчество – саморазвитие.  Автору 44. Кризис среднего возраста. Дети, которые раньше занимали, выросли. Жена – не княжна. Успешная, прозаичная деловая женщина. Что делать? Предварительные итоги. Роман о любви. Кто Павел и Анна? Автор как персонаж наряду с другими, а не хозяин, но в то же время он перевоплощается в каждого. Как-то обмолвился: Анна – это я. Но в той же мере, а, может быть, и в большей степени автор соотносим  с Павлом, одержимым гордыней. Альтернатива: монастырь или монашество в миру. Но 2 Павла: Бес – темная половина нашего существа. Анна не виновата. Где Анна? Ей что впервой со случайным собутыльником в постели оказаться? Как легко нечаянно случилось переспать после нескольких стаканов вина (Алиготе) с Павлом, так, вероятно, и с другим мужчиной, когда муж  отсутствует. Тема стольких анекдотов. Муж из дома. Другой — в дом. Тема  из «Декамерона».

 Не прелюдию ли собственной женитьбы вспоминает автор? Или она (Анна) еще не проснулась?  Нежные лирические отступления..  Монастырь – отказ от «я», механическое существование. Творчество…  Нет мыслей – духовная жажда автора изливается в романе.

Какую роль в «Моготе» играют выделенные слова?  Тетрис, еще, свое…«Недавно у в врат Царских вместе с окладом обновилась чудесным путем Абалацкая Дева» (с. 92)

Как говорит проницательный В. Дворцов, автор «Моготы» замутил и бросил: самое главное оставил для читателя. Или поступил, как хирург: разрезал, показал всем содержимое язв и нарывов и не зашил. Что он имеет в виду? Нет вертикали. Нет любви.  Достоин ли любви, если сам не искупил, а брат пожертвовал собой. Монашество –  разве это форма самопожертвования? В чем же проблема? В чем ошибка? Как исправить сущее?

В романе у Берязева борьба двух начал: на поверхности – «светлого» авторского, являющегося, по сути, рассудочной маской, и  глубинного, где «хаос шевелится», (в сущности) «Моготы». Последняя оказывается победитедьницей: всех сожрала, засосала. Это и почуял Дворцов.

---