Современная русская литература в зеркале критики

№ 9 (20 сентября 1997 г.)

1.

Как и один из предыдущих выпусков Обозрения, этот выпуск мы должны начать с разговора о произведении удивительного старожила русской литературы - писателя почти неизвестного. При всей своей огромности и разнообразии современная литература так давно и так подробно анализируется критиками, что появление в ней нового имени по-настоящему значительного и талантливого художника (если это, конечно, не дебют) почти невероятно. И тем не менее....

Слово писателю Анатолию Курчаткину:

“В Екатеринбурге, недавнем Свердловске, несколько месяцев назад в возрасте 98 лет, немного не дотянув до красивой цифры 99, умер писатель Климентий Борисов.

Совершенно неизвестный, как принято говорить, широкому читателю, да и в своем родном уральском регионе не слишком популярный; зная почти всех свердловских (теперь екатеринбургских) писателей - разумеется не лично, но как писателей, - о Климентии Борисове я никогда не слыхал.

Узнал я о нем, прочитав в журнале “Урал” сдвоенный номер 11-12 за 1996 его прозу под названием “Парный портрет”.

Чем меня столь поразило “основное блюдо” - “Парный портрет” проза в жанровом отношении настолько размытая, что редакция журнала обошлась без всякого обозначения жанра? Колоссальной, необычайно редко встречающейся, мощной внутренней энергетикой, - скажу так и более точно не скажешь.”

“Действие “Парного портрета” происходит в конце тридцатых - начале сороковых годов, оставляя за своими пределами конец войны... При всей своей кажущийс простоте и безыскусности - отнюдь не легкое чтение... К. Борисов описывает, как Соргин, назначенный недавно партийной властью газетчиком, приезжает в леспромхоз, где на лесозаготовках работают молодые женщины, посланные сюда по разнарядке из колхоза, как встречает в барачной кладовке Катерину, как снова случаем, они встречаются в коллективной поездке на открывшуюс в Москве Сельхозвыставку, а потом начинается война, Катерина пытается узнать о судьбе отправленного на фронт Соргина у его знакомых. затем и сама призываетс в армию... Сюжет покоится в очерковых деталях, как косточка плода в середине плоти. Это не чтение для развлечения, истинно так. И не интеллектуально метафорическая головоломка, которая по сути то же развлечение, детектив навыворот, только для другого склада личности и образования. Это чтение - труд, потому что чтение “Парного портрета” требует интенсивного, глубочайшего сопереживания. Того самого, что требует чтение уже упомянутого Андрея Платонова. Или Владимира Набокова.”

Анатолий Курчаткин. “Парный портрет” в довоенном интерьере. “Общая газета” № 35.4-10 сентября, 1997.

 

Что-то есть в нашем сегодняшнем воздухе, так сказать, располагающее - вслед за “Романом с простатитом” появилась повесть “Остеохондроз”. Впрочем, автор “Остеохондроза”, писатель Хургин - не последнее перо в нашей литературе. И если он выбрал такое название, то значит это зачем-то нужно. Во всяком случае, критика уже отнесла эту повесть к заметным явлениям. Вот прочтение этого романа, принадлежащее автору “Независимой газеты” Андрею Урицкому:

“Опубликованная в № 6 журнала (“Дружба народов”) повесть Александра Хургина “Остеохондроз” построена как тонкая и сложная мозаика. Центральный персонаж Юрий Петрович Калиночка - современный “маленький” человек, незаметный служащий с “несерьезной” фамилией. Но он не придавлен жизнью, а сознательно поставил себя вне ее потока. Он мало чему верит, ничему не удивляется, больше всего ценит собственный одинокий покой и считает, что литература интереснее жизни. Он не равнодушный и не бесчувственный, он твердо убежден в отсутствие смысла. Калиночка - обычный городской житель конца XX века, и однажды он столкнулся лицом к лицу со смертью. И от этой минуты как круги по воде, пошло разбегаться повествование, потому что смерть может изобрести не общий, так сказать, сюжет, но и массу мельчайших мелочей, деталей, нюансов, без которых не бывает настоящей литературы, настоящей музыки, настоящей жизни и настоящей смерти. И Хургин цепляет фразу за фразой, эпизод, за эпизод. Составляя причудливый узор и не уставая повторять, что “все дело в мелочах, и если не обращать внимания на мелочи, все в жизни усреднится, и потеряет свои характерные и отличительные черты”, и что “приятно всегда бывает именно от мелочей и пустяков, именно они расцвечивают и оживляют течение жизни, а иногда и привносят хоть какой-то смысл в существование каждого отдельного человека”. А окружающая действительность предстает как цепь абсурдных ситуаций - и то ли Зощенко печально глядит из под бровей, то ли Гоголь невесело смеется. И даже когда Юрий Петрович сталкиваетс со смертью, и жизнь его утрачивает равновесие, идет вразнос - трагеди на поверку оказывается фарсом, - но в другом случае фарс оборачиваетс трагедией Мучительное вглядывание приводит к неутешительному выводу: “ Но проку нет и во многом другом. Например, в жизни... какой в ней прок, если она то длится себе и длится хотим мы или не хотим, - то кончаетс независимо от нас и наших пожеланий?” И все же Хургин совершает усилие и пишет в конце: в отсутствие смысла свой особый смысл присутствует.. отсутствие смысла и бессмыслица суть не одно и то же. Отсутствие смысла не нарушает всеобщей логики и гармонии бытия.” И повесть как раз такова - преисполненна внутренней безумной логики и странной гармонии.”

Андрей Урицкий. Песочные часы. путешествие по журналам “Дружба народов”. 1997, № 1-6. “Независимая газета” 05.09.97

 

 

Журнал “Звезда” в седьмом номере начал реализацию своего нового проекта - на обложке под названием журнала значится: “Шестидесятые годы”. Номер открывается обращением редакции: “Страницы этого номера “Звезды” отданы материалам по культуре и общественной жизни страны в 1960-е годы... шестидесятые, на наш взгляд, начались не позднее 1956 года, а может быть, и еще раньше, после смерти Сталина, с начало “оттепели”. Да и закончились они, суда по всему, не дотянув до 1970 г. - в 1968 г., вместе с вторжением советских танков в Чехословакию.”

Впоследствии журнал предполагает выпустить тематический номер “Семидесятые годы”, за ним - “Восьмидесятые”, “Девяностые”.

На той же обложке в качестве опорных для концепции номера названы три публикации:

Игорь Ефимов. “Зрелища”. Роман.

Андрей Битов. “Азарт, или Необходимость ненаписанного”. Роман.

А.А.Фурсенко. “Георгий Большаков - связной Хрущева с президентом Кеннеди. Исследование.

 

Прежде чем более подробно представить здесь романы Ефимова и Битова - несколько слов о третьей позиции в этом списке.

 

Историк Фурсенко описывает одну из “самых значительных тайных операций по связи Белого дома с Кремлем, установленной по инициативе братьев Кеннеди со старшим офицером советской военной разведки ГРУ Георгием Никитичем Большаковым, работавшим под крышей посольства СССР в Вашингтоне в качестве атташе по культуре” с 1959 по 1962год. перед нами рассказ о современной тайной дипломатии, о специфике и особенностях работы ГРУ, в частности, в один из самых “теплых”(поездки Хрущева в Америку) и самых “холодных” (Карибский кризис) периодов советско-американских отношений. публикация очень интересная, но интерес она вызывает все-таки специфический. Во всяком случае, при чтении номера я почувствовал насколько сейчас важнее и актуальнее для нас кажутся попытки “шестидесятников” создать цельный образ своего времени. В “Литературной газете” об этом размышляет Владимир Березин:

 

“В номере причудливым образом мешаются тексты, созданные тогда и написанные теперь. Два романа, похожих и непохожих, объединяют в июльской книжке “Звезды” шестидесятые годы.”

“Роман Ефимова “Зрелища” действительно писался давно. Итак, роман жил сам по себе, кочевал по редакциям и издательствам, оставляя где-то по пути эпизоды, героев, сюжетные линии.

Это история молодого человека не нашего - того времени.

Не собственно шестидесятых, а просто того времени, где есть город Ленинград и само слово ”самодеятельность”, где не озабочены тем, чем озабочены ныне.

Где самодеятельный театр и разговоры об искусстве в коммунальной квартире, разговоры в которых можно воскликнуть: “Да знаете ли вы, что хотите вы, да вы, старомодные гуманисты и нравственники?”

Теперь такой романный диалог почти невозможен. Невозможен был и тогда - по иным причинам. Главный герой погибал, а как говорит автор: “ смерть молодого человека в советской стране была явным нарушением порядка”.

Лишний человек, уже умерший от менингита, был воскрешен, но роман так и остался в рукописи. Теперь смерть скрылась за многоточием - последн глава исчезла вовсе.

Текст Битова написан сейчас (или собран сейчас). Глаголы мешаются, как эпизоды повествования.

“Азарт, или Неизбежность ненаписанного”, что представлен Битовым, - не роман и не повесть. Это записная книжка о том, как не был написан роман.

Тот роман , чтоб был бы продолжением “Пушкинского дома”.

Записная книжка - название не ругательное. Это симптом, эволюционный итог битовской прозы, ее нынешнее свойство.

Недосказанное вообще читать интереснее - если, конечно, интересен и прочитан автор.”

Владимир Березин. “Азарт и Неизбежность”. “Литературная газета” № 37. 10.1Х.97.

 

 

 

Эссеистскую (под Шкловского) манеру письма Березина мне хотелось бы несколько разбавить вялотекущим рецензионно-анатационным текстом по поводу все того же Битова.

Появление новой вещи крупного писателя, особенно если под заголовком стоит обозначение роман - уже событие. Тем более, что последний роман “Оглашенные” писался долго, печатался кусками тоже чуть ли не десятилетие. Последующие после “Оглашенных тексты” были любопытны. но это было как бы эхо того Битова, которого мы знали, - воспоминания об умерших друзьях, новая и слегка перелицованна старая эссеистика. Последние годы он как бы убеждал, что основное он уже сделал. Теперь в своем праве не писать. Что ж, право у него есть. Более чем. Но все равно грустно. Никакие соображения о читательском эгоизме не утешают.

Новый роман Битова при первом знакомстве оказался скомпонованными набросками к ненаписанному роману, сопровожденными обстоятельным авторским предисловием, то есть, по жанру сразу же подверстывался к появляющимся в последнее врем откровенно периферийными для Битова вещам. Аккуратно собранными крошками со стола.

Именно с этим ощущением я и начинал читать новый “роман”. Но, как говоритс в таких случаях, “каково же было мое удивление”? Оно было радостным. Это первое из напечатанных за последнее время по-настоящему удачное и значительное произведение Битова.

Значительное, даже несмотря на то, что меня, например, он так и не убедил в интересности самого замысла ненаписанного романа. Может быть, Битову его и не следовало бы его писать. Роман о подлинном герое, ученом-античнике Чизмаджеве, игрой судьбы и обстоятельств никак не затронутого своим временем, хотя бы самим фактом существования советской власти, например, а потом, вдруг ощутившего рухнувшую на него разом тяжесть жизни, и гордо и трагически погибшего. Герой откровенно придуманный, ни в какое сравнение не идущий ни с Алешей Монаховым ни с Левой Обоевцевым. Иногда просто плохо придуманным, особенно на страницах, посвященных его отрочеству и молодости - очень уж трогательным, во вкусе студенток филфака получается герой. Кивок автора на реально существующего Аверинцева не спасает.

Спасает другое - все что окружает в тексте место, которое должно было быть занятым героем, написано необыкновенно плотно и сильно. Это в буквальном смысле слова - роман без героя. Такое мало кому удается.

Одна из реальных опор романа - контекст, в котором представляется “роман о Чизмаджеве”. Возможно, вступительная часть - история написания прежних романов и ненаписания этого романа - мыслилась первоначально, как чисто служебная. Но художественная емкость и значительности мысли делает ее - вступительную часть - художественной прозой во всей полноте составляемых этого понятия. И даже сомнительность первоначального замысла “Азарта” здесь работают на благо. Это вступление можно назвать процессом дописания романа - пусть и не с тем сюжетом, который мыслился изначально, но сюжетом подлинным. Тут подлинность не биографическая а художественная. Определяющая художественную структуру всего текста. А реальная биография реального автора воспринимаетс всего лишь как счастливо найденный материал для воплощения мысли, для жизни этой прозы. И никак не наоборот.

 

Из, так сказать, потока сегодняшней литературы, потока без сверкани имен и сенсационных тем, я бы выделил неожиданно свежую, живую повесть Олега Ларина “Ехала деревня мимо мужика...” (“Новый мир”, № 8).

Олега Ларина читатель художественной литературы знает плохо. Он много лет выступал как очеркист, писавший о русском Севере для журнала “Вокруг света”. В известном смысле повесть эта в “Новом мире” - его литературный дебют. Но только в некоторой. Сам автор таковым себя не считает - пишет спокойно, уверенно, раскованно. Перед нами деревня глазами горожанина-журналиста. Короче, глазами Олега Ларина. Лирические зарисовки природы, пейзажа, деревенских типов, самой атмосферы перестроечной, а затем - постперестроечной деревни. Подобный материал и подобные задачи как бы изначально предполагают некоторую традиционную кондовость письма. Да, Ларин пишет вполне традиционно, но и легко. В стиле иногда чувствуется журналист, но это странным образом не мешает, а включается в создание художественного эффекта. И при этом - перед нами по-настоящему остросюжетное повествование. Деревенский житель и собутыльник автора, Егорыч, скрывающийся от своей бдительной и идейно выверенной дочки, работницы местных правоохранительных органов, получает письмо из Германии. Его приглашает к себе в гости немец, которого когда-то во время войны, в бытность этого немца мальчиком вытащил из пожара молодой советский солдат, вот этот самый Егорыч. Деревня торжественно провожает Егорыча, но через неделю он снова появляется в деревне - растрепанный, похмельный. уже отбывший свое в вытрезвителе ближайшего города. Положение берется исправить журналист - сочиняется телеграмма в Германию: в связи с нездоровьем приехать не могу, приглашая к себе. О том, что было дальше, рассказывать здесь я не буду, чтобы не испортить удовольствие тому, кто возможно захочет прочитать всю повесть. Но не могу не заметить характерной особенности - вот уже второе обращение “Нового мира” к современной жизни деревни рождает остросюжетные повествования. Первым была упоминавшаяс в предыдущих Обозрениях повесть Романа Солнцева “Иностранцы”.

Полноты ради и справедливости должен упомянуть здесь последнюю “деревенскую” вещь “Нового мира” (№ 9) повесть одного из громких сейчас писателей Алексе Варламова “Дом в деревне”, имеющую подзаголовок “Повесть сердца”. О том, как автор приобрел в деревне дом, и как он в этом доме живет. Написано хорошо, так сказать, профессионально, иногда “вкусно”, но не более того. Читать интересно, но остановиться можно на любой странице.

 

Заключаем же свое Обозрение по сложившейся традиции - похоже никто не торопится последовать за Андреем Немзером в профессиональные литературные критики - текстом неутомимого Дмитрия Бавильского, написавшего на этот раз что-то вроде итога полугодия для новой ежедневной газеты “Русский телеграф”. Текст его составляют полуаннатационные-полурецензионные краткие отзывы, поэтому мы решили не исключать микрорецензий-аннотаций на произведения, которые уже упоминались в наших Обозрениях.

 

Дмитрий Бавильский:

“Российские литературно-художественные ежемесячники ("толстяки ”) — самая естественная среда обитания литпроцесса. Специально обустроенные для "серьезного чтения" эти благоустроенные гетто — специфическа черта именно нашей культуры, требующая самого пристального внимания. Именно здесь отрабатывается новый "большой стиль", именно "толстяки" оказываются последними изданиями работающими на единое информационное пространство. Но что имеем — не храним: тираж "Знамени" или "Звезды" сейчас едва превышает десять тысяч. У "Нового мира" ситуаци чуть "лучше" — аж целых 17! Между тем, вот как из американского далека видится ситуация с журналами одному из лучших современных поэтов, Льву Лосеву: "Толстые журналы, об упадке которых много сегодня говорится, никогда на моей памяти не были интересны так, как сейчас... И в журнальной прозе, и в эссеистике нынешний подъем, сравним по разнообразию, творческой свободе и культурному пафосу текстов разве что с пресловутым "серебряным веком."

Обозрение лучших журнальных публикаций за минувшее первое полугодие логично начать с "больших форм" — романов с продолжением, которые традиционно являются хребтом, скелетом журнального организма, организу разнородные тексты некую в законченную систему. Говорят, что романы должны отойти, предсказывают "конец романа" и "смерть автора. “Еще совсем недавно с такими объемными произведениями действительно было совсем плохо и журналы перешли на публикацию коротких рассказов и эссе. Однако начало этого года выдало целую россыпь текстов подобного рода. Что обнадеживает.

 

Ирина Полянская "Прохождение тени". Роман. Новый мир. № 1-2.

Девочка наблюдает во время учебы в музыкальном училище группу слепых музыкантов, которые втягивают ее в свое сообщество, пытаясь служить живого человека мертвым глазам. В центре романа проблема соотношения зрения и слуха как пример опыта постижения себя и Другого. Главы, повествующие об учебе, чередуются с главами, посвященными детским воспоминаниям, что извлекаютс наружу усилием внутреннего зрения, родственного зрению слепых. Прорисовка малейших психологических нюансов. Тонкое, не без претензий, кружево — новый приоритет новой "женской прозы," сменяющее поднадоевшую “чернуху.”

Алексей Варламов "Затонувший ковчег." Роман. Октябрь. № 3-4

А.Варламов относится к кругу серьезных молодых людей, озабоченных "самостоянием человека" и местом литературы в современном мире. Лауреат первого розыгрыша премии "Антибукер, “Варламов написал ладно скроенный и, пожалуй, единственный из всего нашего списка, от начала до конца без натяжек читающийся с интересом текст. Ловко выстроенный пасьянс интриги, заставляющий вспомнить, к примеру, "Доктора Живаго" (все в нужное время оказываютс в нужном месте) уравновешивается важностью поднимаемых тем. За умы и сердца верующих сражаются две секты, "правильная"(поселение в тайге, существующее уже несколько веков, этакий "таежный тупик") и "агрессивной" (тоталитарные столичные "прибамбасы" с обманами и коммерцией) оказывается ложным — обе они одним мирром мазаны и на одну гибель обречены. А вот куда деваться в этом мире живому, совестливому человеку и сам автор не знает.

Владимир Сорокин, Александр Зельдович. "Москва." Сценарий. Киносценарии. № 1

Последний великий русский писатель Владимир Сорокин впервые обратилс к жанру киносценария. Полнометражная, эпическая по духу, история из жизни "новых русских." Новая синдроматика на фоне новых реалий. Таких, например, как клубная жизнь. Пафос выражается словами из песенки Богдана Титомира "Москваа-а-а: танцы до утра... Москва-а-а-а: не жалей себя..." Однако и здесь, Сорокин остается верным своей методе выворачивания себя. Как и любой свой текст эту "Москву" он отстраивает с чувством и толком, смакует подробности. Хороший подарок к юбилею города.

Александр Мелихов "Роман с простатитом." Новый мир. № 4-5.

Питерский прозаик А.Мелихов похож на штатовского А.Хейли, досконально изучающего те или иные общественные институции ("Аэропорт", "Отель", "Новости" или "Колеса."). На языке "серьезной литературы" и в соответствии с местной спецификой, Мелихов изучает уже не сферы быта, но психологические состояния. Для этой цели, например, писатель основал клуб самоубийц. Несколько лет назад на букер выдвигали его роман "Исповедь еврея", зафиксировавшего двойственную ситуацию национальной самоидентификации советского человека. Теперь подошло врем изучения состояния собственного здоровья и осознания себя как тела — единичного, индивидуального, больного. Симптоматично изменение вектора интереса — от взаимоотношений со внешним миром к проблемам внутренним, нутряным. Много горького юмора и самоиронии, рассуждений по поводу, замедлений сюжета.

Даур Зантария "Золотое колесо." Роман. Знамя. № 3-4.

Абхазский прозаик, пострадавший от гражданской войны ищет причины межнациональных конфликтов. Поиск решен в мифопоэтическом духе, заставляющем вспомнить открытия латиноамериканской прозы: сначала люди перестают бояться русалок, затем начинаются и более существенные безобразия. Не лишенное обаяния письмо, стилизованное под лубок. Однако боль за Родину не позволяет писателю выдержать эту отстраненную маску на протяжении всего текста. Однако Ф. Искандер лучше.

Олег Павлов "Дело Матюшина". Роман. Октябрь. № 1-2.

Один раз Павлов уже оказывался в финале Букеровской премии. Тоже, кстати, с текстом про армию. Он, кажется, только про нее одну и пишет. Быть может, армейский быт оказывается для него наиболее точной метафорой специфики современной российской метафизики ? Семья и казарма здесь — вехи наступлени агрессивно настроенного коллективного бессознательного, как две стороны одной медали, от которых бедному и лишнему Матюшину просто некуда деться. Несмотря на молодость (нет еще и 30-ти), О. Павлов свято верит в воспитательные силы сакральной, по сути, русской литературы. Потому все описывается беспросветно, на одном сугубом серьезе. Это, в конечном счете, его и подводит.

Семен Файбисович "Дядя Адик/ Uncle Dick. “Повесть. Знамя. № 2.

Любой, поставивший в дни букеровских ажиотаций лейбл "повесть", достоин самого искреннего уважения. Между тем, этот текст известного художника-гиперреалиста, коим Файбисович является уже много лет легко могла бы быть названа и романом. История эмиграции жизнелюбивого дяди Адика ("в эвакуации Адольф стал Аркадием, в эмиграции — Диком"), поселившегося на ПМЖ в Америке. Истори в анекдотах и письмах. Трудности переходного периода: дайте мне другой глобус. "Путешествие его не изменило, потому что в дорогу он взял самого себя."(Сенека)

Григорий Канович. “Парк забытых евреев." Роман. Октябрь. № 4-5

Одно сплошное memento mori. Остатки литовского еврейства, доживающие свой век в воспоминаниях, что однажды становятся реальнее самой реальности. Медленное, подробное, одышливое чтение. Умирание человека как истончение культурного эона, как "последнее прости" странной и замороченной (Ф. Кафка, Б.Шульц, М. Шагал) местечковой культуры. Стиль романа дотошно (и не безуспешно) пытается удержать цвета и запахи, реалии и сны.

Алексей Слаповский "Анкета." Роман. Звезда. № 2-3.

Совсем недавно Слаповский проходил как главный любимчик серьезной критики. Но, как оказалось, он слишком много пишет, а это всегда вызывает подозрение. К тому же, все написанное нужно же еще и читать! Слаповский зарекомендовал себя как писатель "с направлением", утверждающим приоритеты искусства для искусства: все конструкции этого саратовского литератора намеренно парадоксальны и основаны на каких-то допущениях. Смесь Х. Борхеса и У.Эко с поправкой на российские реалии. Взялся холостяк, поступающий на службу, анкету заполнять, да так в ней и увяз — хочется понравится и на все вопросы ответить правильно, а как не знает. Вот и думает над каждым вопросом целую вечность. А мимо пролетают поезда, проходит жизнь.

Василий Аксенов "Новый сладостный стиль". Роман. Знамя. № 5.

Очередной вариант истории про отъезд в Америку. Главный герой, переживающий все прелести инициации, авангардный театральный режиссер и дисседент-шестидесятник, выжатый из СССР гэбистами. Текст как попытка подрастерявшего в последнее время, форму В. А., сгруппироваться и написать что-нибудь внятное. Странным образом, отъезд писателя за границу, повлиял на утрату столь ценимой нами в нем сюжетности, свойственной "ранним" книжкам ("Мой дедушка — памятник.") Публикация первых нескольких глав. Продолжения не будет, всем заинтересованным лицам предлагается купить отдельное издание.

Андрей Битов "Гулаг как цивилизация". Эссе. Звезда. № 5; "Азарт или неизбежность ненаписанного." Роман. Звезда. № 7.

Репутация романиста укрепилась за Битовым как-то ошибочно. Даже "Пушкинский дом" не есть целое, целостное произведение, но лишь "роман-пунктир" из механически объединенных автором разрозненных текстов. Эта же метода используется писателем и дальше. Сначала в разных изданиях публикуютс разножанровые произведения, потом, через некоторое время, они объединяютс в трилогии, тетралогии etc. Как и В.Аксенов, сосед по поколению, ныне А.Битов латает сюжетные дыры, опустошая свои писательские архивы. Последние несколько лет он публикует тематические выборки из написанных в разное время фрагментов (как, скажем, некрологи в № 9, 96 "Нового мира"). Сам Битов жанры своих публикаций старается не обозначать. За него "подставляются" редакции. Так случилось и в этих двух случаях. Объемом и структурой две этих подборки особенно не отличаются. Разве только темой. Но первая обозначена как эссе, а вторая — как роман. Точнее, фрагменты некоего ненаписанного романа, "узлы", подобно таким же ненаписанным Солженицынским.

Игорь Ефимов "Зрелища." Роман. Звезда. № 7.

Про правду жизни. Написанный 30 лет назад роман про мальчика Сережу, который было увлекся самодеятельным театром, да от минингита умер, помещен редакцией в мемориальный, шестидесятнический номер. Действительно — памятник эпохе, стилю, проблематике: “социализм с человеческим лицом”, “нравственность есть правда”...

 

Этот выпуск Обозрения получился чуть ли не вдвое пространнее предыдущих по простой причине: следующий выпуск появится только в конце октября. Потому как составляться и сочиняться он будет под жарким (если повезет) солнцем одной из бывших республик бывшего Союза. Будем считать это заслуженным отдыхом составителя.

До встречи.

 

>