Мартовские номера журналов в обзоре Андрея Урицкого “Кулиса НГ”:

Новый Мир

Вячеслав Пьецух. Бог в городе. Маленькая повесть. Вариации на темы Салтыкова-Щедрина и Гоголя, разбавленные обычными для Пьецуха рассуждениями о стране России, на другие страны не похожей, ни в какие рамки не влезающей и никаким правилам не подчиняющейся.

Анатолий Найман. Львы и гимнасты. Стихи, в том числе неожиданное стихотворение "Азбука", прославляющее алфавит и граничащее с заумью. "Да и немых их лент, кудряво-перистых,/ довольно, чтоб в восторге, не дыша,/ глядеть, как льнет эл-эм-эн-о к пэ-эр-эс-тэ,/ е-же-зэ-и к у-эф-ха-це-че-ша."

Анна Матвеева. Остров Святой Елены. Грустный женский рассказ о неудавшейся жизни, об одиночестве, о глупой, придуманной вечной любви и о вечных иллюзиях возможности счастья.

Мария Ватутина. Пурга с незнакомых звезд. Стихи. Большая часть подборки отмечена удушающим влиянием Бродского, но поэт выигрывает там, где говорит по-своему и о своем. "Вровень с Волгой волглая каюта./ "Станюкович" жмет в последний рейс./ Бабушка за дверью врет кому-то,/ что для близких я - тяжелый крест./ На речной скрипучей колеснице/ Едем в Углич месяцы... года.../ Говорят, что не к добру мне снится/ постоянно мутная вода."

/…

Звезда

Нина Катерли. Дневник сломанной куклы. Окончание романа о больной девушке Кате, ее родственниках и друзьях. Финал романа неожиданно меняет многие акценты и заставляет увидеть не только беду, но и вину Кати, но героическая попытка придать сочинению психологическую глубину вряд ли удалась.

Татьяна Вольтская. Стихи. Очень плотские. "Красные яблоки, золотые шары,/ Слепки света, мимолетной жары,/ Смех дождя, поцелуи солнца, -/ Велосипед, скрипя, несется/ В восковые, глянцевые миры."

Вячеслав Миронов. "Я был на этой войне". Главы из книги офицера, участника первой чеченской войны. Чтение тяжелое, шокирующее. Казалось бы, уже все сказано, все многократно описано, но впервые звучит голос человека, который "научился развязывать языки, да так, чтобы долго жили и не сходили с ума" - такова "сермяжная правда войны", правда взаимной ненависти и бессмысленной бойни.

Полина Барскова. Стихи. "Мы прекрасны и молоды. Больше - теперь/ Очевидно, что мы влюблены/ В то, что мы так прекрасны и молоды..."

Вячеслав Шараевский. "Исповедь смертника". Наряду с военными воспоминаниями Вячеслава Миронова - самая значительная публикация в журнале. Это рассказ бывшего следователя прокуратуры, совершившего жестокое двойное убийство, приговоренного к смерти, а затем помилованного. Несколько лет спустя он написал о том, как дошел до озверения, до потери человеческого облика. Вместе с этим текстом напечатана посвященная проблеме смертной казни статья Александра Мелихова "Кого мы казним?"...

Знамя

Александр Кабаков. "Поздний гость". "История неудачи". В самом начале текста автор объявляет свое сочинение "бесцельной свободной прогулкой", декларирует отказ от сюжета и присягает "неорганизованной свободной речи". Тем не менее в тексте вскоре появляются и герой, и обрывки фабулы, и вставные "сюжетцы". Опытный беллетрист именно здесь чувствует себя наиболее уверенно.

Борис Кочейшвили. "Дешевый скипидар". Минималистские стихи, интонационно выверенные, часто гротескные: "по просьбе жителей/ Нижнего Новгорода/ город Горький/ переименован/ в Шаляпин"; "я полюбил/ водку/ как мужик/ молодку/ а потом она/ состарилась/ и мы/ расстались".

Владимир Рецептер. "Ностальгия по Японии". "Гастрольный роман". Воспоминания о гастролях Большого драматического театра в Японии в 1983 году. Театральные легенды, интриги и истории; подробное описание нравов советских командированных.

Белла Улановская. Сила топонимики. Рассказ. Переплетение мотивов, связанных с чеченской темой: воспоминание о строителях из Грозного, работавших в 60-х в тверском селе, случайная встреча в поезде с танкистами в декабре девяносто четвертого, накануне начала войны.

Алексей Алехин. "Конец света в Люксембургском саду". Длинный верлибр, описывающий затмение солнца в Париже.

Алексей Кондратович. "Нас волокло время…" Недописанная автобиографическая книга известного в 60-70-х годах литературного критика, бывшего заместителем главного редактора в "Новом мире" Твардовского.

Октябрь

Эдвард Радзинский. "Игры писателей". "Неизданный Бомарше". Исторический роман из эпохи Великой французской революции. Среди действующих лиц романа маркиз де Сад, Мария Антуанетта, герцог Орлеанский, Фуше и многие другие примечательные личности - ну а главный герой, естественно, Бомарше. Роман отличает прихотливая, сложная композиция, занимательность, обилие интересных фактов и подробностей. Это достоинства; недостаток один - почти весь текст представляет собой вереницу монологов и диалогов и более всего похож на телевизионное выступление.

Анатолий Найман. "Пропущенная глава". Дополнение к опубликованной в прошлом году книге "Сэр" ("Октябрь", 2000, #11, 12), посвященной Исайе Берлину. На этот раз речь идет о Соединенных Штатах, о различиях между американцами и европейцами, об умении Берлина дружески общаться с любыми людьми, независимо от их культурного уровня, социального положения, возраста. Наибольший интерес в "Пропущенной главе" привлекает фигура черногорца Драго, бывшего югославского партизана, бывшего сталиниста, бежавшего от Тито в Советский Союз, а из Советского Союза - на Запад. Если это и вымышленный персонаж, то он удачно придуман.

Нина Горланова. "Принцесса и нищий". Рассказ о том, как полюбили друг друга тридцатилетний свободный художник и восемнадцатилетняя девушка из богатой семьи и как и почему они потом расстались. Действие рассказа происходит в те годы, когда признаками почти неприличного благополучия были два холодильника в квартире, обильная еда и - о, ужас! - джинсовый костюм.

Михаил Попов. Два рассказа. В первом рассказе ("Чуб") обыгрывается недавняя охота за компроматом - героя, как две капли воды похожего на некоего политика, похищают и фотографируют в постели с проститутками. Во втором рассказе ("Испытание") таинственные силы справедливости жестоко наказывают работника оптовой базы Александра Ивановича за страдания брошенного им сына.

А.Ф. Лосев. "Смерть, где твое жало; ад, где твоя победа…" Неоконченный рассказ 40-х годов: пятидесятилетний рассказчик вспоминает о с детских лет преследующем его двойнике, мерзком и страшном Епишке. Автор вступительной статьи Елена Тахо-Годи считает Епишку Антихристом, а сам текст связывает с "Тремя разговорами" Владимира Соловьева.

Валерий Писигин. "Письма с Чукотки". Продолжение книги о Чукотке и чукчах, о жизни на Севере, о разрушающем воздействии современной цивилизации на традиционный уклад народов Чукотки. Очень цельная и честная публицистика.

/…./

Урал

Михаил Найдич. "Прямота аллей". Стихи. "Я знал безошибочно, именно где/ от птичьих рулад, хоровых, да и сольных,/ вплотную подходит к днепровской воде/ зеленый солдатик - притихший подсолнух".

Лариса Ванеева. Три рассказа, героини которых - бывшие советские атеистки, а ныне женщины уверовавшие, воцерковленные, сталкиваются с новыми для себя сложными нравственными проблемами: что есть любовь? что есть милосердие? как относиться к близким своим, если они не веруют в Бога?

/…/

Владислав Крапивин. Мальчик девочку искал. Окончание сказки для детей среднего школьного возраста. В конце концов мальчик девочку нашел, и восторжествовали искренняя любовь, честная дружба, научный прогресс и процветание свободных искусств.

Роман Тягунов. "Первый встречный". Подборка стихотворений екатеринбургского поэта, трагически погибшего в ночь на 31 декабря 2000 года. "Что такое жизнь? Сэлинджер во ржи./ Золотая клетка. Русская рулетка.// Полтаблетки лжи./ Прозы полтаблетки". Большая книга Тягунова готовится к выходу в издательстве Уральского университета.

В разделе "Короткий рассказ" напечатаны сочинения Константина Аникина, Натальи Багрецовой, Григория Ряжского, Ольги Щербининой, Виктора Говоркова, Любови Хлызовой. При том, что тексты различаются и по тематике, и по манере письма, откровенно неудачных, неинтересных среди них нет. Набольшее же впечатление производит печальный фантасмагорический рассказ Аникина "Концерт" - о состарившихся провинциальных битломанах, сохранивших верность идеалам юности. Под рубрикой "Граф Хвостов" помещены два рассказа омского прозаика Семена Литвинова, замечательный образчик наивной литературы (если, конечно, перед нами не результат сознательной эстетической игры).

Отдельное место занимает в журнале объемный раздел "Урал против наркотиков". Опубликованные в нем тексты (повесть Николая Бубы "Потусторонние", пьеса антибукеровского лауреата Василия Сигарева "Семья вурдалака" и другие) - это путешествие за изнанку жизни, в страшный и трагический мир наркоманов. И это жест редакции, откликнувшейся на катастрофическую ситуацию, сложившуюся в Екатеринбурге (да и не только там).

Об апрельских номерах - Андрей Немзер:

"Новый мир" (N 4) продолжает публикацию книги Александра Солженицына "Угодило зернышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания" (первая часть - "Новый мир", 1998, NN 9, 11, 1999, N 2; вторая часть - 2000, N 9; начало третьей части - 2000, N 12; обещано продолжение). Теперь речь идет о 1982-87 годах. В главе 11 - "Испытание пошлостью" - рассказывается о судебных тяжбах, связанных с книгой Флегона и его антисолженицынскими провокациями, о том, как задумывалась книга Майкла Скэммела о Солженицыне и какой она получилась; Солженицын касается истории своего расхождения с другом по шарашке Львом Копелевым, отвечает на выпады Синявского /…/

В журнале также опубликованы две важных статьи на церковные темы. Первая - "Церковный взгляд на общественное оздоровление. К принятию "Основ социальной концепции Русской Православной Церкви" священника Алексея Гостева - носит по преимуществу информационный характер. Во второй - "Новое исследование по старым рецептам" - священник Владимир Вигилянский полемически откликается на коллективный труд "Старые церкви, новые верующие. Религия в массовом сознании постсоветской России" (СПб.: М., 2000; под редакцией проф. К. Каариайнена и проф. Д. Е. Фурмана). Автор очень точно показывает, как за "социологией" скрывается "идеология", за "беспристрастностью" - воинствующий атеизм.

Привлекательны рассказ Юрия Буйды "Степа Марат" (продолжающий фантасмагорически-бытовую линию его сборника "Прусская невеста"), поэтические подборки Виктора Куллэ и Владимира Салимона. Его и процитируем: Что в сердце эхом отзовется - / калитки стук иль скрип колодца? // Лодчонка, набок накренясь,/ одним бортом черпает грязь./ Того гляди - уйдет под воду. // Как будто снова в моду/ вошел суровый стиль:/ поднялся ветер,/ закружилась пыль.

/…/

В "Знамени" (N 4) завершился "гастрольный роман" Владимира Рецептера "Ностальгия по Японии" (начало в N 3). Давние впечатления от вояжа БДТ в Страну восходящего солнца удачно перемежаются другими гастрольными сюжетами - к примеру, чехословацкими (там застигло театр известие о смерти Брежнева, а прежде там рассказчик обрел и потерял большую любовь). И аргентинскими (оказывается, дед и бабка артиста до революции отъезжали в Буэнос-Айрес, там даже родился его отец, но все семейство вернулось в Россию, а мы таким образом обрели незаурядного артиста, режиссера, пушкиниста и писателя). И ташкентскими. Здесь, кроме прочего, рассказано о том, как Рецептора принимал хозяин Узбекистана, кандидат в члены политбюро и автор романов эпопей Шараф Рашидов. Все шло мирно, но товарищ Рашидов решил попенять бывшему ташкентцу за "бегство". "- И все-таки, когда было землетрясение, вас с нами не было.

- Ну, знаете, Шараф Рашидович, землетрясение, к несчастью, никто не мог предсказать, но даже и вы, признайтесь!..

Ответ, видимо, его удовлетворил как признанием высоты его положения, так и констатацией независимости природы, и Рашидов усмехнулся.

- Это вы правильно заметили, - сказал он, глядя на Нишанова (секретарь по идеологии. - А. Н.) и, подумав еще, диктующим тоном начал формулировать:

- Если кто-нибуд будет вас упрекат, вы никого не слушайте. Ты - наш. Мы считаем тебя нашим полномочным представителем Ленинграде. Недаром вы бываете Ташкенте, не забываете нас. Приезжайте еще, что-нибудь сделайте для нас. Мы будем вам помогат. Передайте от нас привет товарищу Товстоногову". Легенда о прощении "блудного сына" была готова. Приятель Рецептера, устроивший ему рандеву с властителем трижды пафосно воскликнул: "Сорок восим минут ты был у товарища Рашидова".

Впрочем, о питерских делах Рецептер тоже рассказывает с большим вкусом. А всего лучше пишет о коллегах по БДТ: от Товстоногова, легендарного завлита Дины Шварц и замечательных актеров (Зинаида Шарко, Олег Басилашвили, Владислав Стржельчик) до гримеров и рабочих сцены.

Совсем другие воспоминания легли в основу небольшого романа Феликса Светова "Мое открытие музея": арест отца в 1937 году (с последующим "десять лет без права переписки"), арест матери и поездка к ней в лагерь, попытка что-то узнать об отце в чекистской приемной на Кузнецком, диссидентские сборища, тюрьма, ссылка... Светов пишет фрагментарно. И подчеркнуто лирично. Чему отнюдь не мешает страшная фактура. Кажется, роман не сложился бы без сквозной и пронзительной темы поздней любви повествователя. Любви, которая противостоит небытию и оживляет давние чувства - к ушедшим родным, близким, друзьям.

Стоит внимания рассказ Евгения Шкловского "Порча".

Заседание в "конференц-зале" посвящено "Итогам советской культуры". Итожили ее "составляющие" сперва на конференции в Женеве, а потом в "Знамени" Яков Гордин (историческая проза), Наталья Иванова (феномен ностальгии по советчине), Симон Маркиш (изучение античной культуры - страшно любопытно!), Владимир Новиков (авторская песня), Борис Фирсов (социология), Сергей Юрский (кино) и организатор симпозиума Жорж Нива.

На поэтической полке разместились удачные подборки Александра Левина, Дмитрия Воденникова, Елены Лазуткиной и Светланы Кековой.

/…/

Одно из самых отрадных событий в словесности первой половины года - публикация повести Владимира Курносенко "Свете тихий" в "Дружбе народов" (N 4). Курносенко, прежде челябинский, а ныне псковский житель, автор романа "Евпатий" (1996) - прозаик не "раскрученный", но тонкий и органичный, умеющий запечатлеть поэтичность грустной обыденной жизни. Время действия новой повести - ранняя перестройка. Место действия, как и в "Евпатии" задымленный, промышленный, обреченный Яминск, в котором легко угадывается Челябинск. Герои - священник-монах отец Варсонофий и три женщины, составляющие "церковный хор". Едут четверо из Яминска в далекую деревеньку, где служит отец Варсонофий. Рисуя четыре судьбы, четыре характера, четыре опыта приобщения к вере, Курносенко смог рассказать о том, что такое глубинная Россия. С ее тоскливым прошлым, с ее "перестроечными" надеждами (и тогда же набирающим силу "новым" хамством), с ее туманным будущим. Мягко чередуются бытовые эпизоды путешествия, церковной службы и возвращения, экскурсы в тайный мир персонажей и их прошлое, словно походя возникающие картины "общего плана". Никакой слащавости и наставительности нет и в помине. Растерянность, боль, надежда, дураковатый (но такой понятный) интеллигентско-неофитский энтузиазм, обездоленность деревенских старух, в воздухе развеянное безволие. Не слишком радостно завершается поездка священника и его певчих. (Хотя вроде бы и не случилось ничего дурного.) Но еще раньше мы узнаем о том, какие печали готовят отцу Варсонофию и трем женщинам новые времена. ("Дальнейшая его судьба покрывается густеющим с прозеленью мраком, в прогалах коего мерцают очертанья самых что ни на есть подлинных тюрьмы и сумы, от каковых, как известно, на Руси не приходится зарекаться никому".) И в финале, когда уже так грустно, что дальше вроде и некуда, - история чуда. Странного и простого, как все чудеса.

/…/

Завершена публикация историко-документального романа Елены и Михаила Холмогоровых "Белый ворон. Ненаписанные мемуары". Написать эти мемуары должен был бы их главный герой граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, один из незадавшихся русских реформаторов, изобретатель формулировки "диктатура сердца и мысли" (современники и потомки "мысль" в ней ампутировали), чуть было не осчастлививший империю конституцией и парламентаризмом (помешало цареубийство 1 марта). Соавторы не на шутку полюбили "бархатного диктатора", что понятно: слишком много пошлостей прежде было наговорено об этом не худшем политике.

В "Звезде" (N 4) любителей "дамского чтива" ждет редкостно пошлая повесть "новой американки" Ирины Безладновой "Такая женщина". Читать же стоит письма литературоведа Наума Берковского к актрисе Алисе Коонен, воспоминания Елены Кумпан "Поговорим о странностях цензуры" (как систематично калечили поэтические книги Глеба Семенова) и мемуарную книгу Джорджа Оруэлла "Фунты лиха в Париже и Лондоне" (окончание в майском номере).

"Изюминкой" должна почитаться первая републикация (из берлинского еженедельника "Руль" от 24 августа 1924 года) трех сонетов Владимира Набокова. В общем как-то глупо получается: выпустили только что пятитомник Набокова-Сирина, "Руль" - источник тривиальный, а стихи печатаются в журнале... /…/

В "Октябре" (N 4) всего занимательнее главы из мемуарной книги Дмитрия Бобышева "Человекотекст" - "Я здесь": молодой Евгений Рейн, молодой Анатолий Найман, молодая и полная завороженность стихами. Ну и Дмитрий Бобышев в этом тексте совсем молодой. Кроме поэзии, была еще и суровая жизнь. К примеру, натаскивала автора перед экзаменом по физической химии некая девушка Галя. Поскольку предмет знала основательно - в отличие от нашего поэта. Получила же означенная Галя на экзамене двойку, а поэт - четверку. Поскольку фамилия у Гали была еврейская, а у поэта - русская. И у экзаменаторши - тоже. Некоторое время назад - весьма известная, явно более, чем фамилия Бобышева. Экзамен принимала Нина Андреева. Та самая. Она и в молодости, оказывается, не могла поступаться принципами.

Поклонники Эдварда Радзинского найдут в журнале окончание повести "Игры писателей" (Бомарше, де Сад и прочие Шатобрианы в красивых костюмах), а любители Михаила Веллера - "Белого ослика". "Внекомандные" читатели могут не беспокоиться.”

3.

“Независимая газета” (Мария Ремизова):

“Повесть Олега Павлова сначала кажется похожей на бесконечные мемуары из серии "детство-отрочество-юность", которыми полна нынешняя проза. По мере чтения, однако, понимаешь, что задача автора была другой - рассказать не столько о себе, сколько об определенном духовном состоянии. /…/

"В детстве я любил "брежнева", - так начинается повесть. И это не просто демонстрация наивного простодушия ребенка. Брежнев взят в кавычки и написан с маленькой буквы - он выступает здесь субститутом чего-то другого, чему в окружающем мире названия нет. /…/

В "брежневе" сосредоточено сильное и торжествующее, главное начало, "брежневым" можно в случае крайней необходимости пугнуть даже дедушку, "брежневым" можно даже на время парализовать самого Бабая.

И вот возникает последний элемент триады - "Вначале был телевизор". Координаты мироустройства выстроены, боги названы, и функции их распределены. Земное бытие обнаруживает яркие признаки системного соответствия заданной схеме.

Выясняется, что это не просто фантомы, характеризующие детское сознание. Взрослые не только не в состоянии предложить альтернативное миросозерцание, но, напротив, усугубляют положение даже этого стихийно языческого мира, опровергая хотя бы рациональность его построения. Чем старше становится мальчик, тем заметнее для него противоречия, раздирающие маленькую семью. Сестра ненавидит чужого ей отца, мать и бабушка не выносят друг друга до того, что во время ее приездов мать с детьми не выходит из своей комнаты, отец все сильнее пьет, родители разводятся, разъезжаются, продолжают встречаться, унижая друг друга и не имея сил до конца расползтись в разные стороны. /…/

Но самое тяжелое открытие, настигающее постепенно, что эти люди - самые близкие и дорогие, которых хочется все время любить и жалеть, - безвыходно несчастны друг с другом, равно как они несчастны и с самими собой. Они как будто все время тонут в этой засасывающей тоскливой трясине, не способные ни опереться один на другого, ни послужить друг другу опорой. И, кажется, даже не представляют, что могут существовать какие-то иные, доступные им, формы бытия.

Упадок и разрушение - как будто главные свойства этого маленького мирка. /…/

Последняя глава, где рассказчика, точно мяч, передают с рук на руки родственники, большинство из которых он видит в первый и последний раз в жизни, когда отец выговаривает себе право провести с ним один летний месяц. Эта глава карнавальна и фантасмагорична - и резко отличается от остального текста. Мелькающие в ней персонажи напоминают скорее маски грубоватого уличного театра. Драма превращается в откровенный фарс, сшелушивая с действующих лиц признаки родства и эмоциональной привязанности. "Ты, это, кровиночка моя, ну какой я дедушка там еще? Так не называй... Называй это, Петром, во! Ну или там это, Настенко!" - предлагает при первой встрече внуку? внучатому племяннику? - человек с внешностью состарившегося отца. Кем он доводится в точности - неизвестно.

/…/

Идея родственного круга - и ветхого мира - профанирована до конца. С этого момента из него можно только выйти, перешагнув без сожаления через очерчивающий его предел. И не потому, что от него нужно спасаться. А потому, что пуст. В нем просто никого больше нет. Триада "брежнева", Бабая и телевизора изжита. Безбожные переулки пройдены. Из этой точки можно строить принципиально новую систему. И если Бога нет, его придется хотя бы выдумать...”

“Литературная газета” (Павел Басинский):

"Автобиографическая повесть Олега Павлова "В безбожных переулках" -
несомненная удача автора после, как мне показалось, куда менее интересной
повести "Школьник", опубликованной тоже в "Октябре". Повесть вначале читается трудно. Слишком много деталей, на первый взгляд бесцельно выуживаемых из памяти. Но постепенно, по мере вживания в текст, начинаешь испытывать наслаждение именно от этой подробности. Каким-то образом Павлов заставляет увлечься этим странным миром постоянно скандалящих и ненавидяще-любящих друг друга взрослых, в центре которого волей Промысла оказался чуткий, наблюдательный, сердечно ранимый маленький герой. Даже не знаешь, чего здесь больше: страшного или трогательного. Порой как раз самое-то страшное, вроде пьяной деградации отца или попытки мальчика покончить с собой, и оказывается самым трогательным. Павлов показывает детство как неизбежность, как первую рану, нанесенную мирозданием, от которой человек обречен излечиваться всю жизнь. Но мироздание и благосклонно. Преимущество детского взгляда на мир в том, что ребенок, не имея возможности соединять в голове логические цепочки смыслов, способен образно обживаться в навязанной ему жизни, обустраивать в ней свое маленькое "хозяйство", быть поневоле художником и... сочинителем."

P.S.

П. Басинский упоминает повесть Павлова “Школьники” (“Октябрь”, № 10, 1999), продолжением которой можно считать повесть “Безбожные переулки”, я привожу здесь отрывок из отклика на эту повесть Марии Ремизовой:

“…повесть Павлова "Школьники" - о детстве, о школе /…/ Ничего сверхординарного - дети как дети, школа как школа, детские глупости, драки, мелкое и среднее хулиганство, все, как и должно быть - от первого класса до последнего. /…/

Задача Павлова видится двоякой: с одной стороны, это движение вперед, где прослеживается постепенное вживание маленькой личности в чуждый и во многом навязанный ей, но необходимый окружающий мир, и с другой - движение вспять, от мировосприятия взрослого, устоявшегося и частично окостеневшего, к состоянию наивного и подвижного сознания ребенка, которое подразумевает прежде всего открытость к новому опыту и свободу (или волюнтаризм) его интерпретации.

/…/

Павлов - при том, что, естественно, не может не демонстрировать свой (детский) внутренний мир, занимает достаточно отстраненную позицию, глядя одновременно как бы изнутри и снаружи. Личные ощущения здесь - лишь дополнительная информация к объективизированной картинке, он, что хорошо заметно, претендует не на констатацию индивидуального и уникального опыта, а, напротив, словно стремится вычислить какой-то общий знаменатель для всех индивидуальных, но, по существу, коллективных переживаний.”