Современная русская литература в зеркале критики

№ 4 (1 июня 1997 г.)
 

Разделы центральных газет, в которых обычно помещаются развернутые рецензии и обзоры новинок журнальной прозы, в прошедшие две недели были обескураживающе пусты. Отнесем это обстоятельство на счет весеннего авитаминоза критиков, так как майские номера предоставили критике достаточный материал дл размышлений.

Но нет худа без добра, воспользовавшись этой, будем надеяться, временной паузой, мы, наконец, сможем обратитьс к литературным явлениям, до которых у нас еще не доходили руки, а именно - к современной поэзии и к переводами зарубежной литературы. К тому ж, как нельзя вовремя дошел до Москвы шестой выпуск “Пятого угла” Дмитрия Бавильского с составленным им микрообзором лучших, на его взгляд, поэтических подборках в журналах.

Но Бавильского мы оставим на сладкое, а вначале обратимся к переводам зарубежной литературы. Точнее, с творчеству писателя, чье имя буквально воссияло на читательском горизонте в последние месяцы. Во времена “самой читающей страны”, то есть, когда чтение художественной литературы, отчасти (а у некоторых и не отчасти) замещало отсутствующую жизнь, подобное явление определило бы целую читательскую эпоху, как была эпоха Ремарка, потом - Хемингуэя, потом - Экзюпери, потом - Бёлля и т. д. Слава богу, стадное воспаленное потребление новинок западной литературы осталось в прошлом. И популярность нового имени у нас в стране сегодня, как правило, соответствует и нашим внутренним потребностям и значимости этого имени в контексте современной мировой литературы. Фигурой, привлекающей сегодня всеобщее внимание, стал сербский писатель Милорад Павич. Вначале - во второй половине восьмидесятых, мы узнали о славе этого писателя. Всемирно известным сделал его “роман-лексикон в 100 000 слов” “Хазарский словарь” - своеобразное сочинение, которое одновременно и историческое исследование, и “любовный роман, и детектив, и ученый трактат, и собрание сказок, шутливых историй, вампирского фольклора” и т.д. и т.д. Впервые роман был издан в Югославии 1984 году и к концу десятилетия был переведен более чем на двадцать языков, много лет был бестселлером в Европе и США.

Как потом выяснилось, с самими текстами Павича мы имели возможность познакомиться еще в 1984 году, когда в сборнике “Набросок сценария со счастливым концом” содержащим переводы его рассказов. Но настоящее знакомство началось с романа “Пейзаж, нарисованный чаем”, первая часть которого была опубликована в сборнике “Югославская повесть” (1989), а затем целиком появилась в журнале “Согласие” (1991, № 6-7), и, наконец, журнальным вариантом романа “Хазарский словарь” в “Иностранной литературе” (1991, № 3). Пиком популярности Павича в России стал выход отдельным изданием “Хазарского словаря”, сразу же занявшего соответствующую строчку в рейтинге “Книжного обозрения”, как одна из самых продаваемых книг из списка литературы для интеллектуалов. Именно в эти недели всемирно известный писатель, воспользовавшись приглашением только что созданного журнала “Ясная поляна”, приехал в Россию. Естественно, что приезд его стал событием. Книжное приложение “Независимой газеты” “Эксклибрис” целиком отдало Павичу первую полосу: очерк о писателе и его поездке в Ясную Поляну, несколько фотографий, пространное интервью.

В начале этого года “Иностранна литература” (№ 1), в номере, посвященном внутренним связям современной литературы и античности, опубликовала новеллу Павича, написанную им в 1996 году, “Шляпа из рыбьей чешуи” - по объему - малоформатную повесть, по содержанию и стилистике притчеобразное повествование, с характерными для отдельных фрагментов “Хазарского словаря” интонациями, с использованием символики античной литературы в несколько модернизированном виде. Вещь, требующая определенного напряжения при чтении, по крайней мере, первых эпизодов, но это чтение благодарное. дл читателя же, уже знакомого со стилем Павича по “Хазарскому словарю” чтение “Шляпы из рыбьей чешуи” будет своеобразным продолжением чтения его романа.

Газетная критика прежде всего откликнулась на выход полного текста “Хазарского словаря”. Вот один из откликов:

“Сербский писатель Милорад Павич (р. 1929) выпустил четыре романа, но только один из них - "Хазарский словарь" (1984) стал настоящим мировым бестселлером, чуть ли не "первой книгой ХХ1 века" (сделав при этом автора претендентом на Нобелевскую премию)... В основе фантастического повествования, вызывающего ассоциации с "магическим реализмом" латиноамериканских писателей, лежит так называемая "хазарска полемика", датируемая приблизительно У111 или 1Х веками, когда хазары населяли пространство между Черным и Каспийским морем (те самые: "...как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хозарам..."). Хазарский каган пригласил к себе араба, грека и иудея, чтобы устроить диспут о достоинствах трех великих религий. Роман-лексикон, будто бы являющийся реконструкцией первоначального издания 1691 года ("с дополнениями до новейшего времени"), состоит из трех книг - Красной, Зеленой и Желтой, а именно: христианской версии о принятии хазарами христианства, мусульманской - о принятии хазарами ислама, иудейской - о принятии ими иудаизма. Рассказыва о правилах пользования романом-лексиконом, М. Павич предлагает читать с любой страницы, где раскрылась книга. "Каждый читатель сам сложит свою книгу в одно целое, как в игре в домино или в карты... Кроме того, книгу эту вовсе не обязательно читать целиком... что, кстати, всегда и бывает со словарями".

Мне нравится чье-то остроумное определение НАСТОЯЩЕЙ ПРОЗЫ: это то, чего нельзя снять в кино. Книга Милорада Павича экранизации безусловно не поддается.” Андрей Василевский (“Неделя” № 18)

В конце Обозрения обещанный текст Дмитрия Бавильского:

“С рифмой и без

Поэтические подборки. 2-е полугодие.

1. Тимур Кибиров. “История села Перхурова”. “Знамя”, № 10.

Новая поэма Т.К. (кстати, уже изданна в СПб книгой) на голову выше всей рифмованно-печатной продукции последнего времени. Необычайно энергичная, сильная, мускулиста метафорическая история России, представленная как история русского стиха. Нечто подобное сделал Д.Джойс в 14-й главе “Улисса”. Т.К. - не хуже.

2. Николай Кононов. “Сумма обстоятельств”. “Новый мир”, № 11.

Когда разговор заходит об Н.К. из Питера, форма, как правило, перекрывает содержание: ах, это тот, который длинными строчками пишет... Да, тот. но дело не в длине строк. Важен стиль, с одной стороны, размеренный, с другой - прерывистый. Когда слова лепятся друг к дружке, что ласточкины гнезда, что мясо в шашлыке... Невероятно живые, чувственные, перегруженные нужными и точными деталями.

3. Олег Чухонцев. “Закрытие сезона”. “Новый мир”, № 9.

О.Ч. пишет мало, но хорошо. С одной стороны, роде бы быт, всяческая повседневность, но с другой - хладные экзистенциалистские ветры, обдувающие со всех сторон. И закрытие сезона в Коктебеле ( я и сам это хорошо почувствовал, могу подтвердить) оказывается метафорой жизни вообще. Не ахти какое, конечно, открытие, но все же... “Тихому” лирику и этого хватает. См. также поэму “Военный билет № 0676852” в “Арионе” (№ 4).

4. Аркадий Драгомощенко. “Остаток”. “Комментарии”, № 9.

В принципе тексты А.Д. бесконечны. Волны разбегающиеся от однажды брошенного камня, постепенно сливаютс с водной гладью. Но резонанс, мелкая невидимая дрожь “минус материи” продолжает существовать и в непроявленном состоянии. Из этого невидимого плена А.Д. и ткет свои паутинки со смещенным центром тяжести.

5. Денис Новиков. “Плеск Яузы и Леты”. “Арион”, 3 4.

За этим интересным поэтом я наблюдаю со времен альманаха “Личное дело”, где он выступал в компании с Кибировым и концептуалистами, но не потерялся. Теперь совсем уже понятно, что у Д.Н. совершенно своя, незаемная ниша, своя, как говорят взрослые, судьба. В стороне от товарищей по счастью и несчастью.

Удаль в сочетании с сентиментальностью. Не как у Кибирова, но очень даже и по-своему.

6. Константин Гадаев. “ДМБ 87”. “Знамя”, № 8.

Еще один из вод “Коньковской школы”, расцветшей под дланью Тимура Кибирова. Лирика городских окраин, элегии эпохи типовой застройки. “В Коньково проквасил две ночи, два дня...” И я там был мед-пиво пил. И водку пил. И вино пил тоже.

7. Михаил Кукин. “Поругание романтизма”. “Знамя”, № 11.

Как на заказ - полный реестр поэтов “Коньковской школы”, столь облюбованной орденоносным журналом, которые приноровился печатать мелким шрифтом и без “воздуха”, огромные , чуть ли не на сборник, подборки. Уж если кого “Знамя” полюбит... М.К. на Юго-Западе Москвы тоже человек не последний. Остальное - см. выше.

8. Нина Искренко. “Принима покой как наркотик”. “Новый мир”, № 11.

Мне никогда не была особо близка поэзия умершей уже два года назад Н.И. - изначально искалеченная, неуютная, неудобная. Но чем дальше, тем сильнее жизнь показывает правоту ее выбора - теперь, чтобы показать себя стихами, стихи не должны быть таковыми. Очень важно понимать и принимать это.

9. Р.-М. Рильке - Александр Давыдов. “Комментарии”, № 10.

“Как известно, Рильке написал несколько стихотворений по-русски. Русский он знал плохо. И все же... Было бы обидно, если бы эти стихи были потеряны для русской поэзии. Вот я и попытался, посчитав тексты Рильке как бы подстрочниками, перевести их с “русского на русский”, строго соблюдая ритм и рифмовку”. Жест концептуального свойства, близкий, например, концептуальным переводам “для себя” Гаспарова, некогда опубликованным “НЛО”.

10. Ирина Ермакова. “Колыбельна для Одиссея”. “Арион”, № 3.

Интересная, сбалансированная, концептуально выверенная пост мандельштамо-пастернаковская такая подборка. “Звук въелся в запах”. Новое имя, на которое следует обратить внимание.

11. Олеся Николаева. “Amor fati”. “Знамя”, № 11.

О.Н. главной надеждой считает А. Кушнер. Поверим ему на слово, тем более, что нам интересны и эксперименты О.Н. по соединению достаточно авангардной формы и достаточно “душеполезного” содержания. См. также небольшую подборку в “Арионе” (№ 3).

12. Александр Кушнер. “60”. “Звезда”. № 9.

Вот, к примеру, Кушнер, как и О.Чухонцев, любит бывать в Коктебеле на закрытии сезона. Ан нет - совсем другой коленкор. “Быть может, жизнь - одно стихотворение”. А может - как три сотни или шесть сотен (думаю, А.К. в стремлении законсервировать каждый буквально миг, каждое движение мысли уже давно перевалил через несколько тысяч. Больше только у Пригова и у Рейна). Пасмурно, но писатели купаются. Отдельно следует отметить “Звезду”, отметившую юбилей А.Кушнера “выходом за межу”.

13. Бахыт Кенжеев. “Гражданска лирика”. “Знамя”, № 12.

Кенжеев - не Кибиров. И к “Коньковской школе”, несколько лет назад открытой и описанной А.Пановым, как ни странно, никакого отношения не имеет. Но налицо та же сама игра с жанрами: что “гражданская лирика”, что “поругание романтизма” - все едино. Важна органичность, с какой эти формы препарируются. У Кенжеева это получается чуть хуже. Сказывается разлука с Родиной и родным (русским) языком.

14. Генрих Сапгир. “Лувр”. “Арион”, № 3.

Редкий случай, когда нечего сказать ( по причине странности, неадекватности задорной этой формы) не могу, просто принимаю все как есть, и все. Что и как сделано - непонятно.

15. “Стихи уральских поэтов”. “Октябрь”, № 12; “Урал”, № 11-12.

В последних номерах за прошлый год два (могло быть и больше) издания поместили большие подборки из вышедшей следом, в январе “Антологии новой уральской поэзии”, изданной фондом “Галерея”. Особенно отличились в подборках челябинцы. В “Октябре” это Н.Болдырев, у которого при публикации выпали две строки, и Н.Ягодинцева; в “Урале” соответственно Д.Бавильский, Н.Болдырев, покойный А.Гашек, наконец-то вписанный в нормальный контекст. Надо отметить, что уральские стихи борозды не испортили.” (“Пятый угол”. Выпуск шестой. “Вечерний Челябинск”, 22 мая 1997.)