Современная русская литература в зеркале критики

№ 3 (15 мая 1997 г.)
 

В очередном своем обзоре в “Общей газете”(№ 18), оглядывая новые публикации в журналах, критик Татьяна Иванова признается, что у нее возникло ощущение, что “пластинку слегка заело”. Ничего нового в новых публикациях она не обнаруживает:

“Свежий номер журнала “Континент” - стихи Евгения Рейна о поэтах, часть уже известна читателю по публикациям в других журналах... Апрельский номер “Нового мира” - тот же Рейн с циклом стихотворений “На золотом пляже”, неизменно гудящий, подробный, ровный. Равный самому себе. Без потрясений. Может быть, несколько лет тому назад полновесные рейнстроки сулили бы открытия - для тех, кто знаком понаслышке. Сейчас - знают, читали, знакомы...”

“Анатолий Ким в рассказе “Запах Неустроева” (тот же “Новый мир”, № 4) заставляет вспомнить своего соседа по поколению - Владимира Маканина. У последнего был в конце 70-х рассказ “Ключарев и Алимушкин”, с коего, собственно, и началась известность Маканина-прозаика, - о паре “счастливчик-несчастливец” как сообщающихся сосудах, когда у одного прибавляется, то отнимаетс у другого (жена, работа, место под солнцем, наконец, жизнь). Речь идет о жизнеобмене путем вытеснения... Мистически зависимая пара из рассказа Кима - Селютин и Неустроев - в прошлом институтские приятели (тоже маканинский мотив). А в новой постсоветской действительности Селютин - теперь уже из “новых русских” - занимает... ту самую квартиру в “сталинском” доме, из которой выставлен на улицу родными и близкими персонаж с говорящей фамилией Неустроев. Чем хуже несчастному бомжу, тем лучше вроде бы счастливому Селютину: квартира, “Мерседес”, энергичная жена с еще одной раскрученной фирмой”

Да, действительно, многое в новом рассказе Кима напоминает Маканина, но все же, в первую очередь, - это рассказ Кима. И, кстати, своеобразная полемика с Маканиным внутри рассказа с “маканинским” сюжетом - рассказ кончается трагически для обоих - Селютин возвышаясь идет к гибели - его съедает как раз то, что, по мнению критика, и дает ему видимость благополучия, - удачливость в бизнесе, стремительно растущий уровень жизни (его собственной) и, наконец, энергичная жена, которая войдя в контакт с “братвой”, забирает у мужа абсолютно все - Селютин, как и Неустроев, в финале рассказа вынужден покинуть свою квартиру. Рассказ этот интересен, на мой взгляд, еще и тем, что один из ведущих писателей прежнего десятилетия, слегка распугавший своего читателя многозначительностью и невнятностью лобовой философской символики в своих последних крупных вещах (скажем, роман “Отец-лес”), меняет несколько свою манеру и материал. И перемена эта, по-моему, идет на пользу его прозе.

В этом и ряде других прозаических вещей, публиковавшихся последнее время, скажем, в “Новом мире”, идет очень важный для литературы и интересный процесс: освоение современной литературой современного материала. В этом отношении очень интересна новая повесть Сергея Залыгина “Ирунчик”, написанной на материале сегодняшнего быта медицинских работников, где изображение переживаемого нами времени не самоцель, а материал для размышлений о “вневременной” природе человека. В данном случае героем залыгинского повествования становится женщина с неустроенной судьбой, старшая медсестра Ирунчик. Герой другого, остросовременного и по материалу, рассказа “Цацка” Станислава Славича - киллер, убивающий своих нанимателей. Рассказ как бы традиционен по форме - это классическая новелла, написанная сжато, емко, удерживающа внимание читателя от первой до последней строчки.

Здесь можно было бы поговорить о новой большой вещи Александра Мелихова “Роман с простатитом”, публикующегося в апрельском и майском номерах “Нового мира”, и отчасти этот разговор уже начала в своем обзоре Наталья Иванова: “Отменно длинный (несмотря на развлекаловки для подростков, тут и там разбросанные по тексту, вроде “возьми меня в рот”), “Роман с простатитом...(“у искусства есть два врага: первый - ложь, второй - правда”, к мелиховскому афоризму добавлю третий - скука) не сочетается с напечатанными рядом, похожими на внутреннюю рецензию, заметками Солженицына о “тыняновском “Вазир-Мухтаре”...”).

Чуть подробнее на этом романе остановливается Андрей Василевский в “Неделе”:

“”Уже мое рождение было бунтом против матери: я был зачат сквозь два презерватива”, - начинает рассказчик длинную историю, не столько поисков своего социального места в нынешнем круговороте, сколько взаимоотношений человека, его “я”, со своим телом, противоречий между духом и “мясом”, особенно “мясом” больным. Экзистенциальная тоска, шокирующие натуралистические подробности, узнаваемые приметы прошлого и настоящего, - все это взбалтывается автором в такой коктейль, который далеко не каждому придется по вкусу. Допускаю, что многие читатели почувствуют себ оскорбленными. Между тем это сочинение, намеренно вынесенное писателем по ту сторону “хорошего вкуса”, возможно окажется одним из наиболее заметных произведений начавшегося литературного года” (“Неделя”, № 15).

Однако, подробный разговор об этом романе еще впереди - журнальная книжка с окончанием романа только-только вышла.

Но продолжим цитирование Ивановой, в конце своего обзора, обратившейся к роману Алексея Слаповского “Анкета”. Роман этот был анонсирован журналом “Звезда” и его ждали с интересом. Талантливый саратовский прозаик, один из лидеров нового литературного поколения, на редкость плодовитый и мастеровитый (писатель - это тот, кто пишет, как говорит один мой знакомый), входивший в букеровский шорт-лист 1994 года, после нескольких интересных повестей выступает с романом (“Звезда”, №№ 2,3). Есть ли что-то принципиально новое для нашей литературы или для Слаповского, по мнению современных критиков, в этом романе?

Нет, считает Иванова.

“Алексей Слаповский печатает в “Звезде” (№ 2-3) журнальный вариант романа “Анкета”, замечательно придуманного: “герой нашего времени”, желая честно работать (служить!) в милиции, отвечает на множество вопросов (анкеты), пытаясь упорядочить (понять) самого себя. Вопросы носят вовсе не анкетный, а фантазийный характер - иначе Слаповский не был бы Слаповским, писателем наделенным двумя несомненными и взаимодополняющими дарами: воображения и игры. Что за вопросы ставятся будущему милиционеру? Как его проверяют? Какими психологическими тестами? Ответы вытягивают за собой целые новеллы - смешные и не очень, грустные и не очень. Слаповский несомненно доказывает, что ум и воображение способны породить добротный уровень текста. И Только.”

Та же мысль, только более подробно, развернута в рецензии Аллы Латыниной, которая названа ею “Игра в кубики”. Критик кратко обозначает завязку романа: “истори тихого провинциального сочинителя кроссвордов, неизвестно с чего решившего вдруг переменить свою жизнь... Старшая сестра укоряет, что, дескать, дожил почти до сорока, а ни семьи нет, ни квартиры, ни настоящей работы. И Антон тут же соглашается встретиться с женщиной, брачные объявления которой заботливо подобрала... сестра. А тут и сосед-милиционер попадается на лестнице - почему бы вот хоть в милицию не пойти?” Далее сюжет разветвляется Антон знакомитс с вопросами анкеты. которую он доолжен заполнить перед поступлением в милицию. Вопросы неожиданные и “каждый из вопросов может стать поводом для долгих размышлений и экскурсов в прошлое или толчком для поступков в настоящем... Композиция остроумная - калейдоскоп сюжета можно вращать как угодно, не заботясь о логике последовательности событий - главное, чтобы сложился узор....

Умненький, начитанный, добропорядочный мальчик - и дворовый хулиган с сильными кулаками. Кто побеждает? Конечно же, мальчик. Кубик из пионерской литературы.

Умный, тонкий, самоотверженный, скромный молодой человек с детства, то есть четверть века, любит блестящую, красивую, роковую женщину - и рабски проводит жизнь около ее ног, меж тем как она выходит замуж, разводится с мужьями и лишь изредка удостаивает героя своей милостью. Кубик из мелодрамы.

Герой, науськанный коварными вопросами анкеты, решает провести психологический эксперимент над собой и что-нибудь украсть. Привет от Родиона Романовича Раскольникова...

Добропорядочный сорокалетний мужчина вдруг осознает (о коварная анкета!), что его влечет к пятнадцатилетней племяннице и что девочка ведет с ним некую сексуальную игру. Кубик из Набокова...”

И так далее.

Критик резюмирует : “прочт роман Слаповского, откладываешь журнальную книжку со странным чувством - словно тебя несколько надули”(“Литературна газета”, № 17).

Все может быть так, а может и не так. Литература вещь странная. Задайся я целью вот так с фельетонной хлесткостью пересказать “Дон Кихота”, честное слово, получилось бы. Нелепый герой, натянуто, натужный юмор, композиционная рыхлость и т. д. и т. д. Все вроде правильно. Но избавиться от магии этого нелепого повествования не можем который век. Я не сравниваю Сервантеса со Слаповским. Я о другом, о том, что художественное содержание выражается в сюжете, что если есть игра с сюжетами, значит есть определенная дистанция повествователя со своими сюжетами, и дистанци эта чем-то заполнена, она изначально содержательна. Чем заполнено здесь? В чем внутренний сюжет этого романа? Вот в этом бы разобраться... Странно, но после такого убойного отзыва роман тем не менее хочетс прочитать.

Мы надеемся, что уже в ближайшем времени сможем поставить на своей web-странице дайджесты журнала “Звезда” и наши посетители смогут сами ознакомиться с отрывками из этого романа.

И еще один роман, обративший на себя внимание, - “Затонувший ковчег” Алексея Варламова в журнале “Октябрь” (№№ 3,4):

“В начале ХУ111 века несколько крестьянских семей, работавших на строительстве Петербурга, устремляютс в побег. Уходя все дальше на восток, раскольники в конце концов основываются в тайге поселение Бухара (с ударением на второй слог). Так завязывается роман Алексея Варламова... Внешний мир постепенно дотянулся до раскольничьего поселения но “ни государи-императоры, ни советская власть со всеми ее ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ Бухару не взяли”. Повествование перетекает в наши дни и закручивается вокруг удивительной девушки Маши, покинувшей Бухару и оказавшейся в Ленинграде. Какие только персонажи тут не возникают, вплоть до новейших уже сектантов-мошенников, особо интересующихся имуществом своей паствы.. “Со стороны казалось, что все идет своим чередом. Однако пребывать в равновесии лицам, завязанным вокруг святой отроковицы, оставалось недолго. Событи разворачивались стремительно и остановить их никто был не в силах.” Судя по многим недавним художественным и нехудожественным публикациям, интерес к русскому сектанству возрос необычайно...” (Андрей Василевский. “Неделя”, № 15).

Один из самых едких и “сердитых” среди наших критиков, петебуржанин Михаил Золотоносов называет роман Варламова “мыльным раствором”. Роман этот, по его мнению, - “скучноватая, псевдоавантюрна проза с надуманным сюжетом, в который инкрустированы сектанты, Божественный Искупитель, Орден Эротоманов, и черт знает что. Между прочим, автор принялся бойко описывать ленинградские реалии, и сразу обнаружил “мыльность текста”...” Далее Золотоносов ляпы автора в обращении с ленинградскими-петербургскими реалиями и делает вот такой вывод: “Лучше подражать чему-то определенному, стильному, чем жадно хватать отовсюду куски, не умея создать из них собственный стиль, собственное целое.” (“Московские новости”, № 19)