Современная русская литература в зеркале критики

№ 2 (30 апреля 1997 г.)
 

1.

Критики, писавшие в апреле о мартовских журнальных новинках, чаще всего вспоминали о повести Галины Щербаковой “Митина любовь” (“Новый мир”, № 3, 1997) и о романе Михаила Веллера “Самовар” (“Дружба народов”, № 3, 1997).

О первой писали уважительно, о втором - иронично.

Галина Щербакова остановила на себе внимание читателей в середине семидесятых повестью “Вам и не снилось”, напечатанной в журнале “Юность”. Та повесть, говоря сегодняшним языком, стала хитом года. Даже фильм по ней сняли. Трогательнейшая история про любовь старшеклассников, мальчика и девочки, закончившейся самоубийством, кажется, мальчика. История, изложенная с точки зрения их молодой учительницы, сочувственно наблюдавшей за молодыми людьми. Кроме всего прочего тогдашнего читателя потрясало то, что мальчик и девочка не просто “дружили”, но и, простите, .... .... как Ромео и Джульетта.... И об этом - сочувственно и с пониманием. В контексте выхолощенной от жизни комсомольско-молодежной прозы “Юности” тех времен подобное выглядело очень смело. И так же, как и у Шекспира, мир встает против их любви...

Через годы Щербакова явилась перед читателем уже в новом облике - не автора мелодраматической “молодежной” прозы, а полноценного прозаика, мастера “бытийной проблематики” в “женской прозе”. А поскольку ее повести, скажем, “Love история”, оказывались на порядок выше по уровню сочинений бывшей законодательницы “женской прозы” Виктории Токаревой, то Щербакова вошла в круг писателей, читаемых взыскательной интеллигенцией.

Начало девяностых годов - второе рождение Галины Щербаковой для читателя.

... О последней работе писательницы, повести “Митина любовь” - критик Татьяна Кравченко:

“Ну а что же последняя “Митина любовь”? Не лучше и не хуже всех остальных повестей, вполне “встраивается” в ряд. Сюжет вполне бытовой, как говорится, “жизненный”. Жил-был некий Митя, любимый сын, племянник и дядя. Потом он стал любимым мужем - да не одной, а сразу двух женщин. Потом количество женщин, любящих Митю, стало увеличиватьс в геометрической прогрессии - Митя не мог пропустить ни одной бедной, увечной и калеченной, чтобы не приласкать ее. Потом Мит умер. Через много лет выяснилось, что внук Мити, Егор, унаследовал не только внешность, но и натуру своего деда. Круг замкнулся.

Хотя повесть и называетс “Митина любовь”, не ищите там ничего от Бунина. Щербакова верна себе. Ивана Алексеевича интересовал сам Митя и его переживания, а Галину Николаевну - переживания женщин, Митю окружающих” (“Литературная газета”, № 15, 1997).

Михаил Веллер в современной литературе - фигура, на мой взгляд, драматическая.

Дебютировал он в середине восьмидесятых сборником рассказов “Хочу быть дворником”, изданным в Эстонии. Там было несколько очень хороших рассказов. И вообще. Уровень письма нового писателя производил впечатление. Обладатель такой мускулатуры, такой поразительной писательской техники не мог не обещать многого. И этого многого от Веллера ждали. Вторая его книжка - сборник рассказов “Разбиватель сердец” (1988) - была написана так же искусно, так же сильно и уверенно. Но странно - впечатление она оставляла (сужу, разумеется, по себе) менее яркое, чем первая. Рассказы этой книги наводили на мысль, что писательская техника становится для автора величиной чуть ли ни самодостаточной. Это впечатление закрепила у меня книга избранного Веллера - сборник 1993 года “Правила всемогущества”.

Затем Веллер сделал рискованный шаг - он, пользуясь наступившими временами, начал активно осваивать коммерческие жанры в литературе: боевики, ужасники, фантези, эротику (в ироническом ключе). Имя его, так редко (“капельным орошением”) появлявшееся в печати, вдруг стало стремительно множитьс на ярких обложках в магазинных витринах. Книжка за книжкой. Им его уже могло восприниматься просто обозначением одной из издательских серий “ВАГРИУСА”.

Прорывом к собственно художественной литературе стало появление его повести “Ножик Сережи Довлатова” - редкая по силе и пронзительности исповедь на темы своей писательской судьбы. Повесть о ее драматичности, написанная. неловко вымолвить, чуть ли ни целиком на чувстве обиды. Обиды на судьбу, котора (судьба) выбрала для славы не Веллера, а Довлатова. А ведь шли они по судьбе шаг в шаг, но Довлатов стал крупным литературным явлением, а Веллер застыл в какой-то промежуточной и несколько двусмысленной позиции. Повесть, повторяю, написана очень сильно, - она заставляло думать, что с Веллером так до конца еще и не прояснилось. Как выяснилось, наши читательские ожидания, связанные с этим именем, все еще длятся. Чем то он должен еще поразить нас. Не может прозаик с такими потенциями бесконечно заниматься - пусть культурно, мастеровито, но - изготовлением литературных поделок.

И вот новый роман Веллера, напечатанный уже не в издательской авантюрной серии, а в толстом уважаемом журнале. Роман “Самовар”. Некая философско- ироничная фантасмагория, пупури из уже отработанных писателем в прежних своих вещах мотивов и образов; сочинение столь затейливое, что пытаться пересказать его - безнадежная затея. Отсылаю читателя Обозрения к дайджесту “Дружбы народов”.

Веллер, что называется, подставился.

Критики ждать себя не заставили.

Максим Борисов, автор “Литературной газеты” назвал свою рецензию так: “Дайте наконец Веллеру Букера! Может он тогда перестанет писать романы”.

“И вот наконец появляется нечто многостраничное, скромно и лаконично именуемое “Самовар”. В названии уже как бы все есть - и привкус некоей русской экзотики (и эротики), и незатейливый юмор (“Самовар” - эвфемизм для инвалидов, лишенных рук и ног, каковые и являютс главными действующими - в буквальном смысле слова - героями романа: они разрабатывают планы государственных переворотов, которые осуществляют затем спецслужбы)....” “В моем сознании не сливаются во что-то целостное то множество отдельных новелл, которое искусственно ( но не искусно) соединено персонажами, собравшимис в некоей засекреченной больнице для самоваров”. Я не понимаю даже, от чьего лица в конце концов ведется все повествование” (“Литературная газета”, № 15, 1997).

Другой критик, Наталья Иванова, даже и не пытается говорить о романе в целом (что само по себе уже - оценка), а приступая к чтению его в журнальном варианте (впервые она познакомилась с “Самоваром” в рукописи), гадала только о том, как поступит редакция “Дружбы народов” с “самыми впечатляющими эротическими, если не сказать сильнее, сценами? Редакция сократила текст более чем вдвое, но перед Эросом, видимо, засмущалась. Ни-ни. А то еще, не дай бог, обвинят в покушении на свободу творчества... Так что подробные описания манипуляций медсестры с подробно описанными гениталиями (своими и “самоваров”), вкупе с набранными без отточий их наименованиями - это, извините, налог, который мы с вами заплатили за свободу слова. В том числе и за мою собственную свободу подвергать сомнению такую свободу” (“Общая газета”, № 15, 1997).

1.

Во второй части этого выпуска Обозрения хочу предложить читателю рейтинг лучших романов второго полугоди 1996 года, составленный челябинским (по месту жительства и московским, петербургским, челябинским - по месту приложения сил) критиком Дмитрием Бавильским, и помещенный им в литературно-критическом приложении к газете “Вечерний Челябинск” “Пятый угол” (редактор Дм. Бавильский).

Итак:

“Толстые журналы.

Проза. 2-е полугодие 1996 года.

ДЮЖИНА САМОГО...

Большинство из них попадет в букеровский список

1. Юрий Буйда. “Ермо”. Роман. “Знамя”, № 8.

Достаточно необычный (a la Борхес) роман про придуманного русского писателя, лауреата Нобелевской премии и прочее. Сон путается с явью и с литературой, литература с мистикой и тайнами. Хорошо придуманная (по всем законам сопромата) и выполненная конструкция. Умно и читабельно. Да и роман, к тому ж.

2. Антон Уткин. “Хоровод”. Роман. “Новый мир”, №№ 9-11.

Самая шумная публикация, сбереженная под конец сезона. Стилизация под романтическую прозу Х1Х века - Лермонтов или, еще точнее, Бестужев-Марлинский. Военна служба. Кавказ, судьба, скука. Ну, там, дуэль обязательно. Поездка на воды. Все как у людей. Читать интересно, только все время ждешь подвоха, так как не совсем понятно зачем?! Постмодерн? Реанимаци реализма?

3. Марина Вишневецкая. “Увидеть дерево”. Рассказ. “Знамя”, № 9.

Женщинам (лучшим из них) удается придумать какую-то свою, ни на что не похожую, и потому удивительно свежую прозу. Так было с Петрушевской и Толстой, затем с Нарбиковой и Кисиной, теперь с Кокошко и вот Вишневецкой. Хорошо только, если это не игра и не поза. Справедливости ради надо отметить, что данный рассказ несколько слабее предыдущих. Особенно на фоне просто-таки изумительного рассказа “Архитектор запятая не мой” (“Дружба народов”, №12, 1995).

4. Александр Мелихов. “Торжество Правды”. Повесть. “Октябрь”, № 12.

Небольшая повесть в стиле столь любимого Мелиховым эссеизма (медленное течение сюжета, масса отступлений-расуждений не по делу) о своем, наболевшем, внутрицеховом, писательском. Но опять же, как всегда, метафорически, и обо всем остальном тоже.

5. Андрей Битов. “Жизнь без нас”. Стихо-проза. “Новый мир”, № 9.

Как бы листочки из рабочей тетради - собранье скорбных дат и некрологов. Трудно быть известным писателем и знать много людей, которые умирают один за другим. Точно это сама наша литература гибнет. Битова за эту прозу много критиковали, а мне зело понравилось - прочувствованно. Потом, смерть - единственное, что нам (мне, тебе, каждому) не изменит. И потому-то обо всех нас сразу.

6. Людмила Петрушевская. “Непогибшая жизнь”. Рассказы. “Октябрь”. № 9; “Дом девушек” (Рассказы из книги “Реквиемы”). “Знамя”, № 11.

Л.П. в последнее врем весьма расписалась (отметим также “Кукольный роман” и “Простые и волшебные сказки” в № 1 и в № 4 “Октября”). Просто не на шутку! Продолжает лепить как бы такой многозначительно-инфантильный стиль, за которым бэ-э-э-здны прозрения. Дай-то Бог, если оно действительно так.

7. Фридрих Горенштейн. “Летит себе аэроплан”. “Октябрь”, № *-9.

После многопудовых эпопей известный германо-еврейский романист позволил себе расслабитьс и написал (как это раньше называли) “лирическую прозу” - “свободную фантазию по мотивам жизни и творчества Марка Шагала”, фигуры, прямо скажем, неординарной и для искусства ХХ века просто-таки принципиальной, но интрига заключается еще и в том, что сам М.Ш. оставил несколько книг, написанных примерно в том же ключе.

8. Игорь Ефимов. “Не мир, но меч”. Роман. “Звезда”, № 9,10.

Квазиисторическая фантази американского писателя российского происхождения на темы раннего христианства. Древний Рим, патриции и плебеи... Ведь это ты, Мирон, Павла то убил! Сугубо для любителей подобного рода искусства для искусства, тех, кто вообще очень любит читать.

/Здесь, прошу прощения, я (составитель Обозрения) прерву ненадолго коллегу с небольшим уточнением.

Первое: Игорь Ефимов - русский писатель, живущий в США; то есть, писатель, пишущий на русском языке и начавший это делать еще в Ленинграде в хорошей компании из Бориса Вахтина, Марамзина, Губина и Довлатова и вынужденный, как и его сотоварищи Марамзин и Довлатов эмигрировать.

“Я думаю, Ефимов - самый многообещающий человек в Ленинграде.

Если не считать Бродского...”

(Довлатов, “Ремесло”)

Судя по этому роману Ефимова, Довлатов оказался прав.

Роман, - это второе мое примечание - действительно, очень хорош. Может быть, это одно из самых значительных произведений русской литературы прошлого года. Посмотрим, что скажут номинаторы, а может и члены жюри Букеровской премии. А так все правильно - Древний Рим, варвары, риторы, епископы, борьба с ересями и ересей, Пелагий Британец, императрица Евдокия, Галла Пласидия, медленный распад великой империи в лицах и судьбах... Смущает только словосочетание “квазиисторическая фантазия”, употребленное критиком. Я бы ничего не имел против этого словосочетания, если им мы пометим историческое повествование с философской проблематикой, скажем “Иосиф и его братья” или “Капитанская дочка” /

9. Валерий Попов. “Лучший из худших”. Повесть. “Знамя”. № 10.

Достаточно символическое название. Позднего Попова можно определить и как худшего из лучших, а можно и как худшего из лучших. Класса не теряет - тот же исторический оптимизм, тот же, наподобие складочек-лучиков в уголках добрых глаз, юмор. Но и усталость, но и провисания, и еще что-то, сами знаете что.

10. Дмитрий Ликсперов. “Сорок лет Чанжоэ”. Роман. “Новый мир”, №№ 7-8.

Странно, но в последнее время в “Новом мире” стали появляться большие романы с продолжением. М.Б. кризис миновал, и мы вновь вступаем в пору утряски ценностной картины. Как бы то ни было - еще одна стилизация, Восток и Запад, мужчина и женщина. Сто три возраста Окини-Сан. Тоже ведь сюжет: удачливый, самоуверенный бизнесмен стал модным писателем (у М.Захарова идет спектакль, поставленный по пьесе Д.Л. - “Школа для эмигрантов”. Вроде, кажется, эту лабудень к нам и привозили...).

11. Ольга Славкина. “Стрекоза, увеличенная до размеров собаки”. Роман. “Урал”, № № 8-10 (продолжение следует).

Вставлен в наш “шорт-лист” в качестве анонса: публикация его не закончена. График выхода “Урала” непредсказуем, не всяк его может вынести. Проще дождатьс окончания. Для начала отметим качество “текстуры текста”, его длительность, протяженность - много частей и глав. То, что главную героиню ( а, может быть, и не главную) зовут, как жену Льва Толстого, пока ничего не значит. Но это просто такой излюбленный прием новоекатеринбургских прозаиков ( в № 10 наконец-то закончена многовекова публикация романа-метафоры ”Екатеринбург” В.Исхакова, где он тоже всячески балуется подобным приемом). В первом приближении - добрая женская проза (кстати, вы обратили внимание в нашем списке имен именно женского полу? Тен-ден-ция, однако!). “Урал” всегда заботился, в первую очередь, о “простом” читателе. Вот вам, please, плоды его стратегии и заботы.

12. Юрий Цыганов. ““Гарри-бес” и его подопечные”. Роман. “Постскрпиптум”, № 3.

Еще одна небольшая така мистерия, выдержанная в озорном ключе. “Постскриптум” в этом году специализируется на них, что ли... ? Такое легкое фантези, музыкальный экспромт, каламбур. шутка. Пустяк. а приятно.

13. Владислав Отрошенко. “Персона вне достоверности”. Триптих. “Постскриптум”, № 3.

“P.S.” выходит всего три раза в год, поэтому делает свои номера наполненными. Вот и относительно молодой В.О., призванный критикой на роль очередного русского “Борхеса” (“уж сколько их упало в эту бездну...”), публикует стилизованное повествование в трех историях, каждый раз выворачивая сюжет наизнанку. Все как в классической новелле - неожиданный поворот, остроумна развязка и т.д. Дополнительную ценность текстам придает стилизаци под романтические образцы (стилизация, если вы обратили внимание), в этом сезоне еще одна новость, которая всегда почти нова. Жаль только журнал в наши широты заходит очень редко. Очень жаль.” (“Пятый угол”. Выпуск пятый. “Вечерний Челябинск”, 16 апрел 1997 г.)

Сергей Костырко