Аркадий Драгомощенко

Речь при вручении Вячеславу Курицыну Премии Андрея Белого

Когда Глеб Морев предложил мне произнести традиционные слова в честь лауреата Вячеслава Курицына, я по причине известной беспечности тотчас ответил согласием. Лишь спустя некоторое время поняв опрометчивость такого решения.

Меня смущали две вещи. Одна касается понятного различия между “Славой” и “Вячеславом Курицыным”, на второй имеет смысл остановиться подробней.

На понятии “литература”, поскольку именно за заслуги перед ней вручается премия.

Итак, “за заслуги перед литературой”.

Отдавая отчет в непреложных и строгих формулировках “literature” (напр. “совокупность написанных текстов”, “отражение общественного сознания”) ее видах (научная, популярная, техническая и т.д.), я понимал, что заслуги В. К. сводятся вовсе не к этим “описаниям”. Слово “художественная” также ничего не меняет в подобной логике.

Чтобы смягчить условия, я на ходу выдумал было иное определение — то есть, литература является системой взаимосвязей между пишущим-книгой-критиком-читающим. Но и в этой перспективе (помимо душераздирающей банальности) каждое из понятий требовало продолжения в разветвлениях нескончаемых интерпретаций, перераспределения в спектрах значений, не говоря о валентности самих отношений.

Между тем, не миры, а скорее их отсутствие, отделяет упомянутые возможности таксономий от высказывания Мориса Бланшо:

“Но сущность литературы буквально есть уклонение от любой сущностной характеристики, любого усилия ее упрочения, даже воплощения, она уже никогда здесь, она всегда подлежит новому открытию и пере-изобретению” (Исчезновение литературы).

Но чему вероятно найти место между этими “полюсами”? Скорее, мнению Канта относительно конфликта между способностью “помыслить” и “представить”. Исходя из которого любой пример, способный проиллюстрировать “литературу”, всегда будет недостаточен, он все равно поставит перед “недостатком реальности”.

С ее “избыточностью” дело обстоит по иному. Июльский вечер у Елены Долгих, тысячи лет назад, когда она жила на Моховой и окна выходили на Фонтанку. Это так просто! Вино на столе, вода в окне слепит глаза, книги на стенах и на полу, Лена Фанайлова (возможно) рядом, — Слава за спиной перед пастью чудовищной пишущей машинкой, оторвать от земли которую не под силу. В машинке нет какой-то из главных букв. Машинка для Кено-Кислова. Слава приехал утром и ночью уезжает в Москву.

На глазах, вернее “на слуху” он заканчивает одну из трех-четырех колонок, которые обязан “завтра сдать” утром. Еще не было notebook’a, еще куда как далеко до “макинтоша”. Спустя миллениум это обретет материю в его последней книге “weekly”, изданной в этом году Борисом Бергером. Но кому он был обязан писать завтра о том, о чем мы все уже почти не помним? Почему “обязан”?

В первую очередь, думаю, себе. Потому что хотел, чтобы литература, куда он въезжал со всей своей безоглядностью была не категорией “помышления”, не лакановским “реальным”, но тем, где возможно что-то “вообразить”, а, стало быть, где возможна память, которая vice verse является воображением и т.д.. Наверное, продолжаю я, прибегая к пышной метафоре, тогда он начинал свою энциклопедию “Укбара”, чтобы самому быть одновременно и “литературой” и тем, кто постоянно ее утрачивает в усилии понять такую трату. И чему косвенным свидетельством несколько строк из его замечательной книги “7 проз”

“Мне важен был сам феномен сиюминутного сиюквадратносантиметрового богатства: очень много форм и композиционных решений в каждом взгляде, если считать взглядом не акт смотрения, а количество охватываемого этим актом пространства и вещества” (Из письма Мартине Хюгли)

В своем смотрении, настаиваю я, он создавал не только себя, но и “нас”, а вместе — некую планетарную систему, где процессы, надо полагать, теперь уже развиваются помимо его воли. (Заметьте, ни разу не было произнесено слово “интернет”.) Где вращаются мертвые светила, горят сверхновые, и бродят какие-то маловразумительные звезды. Подчиняясь известной гравитации истории.

Но все это сделано и возможно будет делаться прежде всего для “себя самого”, то есть опять-таки для нас, отнюдь не для “сдать завтра”.

Поэтому, будь моя воля, я бы изменил ритуальную формулу мотива награждения на: “за заслуги перед НАМИ и… вероятно какие-то наши заслуги перед НИМ”, за что и выражаю “Славе” и “Вячеславу Курицыну” свою искреннюю признательность и любовь.