Вячеслав Курицын

По поводу премии Аполлона Григорьева

1

Премия — это шоу. Или политическое, или литературное, или имиджевое, но — шоу. Нужно, чтобы был внешний сюжет. Борьба групп и литературных партий, полусенсационные интервью, нужен перчик, что-нибудь скандальное, вроде последнего антибукеровского сюжета со сталкиванием двух имен — А. Солженицына и Ю. Давыдова, то есть интерес к премии нужно подогревать чем-то внелитературным или, на худой конец, окололитературным. В случае же с аполлоновской премией была попытка занять пустовавшую до сих пор нишу премии “по гамбургскому счету”. Напомню читателям, что это такое…

...Публику смутило, что премию получили уважаемые, давно известные (в том числе и “молодой” Буйда) писатели? Что делать, в этом году писатели нового поколения не смогли предложить читателю ничего равноценного написанному “стариками”.

Сергей Костырко

Я это расцениваю как оскорбление. Я предлагал вниманию Костырко работы победителей АРТ-ТЕНЕТ-97. Сергей Павлович объяснил, что все номинаторы “Григорьева” заняты, читать некогда. Ну так о чем тогда речь? Пусть скажет открыто, что “Низший пилотаж” и “Роман Бо” — не равноценные “Бестселлеру” книжки, или извинится. Тиражи тут ни при чем. “Пилотаж” читало 20 тысяч человек — это, наверное, больше, чем у “Бестселлера”. Страшно неудобно, конечно, так нападать, но все-таки.

Леонид Делицын

Хочется, наконец, неторопливо прокрутить всю эту историю с Аполлоном Григорьевым.

Осенью 1997 года тридцать с хвостиком литературных критиков всех поколений и всяких эстетических предпочтений основали организацию. Назвали ее Академией русской современной словесности. Избрали руководство. Задумали несколько дел: ежегодник “Литературная критика” (не журнал, требующий единой идеологии, а альманах, где любой член академии мог бы разместить нужные ему буквы: вот он и реализовался), семинары по регионам и премию размером 25 тысяч американских денег победителю и 5 тысяч оргтехникой на двоих финалистов.

Я воспринял тогда академию как проект по социальной консервации. Вот была такая профессия — литературный критик, то есть человек, лепящий своими руками “литературный процесс”, увязывающий развитие русской словесности с русской историей и владеющий таким реликтовым жанром, как “концептуальная статья на 40 000 печатных знаков в толстом журнале”. Профессия растворяется — во-первых, критики как общественные громкоговорители уже никого не интересуют, во-вторых, статус толстых журналов до смешного низок нынче, в-третьих, и процесса никакого больше нет, а есть множество локальных русских литератур, по поводу которых нужно не концептуализировать — в которых бы ориентироваться научиться. Следующие поколения писак о литературе — уже не критики, а литературные журналисты. Потому мы фиксируем себя как некий музей, уходящую натуру... Такая странная компания, где я соседствую со своим дежурным зоилом С. Рассадиным, приятелем Д. Бавильским и вовсе неведомым мне Н. Елисеевым... Потому я был за то, чтобы состав академии был неизменным, чтобы новые члены появлялись только лишь в связи с естественной грустной убылью. Я был, по обыкновению, не прав — о чем позже.

Итак, первая премия вручалась в начале 1998 года за одно произведение в любом жанре (кроме критики), опубликованное в 1997-м. Каждый из нас мог номинировать один текст, “длинный лист” не объявлялся. Потом жюри — пять академиков, благословенных жребием, — выдвинуло трех лауреатов: Ивана Жданова и Виталия Кальпиди со сборниками стишков и Ирину Поволоцкую с фрагментарной прозой из “Нового мира”. Главным лауреатом стал Жданов.

Все получилось тогда донельзя удачно. Изящное решение, явная свежесть для широкой публики как имен Кальпиди и Поволоцкой, так и их творений, высочайший авторитет Жданова в поэтических кругах и его имидж одинокого волка — просто красивая история. Мы отцепили верный мессадж: вот премия профессионалов, которая разыгрывает свой сюжет вне зон скандалов, обычных для букера-антибукера, литературных разборок, вот премия, которая способна порекомендовать читателю кого-то другого, а не тех же самых стократно увенчанных, изданных-переизданных, десятилетиями надоедавших лиц. Массовая пресса писала о нас весьма уважительно (правильно, узнала девочка из отдела информации, что какие - то академики чего-то шуруют в такой безобидной ныне, но вечной отрасли, как литература: у нее заведомое доверие к нам). Те из нас, кто писал в общественно-политические органы, поместили там достаточно нейтрально-информационные, но преисполненные уверенности в солидности-важности происходящего работы (я это сделал, скажем, в газете “Русский телеграф”, и у меня не было ощущения, что нехорошо рекламировать свою организацию в благостно-дежурном тоне, ибо все было ясно: дело хорошее, расклад очевиден, кто собрался в тусовку, понятно, а результаты работы первого жюри — сладкая конфетка, есть чем похвастать).

В 1999 году премию вручали вторично — за прошлый. 25 января объявляли тройку, 25 февраля — одного. Уже 25 января все стало как-то очень грустно: в лауреаты попали В. Астафьев, Ю. Буйда и Ю. Давыдов со свежеопубликованной — вполне грамотной, но как-то совершенно не возбуждающей (в данном случае я только о себе пока) прозой. Да еще на церемонии оглашения каждый из пяти членов жюри битых по десять минут буквально ломался перед публикой, повторяя на все лады две вещи: а) ценилась только художественность, б) подробности дискуссии в совещательной комнате останутся тайной пятерых. Это звучало как-то жалко: будто кто их вытягивал, эти подробности. Члены жюри словно набивали цену своему мнению. Когда Ирина Роднянская пафосно воскликнула, что не выдаст подробностей дискуссии под пыткой, в публике раздался характерный смешок: “Ну, уж под пыткой-то...” Мне сразу стало жутко неловко: словно бы мы, Академия АРСС, и впрямь мухлюем, делая слишком серьезную физиономию по не слишком серьезному поводу...

В следующие дни чувство смущения только усугубилось. Во-первых, возникли проблемы с друзьями. Они и так не слишком жаловали “мою академию”, указывая на неестественность сожительства коня с ланью и произнося с непередаваемым презрением некоторые — особо одиозные — фамилии моих коллег. Я защищался: говорил о социальной внятности (см. выше), приводил в пример другие фамилии, напоминал о том, что благодаря именно “моей академии” ангел бездны Жданов, поэт, чьи стишки еще долго будут волновать отроков ночами, купил себе жилье в Крыму. Но тут я оказался совсем гол — фамилии Астафьева, Буйды и Давыдова вызвали в друзьях такую степень невозбуждения, что я резко понял, что на сей раз нашей премии суждено остаться маргинальным событием, занятным исключительно внутри нашего критического братства.

Во-вторых, прошла небольшая волна в Интернете, и я обнаружил, насколько людям, яростно болеющим за словесность, готовым сотнями читать рассказы современных авторов или подсчитывать, как часто стоят рядом слова “голубое” и “небо”, допустим у Пушкина и Шекспира... обнаружил, что этим явным фанатам Логоса абсолютно невнятен и неинтересен весь наш проект с 30 штуками баксов, причем эти 30 тысяч воспринимаются не как стоимость текущего статуса русской литературы, а как деньги из пространства бессмысленных навороченных трат — десять миллионов на нового истукана Церетели, у губернатора дача за пол-лимона, тридцать штук на какую-то премию... Обидно? Не то слово. Так обидно, что хочется вырубить навигатор, встретить где-нибудь академиков Басинского и Бахнова, выпить с ними “Привета” за нашу чудную премию и вовсе не рассказывать им, как относится к нам сетевая публика: чего людей раздражать попусту.

Но, в-третьих и наконец, — в журнале “Эксперт” появилась статья Григория Дашевского, изрядно вмазывающая по нашей премии. Телефон зачирикал: а ты читал? а ты напишешь? Человек пять написало отклики в следующий “Эксперт”. Невиданная активность.

Тут важно, что “Эксперт” — журнал, который видят банкиры, которые дают нам на премию капусту. Важно еще, что Дашевский высказался о нас довольно развязно, как за два года еще не высказывались, и, скажем, ничтоже сумняшеся заявил, что “писать имя поэта на мешке с деньгами — пошлость”. Важно, что Дашевский написал зло — скажем, замечание, что академия не замечена пока ни в чем, кроме премиального распределения денег, автора не красит, ибо он должен понимать и про кризис типа, и про то, что и премию организовать — не чихнуть, и вообще нужно быть понежнее с братьями-литераторами, и такая недоброта беленит, но еще пуще беленит то, что содержательно-то это замечание опровергнуть трудно. Но самое важное — Дашевский попал в две больные точки. Он написал, что премия скучная. И он написал, что заявленная жюри ориентация только на качество текста — вне, значит, конъюнктур — является не признаком профессионализма, а вовсе наоборот. Ибо профессия критика в том и состоит, чтобы сопрягать произведение с актуальностью, то есть со всякого рода контекстами и конъюнктурами, а “просто качество” является прекраснодушной абстракцией, как (это уже я спорю с Костырко, а не Дашевский с нами) спортивный сугубо “гамбургский счет” является полной глупостью в применении к литературе, ибо у меня не слишком много общего счета с Лазарем Лазаревым, например. Всерьез поражают люди, уже несколько десятилетий гуторящие про “гамбургский счет” якобы во славу абсолютных ценностей и нимало не смущенные тем, что абсолютные ценности оказываются чем-то вроде накачанности мускул борца (естественное продолжение — калибр, скорострельность, вес ядерного заряда).

Со скукой ясно. См. теперь цитату из Костырко, ту, что со словами “премия — это шоу”. Букер-антибукер — шоу не только потому, что скандалы, но и по механизму раскрутки: длинный список, куча внешних номинаторов задействована, разные номинации опять же. А у нас другая премия — респектабельная. На профессионализме и авторитете.

Так что остается главный вопрос — как у нас с искомым солидным статусом? С профессионализмом и авторитетом?

Ну вот, например, как: видный сетевой деятель Делицын считает, что вообще не о чем говорить. Коллеги мои, конечно, скажут: что за Делицын еще такой каканый и что вообще за такая писаная сеть? Ну, да. Делицына в этом смысле слушать надо с десятью приближениями, поскольку там у него — лежбище, и меня тоже с большими поправками, поскольку я сетевой неофит, а неофит, сами понимаете, рекордсмен по сугубости. Да и апеллирует Делицын к какому-то 97-му, когда мы давали бабки за 98-й...

И все же: “Низший пилотаж” Баяна Ширянова — произведение более значительное, чем “Бестселлер” Юрия Давыдова. Этот тезис я вне всякого неофитства с удовольствием буду защищать устно и письменно, но дело не в этом. И не в том дело, что именно сетью манкируем мы, академики, всучая свою премию. Дело в том, что Астафьев, Буйда и Давыдов — это, грубо говоря, одна литература, это все один контекст, одна тусовка. Премия в этом году проманкировала главным — разнообразием жизни. Я вот выдвигал Б. Акунина с романом “Азазель” — глянцевая типа словесность очень высокого уровня, ювелирный сюжет (изобретатель “гамбургского счета” поживился бы материалом для целой брошюры), тончайшая стилизация, богатый культурный слой, сильные эмоции — как “просто текст” ну уж никак не уступает ничему из премированной тройки. Но глянцевое осталось вне поля зрения жюри столь же плотно, как и сетевое: жюри, конечно, есть что ответить, дескать, в любом бы жанре отметили, но это нам больше понравилось, ну так вот “больше понравилось” — это еще не ПРОФЕССИОНАЛИЗМ, а ориентируясь только на один тип литературы, игнорируя другие, бесполезно рассчитывать на какой-то АВТОРИТЕТ. И смешно противопоставлять премию-шоу премии респектабельной, ибо респектабельность должна подтверждаться чем-то.

Между тем профессионализм решения жюри-99 сомнителен не только для внешних болельщиков, ориентированных на сеть или на глянец (или еще на какую-то литературу), но и для коллеги-меня. Я понимаю — наградить произведения, ставшие социальным событием, открывшие для нас новую жанровость, притянувшие к литературе новые группы читателей (Маринина там, Акунин, Кивинов, старый Пелевин). Понимаю — наградить то, что стало событием идеологическим, предлагающим животрепещущую концепцию реального нашего бытия (“Андеграунд” Маканина, новый Пелевин). Понимаю — наградить то, что стало событием языка (Сорокин там, или Максим Амелин, или Ольга Славникова). Но в случае Астафьева—Буйды—Давыдова я вижу просто обычные средние тексты, и это мое видение, увы, тоже имеет смысл, ибо я — одна тридцать пятая этого самого профессионального организма. Но даже и на меня можно наплевать — давайте подумаем, скажем, о среднем слое, о широкой интеллигентной публике, которая, к примеру, читает “Экслибрис-НГ”, самый видный ресурс по современной буквописи: добавилось у академии благодаря решениям жюри авторитета у этой вот публики? Как вы думаете?

Нет, не все плохо. Дело вообще не в оценках. Решение любого жюри — случайность, не подлежащая критике. В прошлый раз повезло, в этот не повезло, вот и все.

Я — об уроках. Премия должна быть, академия должна быть, и имидж у премии и академии должен быть именно тот, что задуман: солидно, профессионально, респектабельно. Но надо самим научиться соответствовать имиджу этому, а не только от журнала “Эксперт” требовать, чтобы он его нам соблюдал. Мы ведь, ребята, профессионалами-то не очень являемся. Потому что мы в большинстве своем — критики текстов из толстых журналов и понятия не имеем не только о сетевой словесности, но и о глянцевой, и о поэтическом авангарде каком-нибудь, и о современной драматургии, о современных стихах под гитару, о киносценаристах сегодняшних и т.д. и т.п. То есть мы спецы по узкому сектору, а не по всему спектру. Надо элементарно это понять и, так сказать, заняться расширением кругозора.

И еще урок — организационный. Возвращаюсь к своей неправоте из второго абзаца: академию, конечно, следует оживлять новыми людьми. Дело не в том, что молодые будут принимать решения, которые мне больше по вкусу. В этом году “молодежи” в жюри было столько, сколько не будет, по теории вероятности, еще долго: А. Агеев, Р. Арбитман, Б. Кузьминский — а решение сами знаете какое. Дело в социальной энергетике: вот появились в этом году у нас новые члены — Д. Бак и Н. Александров, так, значит, в лице Диминых студентов и Колиных радиослушателей мы получаем априорно уважающую нас “социальную базу”... Правда, третий новый член — Е. Сидоров, который автор книг про Евтушенко и министр бывший культуры, не писавший литературной критики лет шестьдесят. То, что академия его кооптировала, тоже что-то говорит об органичности и естественности нашей организации...

Да, но пафос-то у меня, как всегда, позитивный. Пусть все получится. Следует только отдавать себе отчет в том, что профессиональная организация — это стратегия и тактика, контекст и конъюнктура, а не тупой “гамбургский счет”...

2

То, что вы прочли выше, было написано в конце зимы 1999-го и опубликовано в “Неприкосновенном запасе” (на бумаге и в его сетевой версии). Прошел год: академия наша вновь стала вручать премию Григорьева. Решение жюри разочаровало на сей раз еще большее количество болельщиков премии, о чем можно судить не только по кулуарным беседам, но и по реакции прессы — совершенно вялой. В прошлом году был хотя бы скандал, в этом нас еле заметили.

Итак, жюри (С. Чупринин, В. Топоров, А. Марченко, М. Золотоносов, С. Боровиков) назвало лауреатами премии трех поэтов — С. Кекову, Г. Русакова и В. Соснору (главный лауреат). Решение это можно трактовать следующим образом: честный и не лишенный остроумия выход из сложной ситуации. О прозе договориться сложно — тут у всякого свои слишком напряженные тараканы. С поэзии спросу меньше, и ругать за поэтов-лауреатов никто не будет. Стихи — дело слишком святое, чтобы торговаться, кто из виршеплетов лучше, кто хуже.

Однако. Первое “однако”: жюри, конечно, пошло легчайшим путем, отказавшись от приниципиальных решений. Именно высказывание о прозе — это принципиальное высказывание о времени и о мире. Среди прозаических номинантов (а премия в этом году впервые огласила свой длинный список) были и Акунин с двумя последними книжками, и Бутов со “Свободой”, и Дмитриев с “Открытой книгой”, и Ануфриев-Пепперштейн с “Любовью”, и Рыбакова с “Призраком”, и Сорокин с “Салом”, и Шишкин со “Взятием Измаила”. Выбор любой из этих книжек был бы содержательным, но жюри будто бы испугалось ответственности. Какой толк, что найден фокус, выводящий из трудной ситуации, если этот фокус не интересен внешним наблюдателям: обществу, влияние на которое — одна из двух целей всякой премии (другая — денег своим людям дать)?

Второе “однако” касается-таки святого дела. По сути, третье жюри повторило комбинацию первого: тогда были два поэта + поэтическая проза. Но тогда список был явно поинтереснее. При всей бесконечной (и благословенной!) субъективности взгляда на стихи, при всей трепетности любой поэтической деятельности… Ну очень трудно сказать, что три названных автора как-то определяют лицо русской поэзии: двое никогда не определяли, третий — скорее фигура историческая, нежели актуальная. Но на этом “однако” я настаиваю меньше, чем на первом и третьем.

Ибо третье “однако” — самое тревожное. Становится ясно, что ситуация невозможности договориться о прозе, о принципиальных текстах будет возникать в каждом жюри. Именно критикам труднее всего найти общий язык, поскольку у каждого — в идеале — своя концепция, которая и составляет суть наших профессиональных амбиций. Не получится ли так, что одно жюри за другим будет отдавать деньги сочинителям безобидных стишков, искренне полагая, что это естественный выход (ну не задалось с общей точкой зрения на роман, ну что делать)? Как-то тут начинает попахивать тупиком…

Есть ли у меня идеи-рецепты? Есть две фантазии. Одна — радикально-организационная. Если победителя выбирало бы не жюри, а все академики общим голосованием, ну как это с “Оскаром” происходит (механизм отработать несложно), то не уверен, что наши решения оказались бы более продвинутыми и открытыми для широкого общества (все же в академии народ большей частью тусовочный, ориентированный на эзотерические ценности), но они, во всяком случае, имели бы более прозрачный социологический смысл. Но эта фантазия сомнительна мне самому: при среднестатистическом раскладе мы бы ближайшие десять лет продолжали премировать Давыдова (Астафьева, Искандера), что бы они ни сочинили.

Вторая фантазия — про личную ответственность. Совет себе и другим: если мне, например, выпадет быть членом жюри, и я понимаю, что не сварю никакой каши с теми коллегами, с которыми свел меня жребий, — то почему мне не отказаться, не попросить товарищей-академиков на этот раз меня отвести и вернуть мою бумажку в кепку для голосования. Возможно, через год—через пять удастся напороться на единомышленников. Эта фантазия экзотична, но вдумайтесь: такой механизм вполне может реально повысить эстетическую однородность членов жюри, что, в свою очередь, приведет к содержательным решениям…