АНОНС

О следующем номере рассказывает
Афанасий Мамедов


“Октябрь” № 3 – 2003

ПРОЗА   И  ПОЭЗИЯ

Михаил Тарковский. Кондромо. Повесть.

“За ночь вставший плес, где темно-синий лед покрыт снежной крошкой и неподвижность кажется запредельной, словно тоже исчисляется градусами, и, перейдя ноль, еще долго погружается сквозь слои покоя и доходит до предела, кладущего грань меж замерзшим и мертвым. И взгляд, привыкший к берегам, к постоянному скольжению воды вдоль них, вдруг наталкиваясь на эту неподвижность, сбит с ног неожиданной остановкой, хотя, если очень долго глядеть, то покажется, что река все-таки движется мимо берегов, и вспомнятся другие осени и другие повороты, встающие с железным грохотом и скрежетом, особенно грозным ночью, когда волнообразный наплыв то накипает глухим содрогающим рокотом, то рассыпается шелестом взлетающих птиц, хлестом о воду стеклянных крыльев”.
Тарковский - писатель дарования редкого. Читаешь и понимаешь – только он и  в состоянии пойти сегодня путем Константина Паустовского и Юрия Казакова. Язык необыкновенно хорош. От других вещей Тарковского “Кондромо” отличает, во-первых, оригинальность, во-вторых, написана  повесть у того самого последнего предела, за которым проза (не только “Кондромо”, любая другая, другого автора) начинает рассыпаться. “Кондрамо”, к счастью писателя и его поклонников, удерживается на самом краю. Что ж, стояние над пропастью – тоже опыт. Будем надеяться, что утверждение, будто первым читателем произведения является сам автор, верно хотя бы до некоторой степени.




Ирина Ермакова. Уголь зрения. Стихи.

После эффектной публикации целой книги Виславы Шимборской в переводе Асара Эппеля во втором номере “Октябрь”, видимо, решил обороты не сбавлять и в третьем напечатал аж двух поэтов. Настоящих. Больших по гамбургскому счету. Я имею в виду  Ирину Ермакову и Дмитрия Полищука. Их замечательные стихи, к сожалению, замеченные относительно недавно, сегодня требуют глубокого осмысления, педантичного разбора (скорее для нас, чем для них), который я при всем желании осилить не смогу ни в формате “электронки”, ни в каком-либо другом. Могу лишь сообщить, что о последней книге Дмитрия Полищука “Гипогриф” написал рецензию Павел Белицкий в “Новом мире”, об Ирине Ермаковой, см. “Новый мир” №2, 2003, моя рецензия в “Дружбе народов” лишь знакомит с поэтом, других задач перед собой не ставил.
Из последней, “октябрьской”, подборки предлагаю два стихотворения  не потому, что они приглянулись больше остальных, - хотелось показать, как работает, заполняется у Ирины пространство между словами, по-иному говоря, сравнить высказанное с тем, что высказано поэтом никогда не будет. Парадокс в том, что к нам-то приходит и первым создает напряжение именно оно – зарифмованное невысказанное, понимаемое каждым по-своему, благодаря ему мы никогда не угадаем, какими будут следующее высказанное слово или строфа и что ждет нас в конце стихотворения.

Баллада
            На дне текучем Москва-реки
            тыщу крещеных лет
            раскинув белые кулаки
            лежит удалой скелет

            Певчею костью поправ
            весь тот и весь этот свет
            он знает что каждый в России – шкаф
            в котором забыт поэт

            Солнце ведет над Кремлем круги
            глина горит под ним
            но свет Господень со дна реки
            прозрачен и неделим

            Когда гуляет его народ
            в кулачных боях на льду
            он видит небо сквозь красный лед
            и каждую в нем звезду

            Когда в Москве закипает март
            в горючем разливе вод
            скелет встает и как автомат
            делает шаг вперед

            Шагнешь – свет заводной поет
            и Божье жужжит кино
            стоит лишь встать и – шаг вперед
            и снова уйти на дно

            Ломая голые позвонки
            костью гремя о кость
            он знает что всю долготу реки
            надо пройти насквозь

            По шагу в год и только держись
            качаясь в речной петле
            впадешь в океан – и там на земле
            начнется другая жизнь

 * * *

            Японский болванчик уродец пригожий
            качнулся взволнованной внутренней дрожью

            Глаза его сузились от блаженства
            он чает гармонии и совершенства

            Он чует по жилам горячку погони
            качаясь в улыбке своей посторонней
           
            Он взвинчен азартом угаром невольным
            и гонит и гонит горячие волны

            Прозрачно пульсирует медная кожа
            он все теперь знает он все теперь может

            Уже не уняться не остановиться
            за счастье – сорваться – на счастье разбиться

            Прокручены все невозможности жизни
            до взрыва победного Божьей пружины



Вацлав Михальский. Весна в Карфагене. Роман.

Седьмой части предшествует эпиграф из Бунина: “Я человек: как Бог я обречен//Познать тоску всех стран и всех времен!”
Мария и Николь на яхте.
Собираются писать развалины Карфагена.
“Водитель в красной феске привез холсты на подрамниках, краски, этюдники, кисти, - все, как велела ему Николь. Они сели в машину и поехали к развалинам Карфагена. Там же оказался и мсье Пиккар со своими подручными Али и Махмудом”.
Михальский избегает подробностей, он намеренно не мельчит: читатель его, воспитанный предыдущими частями романа, сам что нужно додумает, допредставляет себе.
     С прошлого года меня не покидает ощущение, что, обозревая фрагменты романа, я все время что-то упускаю, что-то очень важное, и вот, кажется, что: ни словом не обмолвился о языке Михальского, случай же, можно сказать, уникальный. Язык его – язык целого поколения благополучно канувших в лету писателей, советских. Почему же проза этого автора не только не сгинула на веки вечные, но, напротив, именно сейчас-то в силу и вошла? Дело ведь не только в выборе темы, подчинения сюжету и всеобщий усталости от отечественного образца постмодернизма, на мой взгляд, отдающего кислинкой порченого продукта. В чем же дело? Кажется,  в стиле, вернее будет сказать, в его непроявлении, и, очень может быть, поэтому проза Михальского, публикуемая в журнале с большими перерывами, частями, фрагментарной не кажется. Она  напоминает мне экран черно-белого телевизора, по которому я так тоскую. (Сколько возможностей было у телезрителя шестидесятых и семидесятых!) Домыслить могли и допредставить, довоображать что угодно; а это совершенно дивное ощущение, что жизнь скопировать невозможно, как бы не старался, и, самое главное, - не нужно и все это знают и на телевидении тоже. Быть может, одна из пошлейших (греховных?!) задач художника - копирование жизни. Что есть тогда современный цветной телевизор с плоскостным экраном и кто его счастливые  обладатели? Что же касается обозреваемого нами писателя, вдруг вспомнил дневниковое изречение Поля Валери, утверждавшего, что, в сущности, писатели делятся на две категории, на тех, кто описывает, как идет дождь, и на тех, кто просто пишет: “Шел дождь”. У кого больше игры и как надо писать, чтобы читатель увидел дождь? И чей тогда это будет дождь: писателя, читателя или просто дождь?



Юрий Петкевич.  Ччь. Рассказ.

Молодой, чуть чудаковытый художник приезжает в Ленинград поступать в художественное училище. Раннее утро. Площадь Витебского вокзала (деталь, тут же напоминающая о “витебской школе”, благодаря ей как-то сразу веришь в даровитость юного живописца). Ноги сами приводят его в Эрмитаж. “Чтобы не пропал зря рубль, целый день провел в музее”. Переночевал на вокзале. Наутро отправился поступать.“ …я несмело постучал и вошел с рулоном холстов и папкой с рисунками. Прямо на полу стал их раскладывать”. Главный из комиссии, объявляя милого чудака допущенным к экзаменам, вдруг неожиданно для всех заинтересовался портретом его бабушки: “Очень красивая у вас бабушка. Она жива?”  “Нет умерла, - вздыхаю, - но еще жив дедушка”.
Рассказ  “Ччь” -  бесспорная удача Ю. Петкевича. Тонкий, пластичный, с чувством юмора и с той самой едва уловимой грустинкой по уходящему от нас мгновению, которую я так люблю и так ценю в прозе этого автора.



Дмитрий Полищук. Приглашения. Стихи.

    Если совершить усилие и войти в поэтическую систему Дмитрия Полищука, внезапно откроется своеобразие этого поэта. Стихи его разворачиваются, точно старинные свитки.


 Сонэцки

1. Песни Хэйян

              Ведь не только же мне
              быть государем…
              Уда

              И песню, и певца боготвори:
              Земля и небо с ним пришли в движенье,
              поется – и грядет Освобожденье,
              и вновь восходит алый шар зари!

              И будут вновь придворные жюри
              изящные рассматривать реченья…
              Но скорое монарха отречнье
              печально все же, что ни говори!

              Шел редкий дождик. Император Уда
              следил, как пузыри на глади пруда
              находят смерть мгновенно и легко.

              Тут принесли стихи. Одна минута –
              (все изумились!), и с ответной ута
              спешат уж к утонченной Кимико.


 2. Повесть о Гэндзи

               Когда не имя,
               остается что же?..

               Причины ревновать невелики
               немолодую фрейлину… И все же
               владеть китайской грамотой негоже
               придворной даме… и слагать стишки

               столь выспренне!.. А почерк, дневники?!
               И в комнатку, вдовы где б стыло ложе,
               тайком заходят славные вельможи,
               чтоб лучшие украсть черновики!

               Бумаге, туши рада, как гостинцу,
               чтоб слаще длить блистательному принцу
               вставной главой печальную судьбу
               
               Как Мурасаки, ты известна ныне
               по имени своей же героини
               да по дворцовой кличке Сикибу.




Андрей Кучаев. Рассказы.

    Если не Александерплац, естественно, Курфюстендамм.
    Берлин. Тридцатые. В.Набоков. Фильм “Кабаре”, снятый по новеллам Кристофера Ишервуда. Вообще эпоха восстанавливается достаточно быстро благодаря эксгибиционистским наклонностям фашизма.
    Довелось мне как-то прочесть литературоведческий продукт одного молодого, как говорили в незабвенные советские времена, “очень перспективного” литератора. Разглядывал он в своей книжке не  кого-нибудь – Набокова, вооружившись его же оптикой и языком. Помню, раздражила меня книга страшно: не мог понять, что это – прием такой, или полная слепота и отсутствие слуха?
    Вот и сейчас: первый абзац первого рассказа уже насторожил меня. Что такого замечательного в том, что в кафе сидит бритый господин? И что вокруг все бородатые, включая женщин? Наверное, думаю, он брит наголо, однако промахнулся. У господина залысины и проплешины. Все, решаю для себя, понял, бритва в этом рассказе должна сыграть роковую роль, воспользовавшись чьей-то рукой (возможно, парикмахера), полоснет неожиданно по чьей-то шее. Опять ошибся. Бритые, то есть просто побритые, это Набоков и Ганс Фалада. А меж ними странная особа в роли маленького человека, обойденная вниманием двух писателей.
    Рассказ трепета душевного у меня не вызвал: ну бритые и бритые, и Бог с ними, я сам каждый день бреюсь. Еще Байрон никак не мог решить, кому больше повезло, мужчинам с их ежедневным ритуалом или женщинам, страдающим только в определенные дни. В конце концов, если верить телевизионным рекламам, проблема может быть разрешена хотя бы отчасти: можно купить хорошую бритву, удобные прокладки. А ведь наверняка Кучаев читал “Адмиралтейскую иглу”, читал, а выводы не сделал.
    Второй рассказ вроде как посимпатичнее будет, без того налета литературности, но тоже вдруг наткнулся: “Типичный мачо, Гарик одним из первых угодил под секиру опричников…”  Кучаева не смутило, что иностранное словцо, сравнительно недавно пришедшее к нам, соседствует с ласкающим слух архаизмом, даже с двумя (не будем вдаваться в этимологию слова “секира”). Все равно что в классический трехдневный борщ добавить земляничного киселя. Я, конечно, гурман, но не настолько же!
   



ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ

Владимир Кантор. Санкт-Петербург: Русская империя против русского хаоса.

    Вы за кого, за Москву или за Петербург? Я за Кантора. А еще за Крым, без которого Петербург не Петербург, Россия не Россия.
    “Кто только ни ругал Петербург! От первых противников Петра до Мицкевича, славянофилов, Достоевского и Шпенглера. О сегодняшних неославянофилах не говорю, их обвинения не более чем повторы давно спетого. Любопытно, что почвенники российские и почвенники западные совпадали в неприятии римского пути России, назвав его ложным развитием или, если воспользоваться термином Шпенглера, “псевдоморфозом”. Для немецкого культурфилософа ненависть к России подсказывает и ненависть к Петербургу как к бесплодной попытке слабой и дикой расы выйти из самой природой очерченного ей круга примитивности”.




ПУТЕВОЙ ЖУРНАЛ
    Андрей Балдин так хорошо представил Гелу Гриневу и ее труд, что мне ничего не остается, как с чистым сердцем умыть руки.
    “Гела Гринева, медиевист, эссеист, художник, в своем исследовании Средневековья полагает паломничество понятием ключевым. Исследование многолетнее, явленное во многих публикациях, зарисовках и чертежах. Центральная тема – формирование образа Бога в творчестве западноевропейского Средневековья, от момента Миллениума, от эпохи Крестовых походов до “осени” готики”.
    “Рим встретил своего государя как всегда неприветливо – мятежом. Немецкие войска заняли центр города, окружили собор Св. Петра. Когда прибыл папа (тоже изрядно напуганный и неистовством римлян и немецким присутствием, весьма смахивающим на оккупацию и не делающим папе чести в глазах земляков), произошел досадный казус. Фридрих отказался придержать стремя понтифика. Свита убеждала его, что это – вековая формальность. Сцена ожидания на коне досадно и комически затягивалась, Фридрих два раза подходил, но…”




МЕТАФИЗИКА БЫТА

Анатолий Найман, Галина Наринская. Процесс еды и бесседы. 100 кулинарных и интеллектуальных рецептов

    Удивительно тонкое, изящное эссе; отдельные места советую зачитывать вслух женам, любовницам, старинным друзьям за круглым кавказским столом.
    “Нам же с вами дан, нам, леди, с вами, джентльмены, язык – не только со вкусовыми пупырышками, но и с мышцами для выталкивания членораздельных звуков. У нас в конце концов есть стол, стул, тарелка, а к ним еще и салфетка. Самая лживая и убогая поговорка – назидание детей “когда я ем, я глух и нем”. Недаром едва раздаются ее первые звуки, дети вопят “когда я кушаю, я говорю и слушаю”. Как можно! Уже выбор слова “кушаю” переносит нас в атмосферу “вкушения”. “Кушать” хотя и манерней, жеманней, но ведь и вкуснее, чем “есть”. Кто-то должен видеть, как я “кушаю”, участвовать со мной в этом деле. Сам рассказ о том, как и что ты где-то поел, если съеденное, и сопутствующие ему обстоятельства, и что за столом говорилось, и кто говорил, были стоящими, может стать захватывающим предметом беседы – при условии, что будет рассказан с тем же смаком, с каким поедался тот обед. Вот почему наша еда не имеет ничего общего с описанием застолья типа “ну мы тут пожрали с пацанами”.




ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

Мария Ремизова. Астенический синдром. Образ интеллигента в современной прозе

    “Так что в “новое время” интеллигенция вошла уже, по существу, перерожденной, во всяком случае, основательно оторвавшейся от корней. Интеллигенция – в старом понимании слова – члена этой новой группы можно назвать лишь условно, как можно, скажем, крокодила назвать динозавром. Но как к нему теперь обращаться? Интеллектуал? Так он не то чтобы уж очень рвется к отвлеченному знанию. Работник умственного труда? Так труд в его жизни занимает весьма условное место…”
    “Буржуазное общество – это общество одиночек. Вопрос лишь в том, как определишь свою роль. Никаких возьмемся за руки, друзья, тут не выйдет. Смешно, но, видимо, требуется даже большая мера идеализма, чтобы противостоять этой обволакивающей и все нивелирующей логике новых обстоятельств. Как бы там ни было, ясно одно – интеллигенция в прежнем ее понимании приказала долго жить. Но, как говаривали в романах Достоевского, мы-то, господа, еще не умерли…”
    Последняя цитата – кода. По ней можно судить о тоне, первоначальном эмоциональном посыле.    Читать статью до выхода в свет обозреваемого номера я аккуратно воздерживался: в редакции отнеслись к ней неоднозначно, мне же хотелось сложить свое независимое мнение, к тому же спорные тексты под журнальной обложкой нередко меняют лицо, совсем как греческие маски.
    Бичевать интеллигенцию у нас давно уже стало делом обычным, от обывательского: “Эй, ты там, в шляпе, не нравится, уезжай к себе в Нью-Йорк!..”, до изысканных, садомазохистских “раскорячиваний”. За эталон долгое время сходят “Вехи”. Ну так ведь кто писал! Отдадим должное Ремизовой – она человек рафинированный, интеллигентный, писать изысканно умеет и, судя по данной статье, в том самом садомазохизме ей тоже не откажешь. Правда, я не знаю, насколько симптоматичны рассматриваемые ею романы, однако полагаюсь на ее вкус. Меня лишь царапнул тон. Но, с другой стороны, разве разглядываемая под микроскопом уникальная зверушка не заслуживает оного тона? Самое время поговорочку о зеркале вспомнить. И все-таки, на мой взгляд, после произошедшей в августе 1991-го революции (прошу прощения за патетику) и народ российский и интеллигенция наша, пришедшая защищать себя, свои права, ценою свой жизни и жизни своих детей, которых привела на Агару в ту дождливую  ночь (был сам, не мед пить шел, прекрасно все понимал), заслуживает по крайней мере иного угла зрения, более снисходительного. Что “НРЗБ”, что “Крокодил” в сравнении с опытом 91-го?! О статье же “Астенический синдром” могу сказать, что она интересна своей полемичностью в первую очередь, и я, не знаю уж каким правом движимый (быть может, правом того самого раздолбая-интеллигента), очень советую с нею ознакомиться. А вдруг и польза будет, кто ж нас знает, ведь как говаривали в романах Достоевского...

          


В СТИЛЕ РЕПЛИКИ

Борис Хазанов. Поднимайте мосты, закрывайте границы
   
    Известный писатель, проживающий за границей, позволил себе немного поспорить с Борисом Дубиным, нашим ведущим переводчиком, социологом литературы, на очень-очень животрепещущую тему: каким будет настоящие искусство в скором будущем, а  Книга? “В конце концов - пишет Хазанов – демократизация культуры – изобретение недавнего времени; эпохи, когда литература была достоянием ничтожного меньшинства, - правило, а не исключение”.




ШТУДИИ

Рубрику ведет Дмитрий Бак

    “Прошло ли время литературных студий, объединений, школ литературного мастерства”? Дмитрий Бак считает, что научить писать нельзя. Как бывший студент и выпускник Литературного института, могу точно сказать – никто и не учил: с нами просто играли, и мы учились играть, кстати, наши игры той поры походили на те, что предлагает Дмитрий Бак. Одним словом – старая кобыла на вспаханном поле.


Внеклассное чтение

    Дарья Ращупкина: о повести Олега Павлова “Карагандинские девятины”.
    Ирина Новикова: о романе Александра Мелихова “Любовь к отеческим гробам”.
    Жанна Галиева: о романе Владимира Сорокина “Лед”.
    Елена Исаенкова: о романе Сергея Гандлевского “НРЗБ”.
    Постскриптум. Дмитрий Бак.