Лев Усыскин
Т Р И Б У Н А Л
Примерно в половине шестого вечера шедший через городок в составе полковой колонны второй эскадрон восемьдесят первого отдельного кавалерийского полка был прицельно обстрелян с колокольни Рождественской церкви; не повезло Мельнику и Никите Рогожину - их сшибло первыми, прежде, чем кто-либо успел сориентироваться в происходящем. Бойцы спешились, залегли, окружив площадь с мятежной колокольней, и, лениво перестреливаясь, стали ждать распоряжений начальства - комполка Карташов вместе со штабом ехал тут же, следом за эскадроном; так же, как все, он вынужден был спешиться и, отдав коня ординарцу, отойти в укрытие. Поневоле приняв на себя руководство операцией, он для начала почем зря обматерил комэска-2, добродушного хохла Хвылю, затем, вцепившись злыми глазами в Потапова, подчеркнуто вежливо поинтересовался, почему тот находится здесь, а не занят в соответствии со своими должностными обязанностями размещением первого, третьего и четвертого эскадронов на квартиры. Потапов тут же исчез, комполка зло закурил, однако, затянувшись раза два, не более, вдруг, мотнув головой, с надрывом обратился к стоящим перед ним людям:
- Я не понимаю, что вы здесь стоите... чего ждете?.. Филипчука сюда!.. Быстро!..
Кто-то побежал исполнять приказание, и вскоре явился Филипчук, начальник полковой разведки, здоровенный детина, чье простодушное и какое-то детски-неколебимое спокойствие столь не вязалось с охватившей штабных, да и самого Карташова озабоченностью. Подойдя к командиру, Филипчук как бы нехотя, понарошку вытянулся и медленным голосом уездного мастерового произнес со значительностью:
- Должно, один он там, товарищ комполка... да только засел уж больно крепко...
Карташов усмехнулся хитро - искры злобы в его глазах сменились огоньками любопытства.
- Это я и без тебя, Филипчук, вижу... Что ж теперь - пушку против колокольни выставлять или до завтра ждать, когда патроны у него изойдут, а?.. Как ты разумеешь, дорогуша Филипчук?..
В ответ дорогуша Филипчук приосанился и, глядя куда-то на носок правого сапога, произнес грудным отрывистым басом:
- А то, товарищ комполка, ежели прикажете, то мы его и так достанем... я с ребятами - с Козловым да Коноваленко... да Петьку Зурка возьмем еще... а что – чай, не в первый раз замуж, а, товарищ комполка?..
Отшвырнув недокуренную самокрутку, Карташов шагнул вперед и, подойдя к Филипчуку вплотную, пристально оглядел его, словно больного. Однако уже секунду спустя печать озабоченности на его лице сменило некоторое подобие улыбки:
- Ну, что с тобой поделаешь... валяй, Филипчук... - он словно бы подавил в себе нахлынувшее восхищение выверенной бесшабашностью бывалого разведчика, - только смотри - чтобы все назад вернулись, понял?.. А то в оркестр служить отправлю, усек, Филипчук?..
- Как не понять, товарищ комполка... - он рассмеялся, - в оркестр - так в оркестр...
- Лады... действуй...
Филипчук повернулся кругом с нарочитой угловатостью и, придерживая шашку, пошел прочь походкой человека, давно и привычно знающего, что им любуются в спину. Меньше чем через полчаса над притихшей площадью разнесся пронзительный, почти бабий крик Алешки Коноваленко, чья рябая рожа показалась в пролете второго яруса колокольни:
- Эй ребяа-ты... не стреляа-ай... взяа-али жеэ-эвы-им... сейча-ас вниз спу-стиим...
Рябая рожа исчезла, взамен минуты через две уже внизу возникли, одна за другой, сперва коренастая на кривых ногах фигура Петьки Зурка, затем все остальные: высокий худой пленный без головного убора и в белой сорочке навыпуск, руки его были довольно безжалостно связаны за спиной, за ним - Филипчук с наганом, потом Козлов и в конце процессии - Коноваленко с двумя винтовками за плечами. Оцепившие площадь бойцы живо повылезали из укрытий и бросились к ним навстречу, моментально образовав толпу, в которой всякий норовил достать до пленного - однако разведчики, гордые хорошо выполненной работой, защищали свой приз, как могли:
- Не замай, ребяты!.. Мой налим... я его добыл, я и командиру родному доставлю...
Все же, когда пленный предстал, наконец, пред светлые очи комполка Карташова, он, если можно так выразиться, уже несколько потерял в своей первозданности, словно свежеподбитая куропатка, передаваемая с рук на руки радостными охотниками: правая бровь его была разбита и нещадно кровила, не давая открыть глаз, сквозь порванную в нескольких местах сорочку виднелось худое, в ссадинах тело.
- Вот, товарищ комполка... добыли гниду... патроны у него все кончились, слава тебе, Господи, не то б еще долго с ним женихались там, на колокольне...
Филипчук докладывал нарочно громко, стараясь придать своему голосу интонации с трудом якобы сдерживаемой злобы:
- Что с ним делать, товарищ комполка?.. кончить его тут же или как?..
Вместо ответа Карташов, заложив руки за спину, молча приблизился к пленному вплотную и, подняв голову (пленный был выше ростом), заглянул ему в глаза так же точно, как полчаса назад смотрел в глаза Филипчуку. С минуту все молчали выжидательно, затем Карташов резко развернулся кругом и пошел прочь, уже на ходу бросив:
- Файнбергу допросить, если что интересного - пусть мне доложит... и все... завтра будем его судить... революционным трибуналом...
Было чуть за полночь, когда начштаба Бекасов поднялся на высокое, в десяток ступеней, крыльцо конторы товарищества "Бакинъ, Найдорфъ и К ". Охранявший вход красноармеец сидел на маленьком, очевидно - позаимствованном из дома табурете и, положив карабин на колени, увлеченно исследовал левую подошву - увидев начальство, он в первую секунду попытался было вновь надеть сапог на ногу, однако сразу же понял, что необходимый для этого момент времени упущен и, по-собачьи подняв глаза на Бекасова, принялся покорно ждать своей участи. Вопреки его опасениям, Бекасов словно бы не заметил оплошности - не сбавляя хода, он дернул на себя массивную дверь, одновременно бросив незадачливому часовому сердитое: "Где он?" И не дожидаясь ответа, вошел.
- Второй этаж... то есть, нет - первый... направо пойдете, товарищ начштаба, потом опять направо вторая комната... - путаясь в словах, прокричал ему вдогонку красноармеец, однако сорванная с пружины входная дверь с грохотом хлопнула прежде, чем он закончил. Комната, вернее сказать - небольшой зал, в котором расположился на ночь Карташов, по всему, служила товариществу Бакина местом собраний - в углах были расставлены шкафы довольно дорогой работы, обезображенная обивка стен недвусмысленно указывала на некогда развешанные по ним картины; основное же пространство помещения занимал исполинских размеров овальный стол - в дальнем от двери его конце сейчас сидел сам Карташов и, подперев ладонями подбородок, молчал, уставившись на недопитый стакан чаю в витом, дорогом подстаканнике. Рядом, прямо поверх зеленой обивки, стоял латунный чайник, по-видимому - горячий. Больше никаких предметов на столе не было.
Войдя без стука, Бекасов пододвинул к столу один из имевшихся в изобилии стульев и сел недалеко от двери. Некоторое время Карташов по-прежнему не подымал головы, затем вдруг взглянул Бекасову в глаза, не произнеся, однако, ни слова.
- Узнал Прудникова, а, командир?- Бекасов убрал со стола руки и сложил их на коленях крестом,- Ну, что ты молчишь,а?
Карташов глядел на него во все глаза, не мигая:
- Узнал, Вася, узнал... - голос его звучал устало и как-то фальшиво-примирительно,- хочешь, Вася, спирту?.. у меня есть...
Бекасов в ответ встрепенулся и снова вернул руки на поверхность стола:
- Не хочу...
Какое-то время оба молчали. Наконец, Бекасов, словно бы преодолев в себе что-то, произнес:
- Но ведь ты... ведь ты, Кирилл... ведь ты не можешь так вот, ей-богу...
Карташов еле заметно хмыкнул, потом вдруг вскинул голову и едва ли не по-складам выдавил: - И что же ты хочешь, чтобы я сделал, Вася? Скажи, что же я должен сделать? Научи.
Он вдруг почувствовал распаляющий и безудержный прилив злобы на весь свет, ввергнувший его, Кирилла Ильича Карташова, в это дурацкое безвыходное, по сути, положение:
- Научи меня, Вася, научи. Как ты мне скажешь, так я и сделаю. А то - вторую войну воюю, полком командую, а как поступить - не знаю... Ей-богу, Вася... скажешь застрелиться - застрелюсь... только скажи... а, Вася?..
Он едва не выплевывал каждое слово:
-Я, Вася, знал, что ты придешь... Сидел вот так и ждал... и вспоминал, как мы тогда - помнишь, в пятом классе, что ли, да? когда дьякона Овсянникова еще пьяным-то подстерегли.... тому же Прудникову больше всех и влетело за это... помнишь? я вот помню... ты только не думай, Вася, что я каким-то уж совсем зверем стал... не зверее тебя, во всяком случае... просто должность у меня собачья... ты вот в любом случае чистеньким останешься...
-Не останусь, Кирилл, не останусь, можешь не беспокоиться... если тебе так легче, конечно... - Бекасов перебил его на полуслове, - я, Кирилл, знаешь, пришел к тебе не про гимназию вспоминать, не про дьякона Овсянникова или как его там... я про другое, Кирилл, помнишь, а?... Галицию помнишь?.. как он тебя из-под австрийской шрапнели на своем горбу вытаскивал... ты ведь тогда уже синеть начинал, как рыба снулая... ведь это ж, пойми, вот так встретиться - тогда, затем - сейчас, это один случай на миллион, ей-богу... это не бывает просто так, Кирилл...
При этих словах Карташов вновь вскинул голову и, глядя в разгоряченное сочащееся, казалось, каким-то недобрым, черным светом лицо Бекасова, вдруг произнес коротко:
-Я помню Галицию, Вася.
Бекасов осекся. Он замолчал и лишь внимательно глядел на Карташова, который, казалось, внимательно изучал какой-то завиток на ручке подстаканника.
-Я помню, Вася, все. И ничего не боюсь. Ни Прудникова, ни тебя. Ни себя самого. Он отодвинул подстаканник в сторону, затем шумно встал и, опершись руками о край стола, склонился вперед:
-Вот что... пойдем, Вася, взглянем на него, ладно?.. Если не робеешь, конечно...
На ночь Прудникова заперли в подклети той же самой Рождественской церкви - стороживший его боец третьего эскадрона Изварин бодро расхаживал взад и вперед перед низкой окованной железом двери. Увидев начальство, он, казалось, обрадовался:
- Не спит, по всему... чует, что завтра не медом накормят, гнида белогвардейская... - Изварин кивнул на черную прорезь маленького, кургузого окошечка и сплюнул под ноги. Карташов взял у него из рук потайной фонарь и указал на дверь:
- Открывай...
Боец повесил карабин на локоть и, достав связку пудовых амбарных ключей, принялся неуклюже возиться с замком. Прудников сидел на полу, опершись спиной о неровный, обколотый кирпич стены - неяркий свет фонаря тотчас нашел его, выхватив из темноты худое, какое-то по-детски заостренное лицо, а также кисть правой руки, которой пленный пытался отгородиться от лучей света, слепивших его отвыкшие глаза.
- Ты вот что... стой там и охраняй снаружи... никого не пускать, если вдруг кто появится... мы тут потолкуем немного, ясно?..
- Так точно, товарищ комполка... охранять снаружи...
Изварин шагнул в темноту. Мгновение спустя хлопнула дверь - Карташов принялся шарить в карманах в поисках кисета, затем, отчаявшись, махнул рукой, поставил на пол фонарь и, присев на корточки так, что скрипнули сапоги, оказался рядом с Прудниковым, почти что - лицом к лицу. Бекасов остался стоять, однако также прислонился к стенке, заложив за спину руки.
- Ну, здравствуй, Савелий... вот, привел Бог встретиться по новой...
Прудников, казалось, еле слышно усмехнулся.
- Ну, здравствуй, Кирилл, что ж... ты, я вижу, в полковники выслужился, или как там у вас это называется... кто бы подумал...
С минуту они смотрели друг на друга молча, затем Карташов медленно поднял глаза на Бекасова:
- Слушай, Вася, у тебя табачку не осталось, а? Курить хочешь, Савелий? У Васи есть, сейчас он с тобой поделится, да, Вася? Хорошо...
Бекасов достал кисет. Минуту спустя все трое молча попыхивали самокрутками.
- Послушай, Савелий... - Карташов неотрывно глядел на мятый светящийся полуовал на полу вокруг фонаря - я, знаешь, одного не пойму... все-таки, какого черта ты здесь делал, на колокольне на этой... вроде бы - не ранен, все цело - ушел бы со своими, а?.. если уж суждено в плен попасть - то в бою... другое дело, ей-богу... а то - скажи спасибо, что мои орлы тебя сразу там не кончили...
- А есть какая-то разница, Кирилл?..
- Нет, ты брось это... ты, что ж, хочешь сказать - ты нарочно, да?.. так тебя понимать прикажешь?..
- А, понимай, как хочешь... - Прудников вскинул голову, - понимай, как хочешь, Кирилл, а с меня довольно... я не обязан тебе ничего объяснять... этого ты у меня никаким расстрелом выцыганить не в силах, да... и пощады я у тебя просить не буду... - голос Прудникова стал громче, - наоборот... я, Кирилл, как ушел в четырнадцатом воевать - так до вчерашнего дня и воевал за что-то - за царя, за Россию, Бог знает за что еще... все без толку - потому, что нельзя воевать за то, чего нет, в самом деле... и вот знай, Кирилл, лишь сегодня я воевал не за, а против... против вас, друзья родные... против тебя, Кирилл, и тебе Васенька... и рад, что так вышло, поверьте... Он глубоко затянулся и вдруг заговорил почти что с бабьим надрывом:
- Все... не хочу ничего говорить... и слышать тоже... оставьте меня, сделайте милость, а... Карташов загасил об пол самокрутку.
-Ну что ж, Савелий, как знаешь... завтра трибунал... всяко может обернуться, надеюсь понимаешь...
Он поднялся.
- Пойдем, Вася...
Уже сделав шаг к выходу, он вдруг вновь обернулся к пленному:
- Послушай, Савелий, скажи мне одно только... прошу тебя, по старой памяти, скажи... вот если завтра... если плохо для тебя обернется все... будешь ли жалеть, что под Радеховым меня тогда на пупе вытаскивал?.. или не будешь?..
Прудников опустил голову и как будто принялся расматривать прореху на голени.
- Не буду, Кирилл, не переживай... не буду... это не ты был тогда... вернее, сейчас это не ты, а другой совсем... не думай об этом - легче будет... иди спать лучше, иди...
Не произнеся ни слова, Карташов развернулся и быстро пошел прочь.
Судить Прудникова начали в одиннадцатом часу следующего дня в помещении уездного театра, второй год зиявшего в белый свет пустыми оконными глазницами. Согласно принятому тогда порядку, вести заседание обязан был по должности полковой комиссар, однако прежний - Яков Бурштейн был убит тремя днями ранее шальным снарядом во время переправы через речку Лохню, нового же, Ивана Мелентьева обещали прислать из штаба армии дня через два, не прежде. В отсутствие комиссара в полку царило практически полное единоначалие - временно руководивший полковой партячейкой комиссар первого эскадрона Савоськин, испытывавший воистину танталовы муки всякий раз, когда жизнь заставляла его вступить с кем-либо в вербальный контакт, был явно не в счет, и на полномочия Карташова никогда не покушался. Кроме Савоськина, Бекасова, Карташова, комэска-1 Чалова и начальника обоза старика Плетнева на заседании трибунала присутствовало несколько красноармейцев, по двое от эскадрона, и еще двое с карабинами в руках стерегли обвиняемого. Карташов был добр, много шутил, однако лицо его было бледно той особой землистой бледностью, по которой Бекасов безошибочно высчитывал бессонную, в непрерывном махорочном дыму, ночь. Открыл заседание Савоськин. Он долго одергивал на себе гимнастерку, затем поправил ремень и, словно бы выдавливая звуки из недр гортани, произнес с подвывом:
- Именем Революции... стало быть, начинаем революционный пролетарский трибунал, товарищи... обвиняется революцией, стало быть, гражданин Прудников Савелий Нилыч, да... поручик триста сорок шестого пехотного полка, того самого, что не давал нам спокою цельную неделю под Разуваевкой... Так вот, товарищи... нам, товарищи, щас прямо стало быть, следует тут решить, как с ним быть, потому как он белый офицерье и двух товарищей наших с трех пуль сумел пустить в расход, гад, с колокольни - вы все знаете... так, стало быть...
Он размашисто сел и тут же принялся зачем-то ворошить лежащие на столе бумаги. Однако уже через несколько секунд он вновь поднялся и продолжил:
- Я еще забыл, товарищи, сообщить мое личное персональное мнение, потому как я думаю, что в расход его и вся недолга, как и он Степку Мельника... и то сказать - революционное снисхождение применять к нему не след, потому как для разведки он не интересен и в штаб армии его отсылать резона никакого...
Савоськин снова опустился на стул и начал беспокойно оглядываться по сторонам, встречая, однако, в ответ лишь недоуменные взгляды товарищей. Наконец его ушей достиг ровный, как бы безличный, но явно обращенный к нему, Савоськину ропот: "Веди ж заседание, сукин ты сын, что ж ты сел как пень посередь леса, даром что ли председателем тебя назначили..." Савоськин вконец занервничал и принялся вновь шпарить повсюду умоляющими взглядами, однако помощь ниоткуда не пришла, и несчастный Савоськин, поднявшись в третий раз и вновь поправив ремень, завыл как попавший в туман пароход:
- Еще товарищи-и... если кто желает теперь вы-ыступить, тому я, стало бы-ыть, слово да-ам...
Ропот стих. Взамен раздался спокойный, слегка даже веселый голос, явно принадлежавший Митьке Чупланову, бойцу первого эскадрона, прозванному за свою недоверчивую язвительность, а также за любимое словцо -"Холерой" :
- Дозволь мне спросить, комиссар, а... Вот я чего, комиссар, все в толк не возьму... вот ты говоришь - поручик... ну так и что - и холера с ним ... я в марте одного такого поручика в атаке до пупа развалил свободно... и никакого тебе трибунала... а тут вона тебе - и товарищ комполка, и начштаба, и комэск, и даже ты, родна душа Савоськин - почитай все начальство в сборе, и сидим тут, тужимся вместо того, чтобы сейчас пойти по девкам к примеру... и вот скажи мне, Артем, чего ради - чтобы я же потом этого поручика обратно шашкой до пупа развалил?.. спасибочки, конечно, превеликое, хотя по правде если - то в атаке мне сподручнее, чем так... хотя и могу, коли начальство прикажет...
Чупланов замолчал. Савоськин что-то произнес губами, затем спохватился, набрал воздуху и завыл вновь:
- Ты это... ты, Холера, знаешь, скажи лучше того... стало быть, не мути воду, значит... Ты здесь, чтобы сказать свое мнение, а вопросы задавай, стало быть, не мне, а вот ему... - Савоськин кивнул на Прудникова, замершего с гримасой презрения на лице.
- Да на черта он мне сдался, Артем... че я офицерья не видел, что ли?.. Ты мне лучше скажи от имени партии - зачем трибунал вовсе... а коли нужен в самом деле, то какая линия партии будет на этот случай...
Савоськин смутился вконец:
- Ты, Холера, знаешь меня не путай... соблюдай собрание, стало быть...
Но тут уже несколько голосов затрепыхались недовольно:
- Че он парня-то осаживает... будто над Холерой трибунал ей-богу... Савоськин покраснел, снова набрал воздух, желая что-то ответить, но его опередил Никита Егозин, также из первого эскадрона:
- Ты, комиссар, правда, зря выделываешься - тебя простой боец спрашивает, ты отвечай как коммунист, а эти старорежимные штучки... видали мы, как же...
От вынужденной паузы Савоськин едва не лопнул:
- Тише, товарищи... я, товарищи, того... я, стало быть, полкового комиссара замещаю в отсутствие... стало быть, инструкциев мне не передавали еще...
Его заглушили смешки, выкрики вразнобой. Назначенный секретарем заседания Мишка Боголюбов, который до того старательно писал себе, поминутно облизывая губы, в блеклую ученическую тетрадь, вдруг с нарочитым стуком положил перо на стол и, оторвав от тетради голову, громко взмолился:
- Товарищи... ну, это ж черт-те что такое... я ведь не знаю, что писать в протокол... ну, ведь нельзя же так, ей-богу... товарищ комполка, ведь в самом же деле... прикажите же им, чтобы хотя бы по одному орали, что ли...
Смех стал еще сильнее. Карташов, все это время, казалось, не обращавший никакого внимания на происходящее, медленно встал из-за стола, опершись на обе руки, и, подавшись вперед, вдруг гаркнул коротко:
- Хорош... тихо...
Смолкло.
- Хорош толокно разводить...
Слышно было, как начинавшие уже уставать от самих себя люди все, как один, глубоко вздохнули. Довольный Боголюбов с прежним рвением взялся за перо.
- Теперь меня послушаем, раз самим не совладать... Сперва, Чупланов, я тебе отвечу вместо комиссара Савоськина, который по всему сам не знает, что есть такое наш революционный трибунал... Так вот, революционный трибунал есть инструмент или способ, чтобы вскрыть контрреволюционную опасность там, где, по первому взгляду, ее не видать... вскрыть и обезвредить... трибунал есть коллективный орган, коллективный разум, призванный помочь революции в тех случаях, где личный разум отдельного бойца может дать осечку всего вернее.. вот, к примеру, ты, Чупланов, говоришь, в атаке поручика белого срубил, не задумываясь, а того же поручика, но со связанными руками, тебе уже порезать тяжко... отчего так?.. может, ты, Чупланов, не слишком сознательный боец?.. да нет, всякий здесь подтвердит - нет к тебе претензий ни у кого, и Костя Чалов на тебя положиться может, как на себя все равно... скорее уж наоборот - ты, Чупланов, по всему сердцем чуешь, дескать, что-то не так, а до конца понять не в силах... для того, Чупланов, и созвали мы трибунал... чтобы правду революционную обнаружить, прежде чем ты шашкой махнешь... теперь я должен объяснить тебе, Чупланов, а заодно и всем остальным, кто не вполне это понимает - в чем состоит, к примеру, разница между тем случаем и этим... то бишь, тем поручиком, которого ты, говоришь, до пупа развалил, и этим вот - Прудниковым, который сидит здесь перед нами и ждет своей судьбы от нас... а разница здесь, с революционной точки зрения, такая: тот был враг явный и опасен сам по себе, поскольку вооружен лично и имел роту под своим началом, то бишь сотню штыков или около того... и долг каждого красного бойца защитить от этой сотни штыков революцию, себя самого и товарищей своих... это всякому ясно, никакой трибунал здесь не нужен... едем дальше... возьмем теперь этого Прудникова... враг он революции или не враг?.. я отвечу вам - когда в полку своем воевал против нас - то был враг, определенно... и когда на колокольне засел - тоже... и если б ребята его тогда ж и решили - то были бы правы, сомнений здесь никаких... никто б ничего не сказал... однако же, ведь как вышло - иначе... и от части своей он отбился, и патроны кончились, а сам он, Прудников - жив-живехонек... что это значит?.. а вот что - значит это, что отвоевался бедолага... я вам вот еще что скажу, товарищи: намедни я специально потолковал с ним, вот товарищ начштаба Бекасов свидетель; интересно мне стало, что ж он со своим полком не ушел - думал, может мне скажет, а то нам товарищ Файнберг хоть и учености большой, а этого добиться от него не смог... ну так вот, что мне ответил этот Прудников?.. а ответил он мне, что, дескать, от полка своего отошел, потому, что больше не по пути ему с ними... лады, думаю, это уже полдела... а с нами, говорю, тоже не по пути, как видно?.. чего ж ты на колокольню-то взлез?.. а вас я ненавижу, отвечает... лады, опять думаю, да ты, поручик, не враг, ты - больной... тебя лечить надо в лазарет, по всему... с тем и ушел... и вот он сидит здесь, все равно как дитя малое, и думает, что сейчас умрет, как герой, не пойми за что... так вот, товарищи, если кто спрашивает, какова здесь линия революции, то отвечу я так: сейчас враг революции не Прудников этот, а то, что в нем - гордыня его белогвардейская... и искоренить нам надо ее так, чтобы и другим это в пример встало...
Он сделал паузу, отхлебнул воды. Было слышно, как скрипит пером Боголюбов.
- Что будет, если мы Прудникова расстреляем?.. дело недолгое... однако этим мы его гордыню уважим... на радость нашим врагам, которых это еще больше сплотит против революции... да еще местным жителям мы покажем, что революция мстительна и карающа... да, революция мстительна, но, как говорил товарищ Троцкий, революция умеет стиснуть зубы... стиснуть зубы и простить заблудшего... стиснуть зубы и простить обиды... так вот...
Он опять замолчал. Мгновение спустя, притихшие люди понемногу начали шевелиться, произносить в воздух ни к кому не обращенные фразы: "Складно говорит командир." "Че ж, его солить, поручика этого, что ль?" "Скорей бы решили чего, а то обедать пора по всему." Карташов словно бы не замечал их, он, казалось, о чем-то задумался, что-то взвешивая в уме, затем вновь заговорил:
- Конечно, товарищи, особенно церемониться нам с ним тоже не пристало... все-таки прудниковых таких на свете пруд пруди, а революция у нас одна... я вот что думаю, стоит, пожалуй, его препроводить куда-нибудь от фронта подальше - в Тамбов, в Курск... пусть остынет маленько да поглядит, как бьется простой народ в осаде белогвардейских полчищ, отдавая все лучшее для революционной армии... поглядит, я думаю, поглядит - да к нам же добровольцем и вернется... а нет - так рука революции его из-под земли достанет... таково мое мнение, товарищи, а сейчас нам надо вынести приговор и для того избрать комиссию... кого мы уполномочим, а, товарищи?..
Красноармейцы оживились, заерзали на своих стульях, Боголюбов, оторвавшись от протокола, принялся сосредоточенно вглядываться в их лица.
- Чалов... Николай, пойдешь в коллегию?.. Лады.. кто еще?.. Хвостенко, давай, давай, нечего отсиживаться... Бекасов Василий Дмитриевич, так, хорошо, Чупланов, ты больше всех выступал... кто еще?... еще одного человека надо... я предлагаю Петра Клюжного... что?.. давай, Петя, давай - ты вроде бы не слишком кровожадный, а то эти молодцы сейчас постановят Прудникова этого, а?.. мелкими ломтиками покрошить... ну вот и славно... теперь идите вон туда, где гримерная или как ее там... никто вам мешать не станет, а мы тут подождем, покурим...
Ужасно болела голова. Карташов попытался скрутить самокрутку, однако пальцы не слушались, дрожали, тогда он попросил кого-то, кто сидел рядом, помочь. Мозг его заволакивал тяжелый, пыльный туман бессонной ночи - волна нервного напряжения, пустившаяся в отлив, забрала с собой остатки сил, воли, способности двигаться. Он лишь глупо переводил взгляд с одного красноармейца на другого, подолгу задерживаясь на этих так давно знакомых и понятных ему лицах, среди которых лишь раз всего, случайно, ему встретились широко распахнутые, как у филина, усталые глаза Савелия Прудникова, исполненные беспощадной злобы и недоумения.
25.10.97 - 10.11.97
