Интервью Людмилы Улицкой Марине Георгадзе

май 2003

 

- Вы родились и выросли в Москве. Скажите, какие впечатления и увлечения детства повлияли на то, что и как вы пишете?

- Знаете, я была всегда читающей девочкой. Когда чтение - основное детское занятие, многие другие впечатления и ощущения гаснут. Поэтому не так существенно, где именно я выросла - в Москве или в другом городе. С книжками же получилось интересно. Мы жили в квартире в некотором смысле коммунальной - там жили две родственные семьи. Мой дед и его брат всю свою жизнь прожили в одной квартире. В коридоре стоял шкаф, в котором были книги брата моего деда - вся "Золотая библиотека", полная дореволюционная русская литература, с одной стороны, совершенно второсортная, с другой - сильно отличающаяся от того, что доставалось советскому ребенку в 50-х годах. Мое первое чтение, таким образом, оказалось очень нетривиальное. Что же до взрослого чтения - взрослая библиотека в доме была очень хаотическая, со многими пробелами, мои привязанности диктовались до некоторой степени книжной наличностью. Скажем, я очень рано прочитала Сервантеса - едва научившись читать, целый год мусолила. Вообще же мои отношения с чтением всегда строились по принципу любовного романа: я открывала для себя какого-то писателя, как правило, самостоятельно, потому что моим чтением и воспитанием особенно не руководили. Родители были научные сотрудники и занимались диссертациями. Поэтому имел место прекрасный самотек. Первый автор, который произвел на меня неизгладимое впечатление - полтора года читала и до сих пор, кажется, помню наизусть, - был О'Генри. Его рассказы были любимейшей моей книгой классе в четвертом-пятом. Я его читала каждый божий день, ничто другое меня не интересовало. Потом я его отложила в сторону и навеки перестала читать. В прошлом году решила открыть - и это было не разочарование, а возвращение в детство. Читала его детскими глазами и оценила по-прежнему очень высоко. Следующее открытие - почти впритык - совершенно неизвестный писатель, найденный на задах книжной полки. Серенькая книжечка 34-го года, изданная в издательстве ОГИЗ. Называлась "Сестра моя жизнь". Так что у меня осталось ощущение, что Пастернак - лично мною открытый поэт. Я была потрясена, и Пастернак меня довольно надолго занял. Мне было очень приятно, когда лет 30 спустя мне эту книжку подарил один друг, привез ее из Вильнюса - именно ту, серенькую, 34-го года. Следом пошла книжка "Детство Люверс", которая была очень трудна для 13-летней девочки, но тем не менее осталась... Еще одна книжка с задов той же библиотеки - "Декамерон", припрятанный, как и Пастернак, от детей. Следующее большое открытие произошло уже в университетские годы. С нами учился канадец русского происхождения, его потом выслали за шпионскую деятельность... Через него ко мне попала книга тоже неизвестного совершенно писателя - "Приглашение на казнь" Набокова. Я испытала ощущение встречи с абсолютно новым миром. Я не знала, что такое бывает. Первое соприкосновение с современной тому времени литературой произошло не через Платонова, хотя эти два автора открылись мне почти параллельно, а через Набокова. Платонов и Набоков - писатели совершенно разного толка, знака, наполнения, и оба абсолютные гении. Известный Платонов - его тогда как раз издали в России - и неизвестный Набоков. Я горжусь тем, что такие мои серьезные "открытия" были сделаны самостоятельно и в общем литературно "невинным" человеком.... В течение очень многих лет я была совершенным фанатиком Набокова и только теперь могу сказать, что это, наверное, закончилось. Хотя время от времени радости с Набоковым происходят: например, прочитанная поздно "Камера обскура" вызвала радость и восторг - читательский и человеческий. Это тема чрезвычайно важная: чем отличается талантливый писатель от гениального. В те же годы я для себя это определила таким образом: гениальный писатель расширяет человеческий мир. Нечто бывшее в языке невыразимым гений переводит в область выразимого - и человеческое сознание расширяется, пройденное гением расстояние становится доступным для людей более посредственных. Так было с Набоковым. Безусловно, такие вещи существуют и по сей день, хотя сегодня люди очень целенаправленно занимаются "озвучиванием" невыразимых вещей. Двадцатый век такой задачи себе не ставил - по крайней мере, в 50-е годы двадцатого века такой задачи, как мне кажется, не стояло. Может, я ошибаюсь... Надо сказать, радость чтения от меня сейчас в большой степени ушла. Может, возрастное отупение, а может, просто не попадается то, что может произвести большое впечатление. Во всяком случае, в детстве чтение было очень существенно. Конечно, был двор, очень тяжелые обстоятельства. Я - 43-го года рождения, то есть в год смерти Сталина мне было 10 лет. Мама работала биохимиком в медицинском учреждении - ее тогда выгнали с работы. Тень, нависшая над семьей, чувство опасности, которое постоянно передавалось через взрослых - все это тоже имело значение. Первые мои рассказы, написанные довольно поздно, поскольку прозу я начала писать поздно, в большой степени связаны с детством, с потребностью вернуться туда, прожить и заново расставить точки... Это было чрезвычайно для меня полезно. Я - человек, у которого страхов в жизни делается все меньше и меньше. Я и по натуре не очень боязлива, и есть у меня сознательное отношение к страхам как к вещам, которые должны преодолеваться, изживаться... Поэтому второе, умозрительное "проживание" детства имело, наверное, для меня еще и терапевтическое значение. Меня туда и до сих пор очень часто "приглашают" - заглянуть, что-то найти...

- Вы упомянули, что начали писать довольно поздно... Насколько мне известно, поначалу вы были биологом и сделались профессиональным писателем лишь в восьмидесятые годы...

- То, что называется "ученическим периодом", растянулось у меня лет на тридцать. Этот период происходил, во-первых, в поэтической зоне, чрезвычайно плодотворной для любого пишущего человека, я считаю. Три года, начиная с 79-го, то есть после того как из биологии меня выгнали, я проработала в Камерном еврейском музыкальном театре завлитом. Потом ушла из театра и все восьмидесятые годы занималась литературной работой самого разного жанра - начиная от детских пьес, инсценировок для детского театра, для радио, писала для кукольного театра... Можно считать, что единственный мой профессиональный подход к литературе случился в Доме кино, в семинаре для молодых ребят, которые занимались написанием сценариев для мультфильмов. Микродраматургия очень существенная вещь. Как фраза из слов, так любая книга состоит из драматургических эпизодов. Важно знать, как их строить. Я до сих пор с подозрением отношусь к жанру "потока сознания". Такая литература должна быть либо гениальна, либо не быть вообще, как мне представляется. А драматургия - основа традиционной литературы... Писала очерки, рецензии, в Министерстве культуры рецензировала пьесы. Переводила также стихи по подстрочникам... Я была разведена, с двумя маленькими детьми. Не отказывалась ни от какой литературной работы. Только от той, что смердела советской идеологией, - и не потому, что я такая неподкупная, а потому, что не могу делать то, чего не хочется. Я не такой уж принципиальный человек, но это мне было омерзительно, и делать я этого не могла. Как говорил Синявский: "У меня с советской властью разногласия чисто эстетические"... Так продолжалось вплоть до первого сборника рассказов, который постигла удивительная судьба, потому что он вышел сначала во Франции - на французском - потом в России. Точь-в-точь, как у Золушки... Я дала почитать рассказы подруге, которая жила во Франции. Та - своей подруге-француженке, которая отнесла их в "Галлимар"; они отослали на три рецензии, пришли три положительные - и я получила предложение из издательства. "Галлимар" тоже никогда раньше не делал первую книгу автора, вообще не имевшего публикаций. Удивительная история. Просто так сошлись звезды. При этом литературные связи были ни при чем, потому что я вращалась в то время в кругу московских биологов. Потом уже вышла замуж за художника, и все переменилось. Затем последовали публикации в российских журналах. То было удачное время для старта, потому что советские структуры как раз ломались. Я же занималась тем, что называется "тихой литературой": ни острой проблематики, ни диссидентства... Не могу сказать, что мной очень интересовались. Что-то проходило, что-то нет... Заметной была публикация рассказа "Бронька" в журнале "Огонек" за 91-й год. И в 94-м - одновременно с галлимаровским сборником - вышла моя первая книжка в России... Так что, строго говоря, моей писательской карьере 9 лет. Удачная карьера для такого срока. Кроме того, я очень поздно начала и поэтому ни с кем не соревновалась. Все мои сверстники-писатели были уже зрелые, известные. Смешно соревноваться мне, скажем, с Людмилой Петрушевской, которая к тому времени была зрелым мастером, очень много чего сделавшим в литературе. Чувство покоя было мне замечательной подмогой: я никогда не нервничала. Когда что-нибудь получалось, рассматривала это как случайную удачу. Так и продолжаю: ни с кем не соревнуюсь, никуда не спешу попасть. И это большое счастье в моей жизни. В жизни у меня был момент, когда сломалось решительно все. Развелась с мужем, осталась с двумя маленькими детьми. Биология резко кончилась, и не по моей вине - арестовали машинку, чужую рукопись и выгнали с работы. Сама я бы не ушла из биологии, мне было интересно и учиться в университете, и работать в Институте общей генетики... Было чувство полного нуля, и я полностью сознавала преимущество этого положения. Из точки нуля очень легко начинать - и вот я начала снова. Тогда меня и занесло в театр... Может, знание того, как жизнь может переламываться, предлагать новые колеи, помогает мне и сейчас спокойно относиться к писательской работе. Я знаю: это закончится - произойдет что-нибудь другое, и если будут силы и будут возможности - займусь еще и третьим делом, и это меня совершенно не пугает...

- Затем вы получили французскую премию за повесть "Сонечка", да?

- Да. Сборник рассказов, вышедший в "Галлимаре", прошел без всякого успеха, но с очень хорошими рецензиями. Они взяли вторую книжку - "Сонечку" - и она получила премию Медичи в 96-м году. Это премия за лучший перевод года. Книга прошла с большим успехом, который, правда, не имел отношения к моей московской карьере. В те годы все заграничные успехи русских писателей существовали как бы отдельно, объединения эмигрантской и "материковой", скажем так, литературы еще не было. На русском языке "Сонечка" вышла в 93-м году в журнале "Новый мир". Потом вышел роман "Медея и ее дети", который получил довольно незначительную, но для меня приятную итальянскую премию... "Медея и ее дети", как и "Сонечка", были в шорт-листе Букера. Очень рано меня начали переводить и печатать в Германии. В Германии и в России книжки мои выходят почти одновременно, потому что там есть замечательный переводчик. Обычно я посылаю незаконченную книгу, еще до заключения контракта, чтобы они начали переводить... Качество переводчика таково, что из пятнадцати вопросов, которые она мне задает на десять я отвечаю легко, над тремя думаю, а три имеют такой характер, что я меняю текст. Вообще мне с переводчиками очень везло. Французская переводчица была очень хорошая. Американские дела идут пока довольно вяло. Сейчас здесь должна выйти третья моя книга, пресса очень хорошая, но продажа небольшая, что для издательства весьма существенно. Во всяком случае, с 96-го года меня начали переводить и перевели больше чем на двадцать языков, даже на японский и сербский... После "Медеи" была написана американская история - "Веселые похороны". Эта повесть связана с довольно значительным куском моей жизни. Мои дети 10 лет прожили в Америке, и я из года в год приезжала и проживала вместе с детьми - очень отрывчато и очень избирательно - американскую иммиграцию. Общалась с одними и теми же людьми, десятилетие наблюдала развитие отношений, сюжетов, судеб... После "Веселых похорон", в 2000-м году, вышел роман "Казус Кукоцкого", он получил наконец ту премию, которая так долго мне отсвечивала, и с этого момента началась моя известность в России. При том, что у меня, я считаю, очень хорошие читатели, я не массовый писатель. Никогда не рассчитывала на большой успех. Тот успех, что я имею сейчас, очень сильно превышает мои ожидания. С первого моего рассказа у меня всегда было ощущение, что я пишу для нескольких человек, с которыми у меня много общего. Поэтому, когда оказалось, что книжки мои читают еще и другие люди, а также за границей, что вообще мало представимо, это меня поразило и немножко поражает до сих пор. Последняя вышедшая книжка называется "Сквозная линия". Это - цикл рассказов, которые образуют небольшую повесть. Книжкой этой я недовольна. Туда вошли пять рассказов, а на самом деле их шесть. Шестой не успел созреть к тому моменту, как дозрела издательская ситуация. Жду не дождусь момента, когда выйдет "Сквозная линия-2" в полном виде, и говорю всем друзьям: "Подождите, не покупайте". Хотя, может быть, никому, кроме меня, это не покажется столь существенным. Так или иначе, буквально неделю назад Наташа Горбаневская опубликовала этот рассказ в газете "Русская мысль" - он ей очень понравился. Называется он "Искусство жить". Каждый раз я говорю: ну вот написала все, а теперь будем отдыхать. Каждый раз не уверена, смогу ли доволочь до конца то, что начала. Вот - книжка, над которой я сейчас мучаюсь, начата очень давно, больше пятнадцати лет назад. Я от нее ухожу, потом возвращаюсь. Она существовала сначала в виде киносценария, недописанного, напечатанного на самой первой моей машинке. И сейчас снова в работе... Издательство подталкивает в спину...

- А какая из уже написанных и изданных книг вам милее других?

- Не могу сказать, что есть особенно любимое. Есть что-то для меня особенно важное. Например, рассказ "Народ избранный". Это - вопрос размера открытия. Каждый раз, когда ты что-то маленькое даже пишешь, это полностью лишено смысла, если там нет твоего личного открытия. Эту точку зрения можно оспаривать, но она соответствует моему внутреннему ощущению. Какое-то внутреннее открытие должно произойти. Читатель может его чувствовать или не чувствовать, но без этого пишущему человеку неинтересно... Рассказ "Народ избранный" - с открытием. Еще - рассказ "Генеле-сумочница", про старушку, которая всю жизнь ходила с сумочкой. Там происходит некоторое открытие, я сама это открыла. Но я совершенно не настаиваю на том, что это лучшее из того, что я написала. Среди моих друзей и читателей есть люди, которые считают самым лучшим "Веселые похороны". А моя самая близкая подруга считает, что это книжка неудачная. Поэтому рассчитывать на оценку вообще нельзя. Особенно если почитать современную русскую литературную критику. Достаточно прочитать один раз подборку, чтобы понять, что точку зрения критика и читателя можно знать, но ею ни в коем случае нельзя руководствоваться. Я крайне редко получала замечания, которые заставляли меня задуматься - а правильно ли это сделано?

- Можете ли вы хотя бы приблизительно очертить круг своих главных тем - о чем вы пишете? Поэтам такого вопроса задавать нельзя, потому что они всегда пишут "обо всем". Что касается прозаиков - тут дело другое... Или нет?

- Я ненавижу этот вопрос точно так же, как и поэты. Дело в том, что то, что попадает в боковое зрение, оказывается часто самым важным. Идешь по определенному маршруту из точки А в точку Б - и приходишь в нее. Но самым существенным в путешествии оказывается то, что ты увидел боковым зрением справа или слева. У меня, видимо, такое устройство глаза, что именно побочные вещи вызывают радость открытия... Поэтому я могу сказать самыми грубыми словами, о чем, например, написан достаточно сложный роман "Казус Кукоцкого". Но каждое из простых предложений, сказанных по этому поводу, будет очень неточно и для меня даже оскорбительно. Когда я в первый раз пришла в российское издательство с романом в руке, редактор скучным голосом спросил: "О чем роман?" И я вдруг жутко рассвирепела. "Вы - профессионал. Я вам оставляю рукопись. Прочтете - и будете знать о чем". Это абсолютно не вязалось с моим статусом новичка в издательстве... Все мы знаем разницу между что и как. Новых сюжетов нет - все сюжеты давным-давно отработаны... В очень общем смысле могу сказать, что я продолжаю оставаться биологом, антропологом. Все на свете, имеющее отношение к человеку, относится к области антропологии. И меня интересуют не проблемы, явления, идеи, а собственно человек в соприкосновении с проблемами, идеями и прочим. Мы же знаем прекрасно эту литературу, которая выстроена сегодня достаточно основательно, литературу, которая вообще не касается человека. Что не про человека - мне не интересно. Если определять направление моего интереса, это - человек. Это то же, что и профессия генетика. Вчера исследовала ферменты, сегодня исследую другие качества, которые тоже связаны с человеком, тоже подвержены изменениям, тоже таинственны. В этом смысле для меня наука и искусство растут из одного корня...

http://www.litwomen.ru/autogr23.html