Марлен Кораллов
СОРОК ДНЕЙ, ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ
Ровно полвека назад, 16 мая, в Кенгире началось восстание. Через сорок лет (история подгадала точно: год за день) в сдвоенном номере бюллетеня “Мемориал-аспект” (№ 10-11) – предшественника газеты “30 октября” - появился разворот, названный попросту “К сорокалетию Кенгира”. Перечитывая пожелтевшие страницы о третьей встрече, проходившей под рубрикой “Сопротивление в ГУЛАГе”, раздумываю, что же еще надо сегодня пересмотреть. Убавить не удастся. Раз написано пером… А добавить нужно многое: прошедшее десятилетие насыщено до предела. Впрочем, кому они известны, пределы…
Четвертая и последняя конференция под рубрикой “Сопротивление в ГУЛАГе” состоялась аж через восемь лет. Сократить интервал пороху не хватило. Проходила четвертая конференция не в Доме культуры Тимирязевской академии, а в университете Российском, Государственном, Гуманитарном. Дата конференции совпала с годовщиной, которую не отмечают в календаре, - с 65-летием “37-го”.
Когда председатель общества “Возвращение”, в прошлом узник Сухановской тюрьмы, колымчанин, а на воле переводчик, издатель, предложил именно бывшим узникам голосовать за проект “Обращения”, в зале поднялось пять-семь, от силы десяток рук. Замечу, что в светлом зале дефицита в участниках встречи не наблюдалось. За длинными столами разместились представители общероссийского “Мемориала”, отечественной и зарубежной прессы и, видимо, аспиранты, студенты РГГУ. На трибуну поднимались в первую очередь спецы-историки, архивисты, преподаватели вузов. Бывалые сидельцы лишь во вторую, если не в третью очередь. Процесс естественный и неизбежный.
Ручеек мемуарно-исповедальный открытий, набиравший силу после публикации “Ивана Денисовича”, а в итоге пробивший брешь в плотине, которая возводилась, начиная с 20-х годов, должен был постепенно мелеть. Наступала пора обобщений нажитого опыта. Пора документа, исследований научных, раздумий философических.
Сентябрьские дни истекшего 2003 года, когда в музее Сахарова отмечалось 50-летие Норильского восстания, подтвердили вывод, который подсказывала конференция, проведенная весною 2002 года. Устроителем осенней встречи удалось раздобыть у норильчан, сохранивших чувство родной истории, скромную денежку. Удалось наскрести по сусекам прежней Страны Советов, как видно, особо выносливых зэков, загнанных на Таймыр, но дотянувших до нового тысячелетия. Однако, слушая ветеранов – главным образом из Литвы и Эстонии, Латвии и Украины, признаюсь, я испытывал горькую горечь чаще, чем юбилейную радость. Отдав посильную дань детям, гвардии рядовые привычно выходили на тему, звучащую со времен ленинградской блокады, но, увы, потерявшую мощь заклинания “Никто не забыт, ничто не забыто… Чтобы не повторилось”. Увы, увы, ведомо и России и всему Содружеству, сколько наград не нашло героев, сколько могил заброшено. В Норильске под каждой шпалой по трупу, а может, и по два. Хоть на недельку бы им воскреснуть да махнуть в Куршевель.
Горькой горечи после встречи в Тимирязевской академии не возникло. Несмотря на множество огрехов конференции, о которых я писал в бюллетене “Мемориал-аспект” и о которых незачем вспоминать сейчас, заседания в Доме культуры завершились мажорно. Шутка сказать: увидеть кирюх через сорок лет живыми да не в лагерной робе с номерами на груди, на спине – повсюду. Получить на халяву тарелку, а не миску баланды. Убедиться, что долгожданное чудо свершилось, что “наша взяла”. Делегаты и гости конференции, москвичи и приезжие вместе с Россией делали в начале перестройки глубокий вдох. Теперь же, несмотря на масштабные замыслы устроителей норильского толковища, словно бы пробил час выдоха.
Догадываюсь, что невеселый зачин нарушает закон юбилейной этики. Но я сызмальства нарушитель законов. И давненько уже – ископаемое. Полвека Кенгира для меня не торжество, а поминки. Прежде чем начать разговор, надо почтить ушедших минутой молчания.
Судьбы наши – проводок многожильный. Так же, как судьбы держав, континентов. Суровые патриоты не в силах смириться, что по-прежнему растет лес в Беловежской пуще, что Союз Советский раскололся, как чашка, сброшенная на пол. Западники ликуют, что родился, наконец, Союз Европейский: полмиллиарда начнут жить без границ, сытней и спокойней.
Для одних Кенгир – название неизвестное, не видели и не слышали о нем. Для других – трагическое, впервые обретшее реальность, когда вышел “Архипелаг ГУЛАГ”. В каждой из публикаций о Кенгире я открывал для себя крупицу, часть или даже три четверти правды, но с моей личной правдочкой ни одна из них полностью не совпадала. Откуда же такая привередливость?
Нарушений закона тут нет. Пять или семь зэков из штаба восстания знали о нем больше, чем пятьсот семьдесят девять и еще две тысячи очевидцев. Всегда мало участников событий, знакомых с их подноготной и способных трезво, вширь и вглубь, понимать их ход. Сегодня горсточка знатоков молчит, потому что расстреляна. Болтунов тоже поубавилось, почти иссякли. На рубеже девяностых к бывшим зэкам Кенгира прибавились журналисты, спешившие раскрыть о Кенгире “правду, только правду, всю правду”. Понятно, прессе ждать недосуг. Ей правда нужна, пока не остыла. И непременно святая. Моя, скромненькая. Выползает на свет под кнутом. Потому что последний рубеж. До новой круглой даты, возможно, не дотяну.
…Повезло. После Лубянки, Лефортово, пересылок попал я на Майкудук – центр Песчанлага, особого № 8, новорожденного. Не сразу понял, что крупно повезло. Караганда – мощный ж/д узел Казахстана. Этапы с Запада, Севера и Востока на Юг, соответственно, с Юга на Север и дальше проходили через Майкудук. Он круто расширил горизонт. Приключений стало хватать. Подолгу “загорал” в карцерах и бурах, куда кроме дешевых фраеров попадали серьезные люди. Оказался в колее, из которой, как из колонны, не рванешь. Шаг влево, шаг вправо…И до смерти Сталина и после расстрела Берии начальство мыслило догматически. Если где-то разгорался костерок, оно старалось раскидать обугленные поленья. В сталинском ГУЛАГе метод срабатывал. В тихих лагпунктах полешки, закинутые из “горячих точек”, угасали. Но после 1953 года чаще шло по Одоевскому: “из искры возгорится пламя”. По многим признакам наш этап из Майкудука задумывался как “политический”. Но когда благодетель Берия амнистировал больше миллиона уголовных “друзей народа”, заводы и стройки острее возжаждали “врагов народа” - лучшей рабсилы. Наш этап сгрузили в Камышлаге, явно как производственный. Выстраиваясь вдоль линейки, новоселы пытливо всматривались: кого прибило к берегу в этой пятерке? Бандеровца или власовца, честного вора или суку, грузина или калмыка?.. Через часок-другой началось сведение давних счетов. И воры, и суки с крестами на шее, подняв “русский” флаг, рубились друг с другом и с мужиками – русскими без флажка. Установилась вольница, неслыханная прежде в казахской степи. Бугров (бригадиров) не назначали сверху, да и они не рвались – своя голова дороже – их выбирали снизу. В ремонтно-механической мастерской точили ножи. Сколько же могла гулять по степи Запорожская сечь? Наскребли атаманов разных мастей – и в этап. Численно ничтожный, но чистенько политический.
Смертельно не хотелось прощаться с зеленой листвой вдоль дороги и тащиться в пески, в пекло, в каменные карьеры. Если зимой - то к буранам, стужам. Вагон кренило и швыряло, будто суденышко в разъяренном море. Антон Швец растолкал: “Чего спишь?”
- Ночь, надо спать.
- Надо паек сожрать. Не доедем, сверзимся…
Доехали. Джезказган. Замысел начальников прояснился. Каторгу ввели в 1943 году, когда армия, повернув на Запад, начала гнать врага в его логово. Освобожденная территория подлежала чистке. От полицаев и старост, от любых “пособников оккупантов”. Разумеется, яростной чистке – речь о пощаде, о трезвом расчете, о сочувствии к жертвам плена не шла. К 1954 году каторжане, осужденные на пятнадцать, двадцать лет, вымерли, думаю, на четыре пятых. Устояли хваткие, кто здесь тоже сумел жить да служить. Их – тысчонки три, а нас, если кругло, - тридцать. Пропорция скучная. В отличие от камышлаговского начальства местный, степлаговско-джезгазганский, хозяин добивался спокойствия. Понимающий что к чему, конечно, заметивший, что погода переменилась, Шарипов проявлял отрадную выдержку. Но мы тоже заметили, что на дворе развиднелось. А главное, здорово подустали за бурно истекшую пятилетку. Тоже хотели покоя. Самую малость. Хотели верить, что пахнуло надеждой. Мы решили: так и быть, поработаем. При условии, что нас не разгонят по их бригадам. Шарипов дал “добро”, начальник производства отправил нас на рудник.
Сухое бурение к тому времени отменили. Убийца-силикоз, глотая водичку, смягчился, но мы бы и на сухой плевали. Плюнули на мокрый. На то, что сыровато да темновато. Задачка выросла посложнее. Как видно, нас плохо поняли. Предстояло в который раз отстаивать свою волю, оплаченную дорого. - “Да пошел бы этот рудник подальше!” - Шарипов принял второй ультиматум: “На земле работать будем. Под землей, гражданин начальник, - нет!” Опускаю важные детали, не до них. Если коротко, то покой нам снился недолго.
С недавних пор каторжанам стали крутить киношку. Кто мог в тот вечер, пробился в столовую. Гнали “Багдадского вора”. Погас свет. Когда зажегся, у конторы лежал на земле нарядчик, без половины черепа. Честный служака, из надежных гестаповцев. К ночи прибыли гости из Управления. Работали сноровисто и грубо, методом тыка. Утром я получал пайку в Кенгире. В тюряге.
О следствии промолчу, шло без прелести новизны. Алиби у меня имелось железное, как полметра ржавой трубы, которой смахнули полчерепа. Во время третьей или четвертой встречи говорил я подполковнику Рязанову, после восстания умудренному: “…Покойник в земле. Зачем вам копать глубже, гражданин начальник? Не стоит внимания. Получил по таксе, сполна. И сдачи никто не требует…”
Лет через восемь-десять столкнулись мы с подполковником в метро, на “Охотном ряду”. Он в штатском, однако, на мне костюмчик сидел элегантней. Смотрел я сверху вниз, поскольку выше его на целый череп. Помолчали секунды три, усмехнулись. На московском перроне времени меньше, чем на допросе в Кенгире.
Единственный, кто удивил, - Никологорский. С виду интеллигент в очках. Положил перед собой коробочку средних размеров. Покуда “суд да дело”, закидывал в рот желтые шарики. Я осознал: в степи да на руднике овощей нехватка, а прокурорам полезен витамин “С”. Когда прокурор заглотнул седьмой, десятый, черт возьми, двадцать пятый шарик, во мне началось брожение. Четвертак – полный срок. Сколько же можно, не нарушая закон! Почему он живой, сучий потрох?! Из-за них живой, из-за шариков? Через 37 лет прочитал я в картотеке бывшего Степлага, что нарядчик помер, а не убит. Вспомнился Пушкин: ой да молодец прокурор, ай да сукин сын… Да здра… - “Багдадский вор”. Верно говорят: законы дубовые, а приговоры липовые.
Штрафной лагпункт, куда уже запихнули “второй эшелон” кенгирских повстанцев. Над первым, над высшей категорией шла работа в Алма-Ате или Караганде. Избранным готовился суд, достойным – расстрел. Подробностей у меня в багажнике сколько угодно, весь “второй эшелон” ощутил потребность заново просчитать каждый шаг. Ум на лестнице – нужный товарищ, он точнее взвешивает детали, но в газету их не вобьешь.
Перешагну через дюжину лет. С гаком. На Садовом кольце, недалеко от Курского вокзала, над кинотеатром “Встреча”, в квартире сплошь арестантской семьи Улановских состоялась встреча, имеющая касательство в Кенгиру. Глава семьи Александр Петрович, в местах отдаленных близко сошелся с Михаилом Петровичем, однофамильцем декабриста Якубовича. Отбывать свой первый срок Якубович начал в тридцатом. Когда истекал первый, ему предлагали расписаться в получении второго. Затем уведомили о третьем. В Майкудук Якубовича доставили ждать очередного, вроде бы, четвертого. Подолгу беседуя с умудренным сидельцем, знавшим Троцкого, Каменева, Зиновьева, неотступно размышлявшего об отечественной истории в Александровском централе, в Верхне-Уральском, - боюсь напутать, перечисляя другие тюрьмы и лагеря, - я упорно пытался вникать в тайны стоицизма, в природу идейной и физической выносливости.
Из Тихоновского дома инвалидов, непонятно как державшегося на плаву (его сляпала наша бригадка!), изможденный, согбенный уже Якубович не раз приезжал к Улановскому погостить, почитать, повидаться с друзьями, с Ее Величеством Медициной, надкусить пирожок, вкус которого позабыл.
Мог ли Александр Солженицын, завершая “Архипелаг”, упустить возможность встречи с таким собеседником?
Допрос Якубовича шел в маленькой комнате. Хозяйка дома, Надежда Марковна, Володя Гершуни и я сидели в большой, передавая из рук в руки листы доверенной рукописи. Когда беспощадный допрос завершился, пришел черед толковать с нами.
Надежду Марковну смутили иные страницы Кумира. При беглом просмотре меня в них тоже не все покорило. Майкудукская информация о Марфинской шараге, Экибастусе, Джезказгане сопротивлялась версиям Александра Исаевича. Узнав, что вернулся я в Москву из Кенгира да еще вдруг на крылышках (рудничный самолетик, соединявший с Карагандой, обслуживал инженерный и офицерский комсостав; вторжение зэка, освобожденного как раз к рейсу, потрясло наглостью; история с вылетом – особая тема), что о восстании, о Кузнецове я наслышан, Солженицын вздрогнул. Помолчав, отрезал:
- Нет, не могу!
Видимо, раздел о восстании тогда уже был написан, подготовлен и приниматься за переделки – “Нет, не могу”. Впоследствии не я один убеждался, что Александр Исаевич верует: “Прошлое было таким, каким ему будет велено. Быть по сему. Аминь”. Упреки и уговоры бессмысленны. Нынче и до меня дошло, что силам, способностям, времени есть пределы. Лучше не нарушать предписанные границы. А я треклятый лимит газеты опять нарушаю.
Перешагнуть надо через две дюжины лет.
Телефонный звонок. Приглашают в Кенгир: тридцать седьмая годовщина восстания! Поначалу отрабатывали странную шутку. Артем, провожавший меня из Кенгира на волю, вроде бы умел рассказывать анекдоты. Оказывается, не шутка. “37-й” - цифра серьезная.
Областной дом политпросвещения в Джезказгане. Зал, столы для занятий. На стене Карл Маркс в полном одиночестве. Что ж, тактичное сокращение штатов. Бывших кенгирцев приветствуют девочки в белых кофточках. Красные галстуки аккуратно повязаны. Каждому гостю – цветочек.
Утверждаюсь в мысли, что Назарбаев тонкий политик... Никто не решился бы самовольно отметить годовщину восстания. Наверное, он намекнул ближнему окружению: “Постарайтесь”.
Рудники, шахты, электростанции строила в Казахстане армия зэков. Набор в арестантский Интернационал проводился повсюду – на Украине и Кавказе, в России и Прибалтике. Гулаговских костей на казахских просторах не сосчитать. Незачем Алма-Ате брать на себя груз преступлений Москвы.
Когда объявили перекур, в фойе образовался кружок гостей и представителей местной власти. Среди них журналист, подготовивший в архиве книгу “О чем не знал Солженицын”. Автор увлеченно рассказывал, а я, искренно завидуя, спросил главу МВД:
- Гражданин начальник, нехорошо. Коллегу пускаете в архив, а меня опять в лишенцы…
Никак не ожидал я, что Всевластный отреагирует благодушно: “Если очень хочется, - загляните”. По сей день гадаю: почему разрешил? Потому ли, что человек восточный склонен уважать просьбы гостя? Или, дипломат с опытом, прикинул: раз столица республики приказала отметить годовщину восстания, значит, область обязана подчиниться… Быть может, “37” - столь далекий уже срок, что нет нужды волноваться. Пускай москвич прогуляется. Недалеко.
Я рванул в архив, решив всем пренебречь – обедом и посиделками. Утром явился опять к открытию. По приказу шефа и по весеннему настрою отнеслись ко мне приветливо. Исписал я толстый блокнот небольшого формата. Сейчас корпеть над каракулями - никакой возможности. Ограничусь родной буквой “К”.
В картотеке отыскал я кирюху по штрафному. Кисель, белорус. Жив ли? Вот и Куданов, Михаил Павлович, однокашник из МГУ. Нет, не имею права экономить на нем строки. Миша – джезказганский дружок Улановского, князя Андрея Владимировича Трубецкого. Заслуженно коротал время в Казанской закрытке. Освободившись одновременно со мной, жил в Староконюшенном, я – на Волхонке. Два длинных холостяка, очкарика встречались каждый вечер.
Келлер. Не Михаил, как утвердилось в Кенгире, а Герш Иосифович, родившийся в Славском районе Дрогобычской области, в селе Аненберг. В 1924-м. Писал я уже в “Новом времени”, вступая в полемику с Солженицыным, что Келлер – еврей, партизанивший в отрядах ОУН, что начальный срок получил он 8 октября 1944-го. Военный трибунал 4-го Украинского фронта наградил его десяткой по ст. 58, п. 1-а и 58, п. 11. Второй десяткой оценил его заслуги уже Карагандинский спецлагсуд в 1948-м. За боевые подвиги в зоне. Третий спецсуд – Степлаговский – кинул Келлеру четвертак 20 октября 1950 года по ст. 59-3 за убийство. Вновь пишу о Келлере не из упрямства. В версию автора “Архипелага” не укладывалось, что Келлер по кличке “Жид” возглавлял оборону Кенгира. Что именно он, вместе с уроженцем села Борки Шацкого района Рязанской области Энгельсом Ивановичем Слученковым – лагерное имя “Глеб” - был истинным руководителем восстания. Не только в двухтомнике “Двести лет вместе”, но и в трехтомном “Архипелаге” автор порою слишком легко меняет своим персонажам национальность, приписывает им или же отнимает содеянное. Случай с Глебом и Михаилом сомнений не вызывает: дрались вместе.
Корректней было бы промолчать по этому поводу, не подбрасывая дровишки в раскаленную печь. Однако по белу свету гуляет пандемия. Привирают мемуаристы, историки, политики. Случается, врут беспардонно. Впрочем, почему бы и не соврать, раз мертвецы возражать не в силах…
Читаю историка-правоведа. Тоже на “К”. В “Журнале внутренних войск” - “На боевом посту”, № 3, 1992 – кандидат юридических наук С. Кузьмин напечатал статью “Восстание в Степлаге”. Подзаголовок: “уголовники или жертвы сталинизма”. Статья опубликована в разделе публицистики и автор ее, безусловно, вправе полемизировать с В. Буренковым, который 10 января 1990 года выступил в “Рабочей трибуне” с очерком “Не все стояли на коленях”.
Никаких возражений С. Кузьмину, когда он делает вывод: “…разоблачая деятельность ГУЛАГа, вряд ли следует впадать в другую крайность и преподносить читателям “правду” с точностью до наоборот только потому, что тема актуальна, и на гребне конъюнктуры читатели проглотят любые измышления. Подмена одной неправды другой еще никогда не открывала дороги к истине”.
Вывод правильный, но дорожка к нему петляет, петляет…
Не вторгаюсь в статистические поправки С. Кузьмина, объясняющего, сколько и где в действительности сидело зэков. Слыхали мы разное про статистику. Сосредоточусь на членах комиссии, избранных в Кенгире восставшими.
Как писал В. Буренков, избранники – это большей частью узники “фашистских концентрационных лагерей, которые и там возглавляли сопротивление. Во главе штаба встали тринадцать самых авторитетных, по мнению следователей, заключенных”. Если точка зрения следователей соответствует фактам, то разговора об уголовниках быть не может. Налицо политики, которые выжили всем смертям назло и продолжали сражаться. Теперь – с карательной машиной Сталина и его подручных. Неважно, что Сталина и Берия, отправленных в мир иной, в 1954-м уже вычеркивали из списков. Дело их продолжало жить.
Но С. Кузьмину нужны уголовники, а не политики. Ему даром не нужно “восстание”, ему достаточно “бунта”. Из тринадцати вошедших в комиссию “бунтовщиков” для подтверждения своей правоты он отбирает семерых.
Задорожный Анатолий Иванович – агент немецкой разведки.
Кондратас Иозас, литовец, получивший за “антисоветскую агитацию” стандартную десятку.
Кнопмус Юрий Альфредович, немец. Проживал в Ставропольском Крае, в селе Ново-Романовка. Когда оккупанты захватили край, согласился быть старостой, переводчиком. Когда оккупантов изгнали, получил скромную десятку. Правда, в Норильске, в Горлаге получил в 1948 году четвертак за попытку создать организацию для ухода в тундру, а дальше, ясное дело, - за кордон.
Рябов Виктор Петрович. Судим 6 раз. Криминал: “изготовил 56 листовок, в которых призывал к свержению строя”.
Прерву перечень, потому что не понимаю С. Кузьмина. Кто же из них уголовник? За штампами приговоров проглядываются судьбы трагические, о которых проникновенно писали Виктор Астафьев, Григорий Бакланов, Василь Быков, Виктор Некрасов!..
Продолжаю на “К” - Келлер и Кузнецов.
Толкуя в Кенгире с теми, кто знал Келлера еще в годы военные, я уверился, что сражался он лихо. И вдруг ушел из банды! То есть заглянул на минутку – и адьё, мадам. Пардон, не досуг. Сразу же, за недельку, причем в 44-м, сумел вызвать у немцев доверие к себе, еврею. Опять-таки сразу же уговорил пленивших его советских, что он хороший! Уважу Константина Сергеевича. Станиславский в подобных случаях выносил приговор: “не верю”.
Наконец, главный на “К” - первый в кузьминском списке: Кузнецов Капитон Иванович. 1913 год рождения. Уроженец Саратовской области. 16 декабря 1948 года арестован как участник карательных операций против советских партизан. Особым совещанием осужден за измену родине на 25 лет.
Больше ни слова! Отчего же такой лаконизм? Подозреваю, что как раз по причине осведомленности С. Кузьмина в том, насколько извилист путь Капитона Ивановича. Автор, которому доверено было выступить в “Журнале внутренних войск”, проявил мудрую осторожность. Через два года и два месяца после появления газетной статьи В. Буренкова, он, С. Кузьмин, отважился вступить с ним в полемику. Или получил задание и, не спеша, его выполнил – гадать не собираюсь. Но ведь главный редактор “Нового мира” Сергей Залыгин уже на исходе восьмидесятых завершил публикацию обширных разделов из солженицынского эпоса, где Капитон Иванович оценивается как предводитель восставших.
Уклоняясь от спора с “Новым миром”, Солженицыным, Залыгиным, С. Кузьмин покидает “боевой пост”. Изменяет традициям жанра: ведь публицистика требует отваги.
Вступление в спор было необходимо уже потому, что в редакцию “Нового мира” пришло множество откликов на “Архипелаг”. Очень разных. Они не были утаены от автора и, соответственно, от людей ему близких. Близкие взяли на себя труд разобраться в откликах и малую часть их предложили “Независимой газете”. В 1991 году “Независимая” демонстрировала отвагу и 4 июля отвела полосу для обзора писем, поступавших в “Новый мир” на протяжении двух лет.
Дельный обзор. Заслуживает и нынче внимания.
В январе 1990 года Г. Климович отправил в редакцию письмо, в котором проявил трезвость взгляда. Г. Климович понимает, что архивы для Солженицына были закрыты, а возможности встречаться с бывшими лагерниками ограничены. Как бывший зэк он долгом своим считает сообщить писателю то, что известно ему, свидетелю. К примеру, он уточняет строки о судьбах Танева и Попова – соратников Димитрова по Лейпцигскому процессу. Однако комментатор Д. Юрасов вносит поправки в уточнения Г. Климовича. Разбирать их нет места, да и особой нужды. Не вижу, однако, смысла умалчивать: Попова недолго продержали у нас в Майкудуке. После прощанья с ним человек пять – я в их числе – проводили его на вахту освобождаться. Столь же безупречны и сведения Г. Климовича о Капитоне Кузнецове и судьбах кенгирцев. Более достоверен Ричард Красновский, не раз пересекавшийся с Кузнецовым - старшим нарядчиком центральной зоны Спасского лагеря. Красновский “совершенно убежден, что Капа (Капитон) вовсе не был тем “героем”, каким описал его Александр Исаевич”. Был предан начальству и “вообще держал себя после Кенгира довольно странно”. Его пытались убить, но безуспешно…
Третий очевидец – А. И. Жуков из Владимира, обратившийся в “Новый мир” 22 января 1990 года – относится к Капитону Ивановичу восторженно и с жалостью. Встретился Жуков с Кузнецовым в 1970 году. В станице Раевской Анапского района Краснодарского края, где тот работал агрономом-виноградарем. Заодно находил времечко повествовать о своей судьбе. Она потрясла Жукова.
Разведчик Кузнецов был заброшен в Германию, чтобы взорвать завод “Металлхаузен”. Когда взорвал, газеты всего мира шумели об этой диверсии. (Любопытно, получал ли их Кузнецов как подписчик? – М. К.)
Дальше – по нотам гестапо. Смертный приговор (почему-то не приведенный в исполнение). Маутхаузен. Издевательства неописуемые. На глазах Кузнецова замораживают генерала Карбышева.
Но, не смотря ни на что, родилась сильная группа сопротивления. Она связалась с антифашистским подпольем Вены, устраивала побеги. Однажды бежали 22 зэка, в их числе Кузнецов, Новотный, Циранкевич. Переход через линию фронта, поиски погибшей жены, разбросанных по белу свету детей. Жена была убежденной коммунисткой. Ее включили в подпольную группу крайкома. Как только немцы вошли в Краснодар, группу из 45 человек выдал еврей. Всех повесили. Дети видели, как вешают мать. Слышали, как она им крикнула: “Не забывайте, у вас есть отец”. Еврея не повесили, а расстреляли. Девочку удочерил некий слепец, которому она служила поводырем.
День и ночь полковника Кузнецова добивали интриги. Из-за них получил отставку и смертный приговор, замененный 25 годами. Однако не сдавался. В лагерь, где отбывал срок, пришла реабилитация. Но… Пока оформлял документы, началось восстание. Начальство, знавшее о его авторитете, упросило навести порядок. Навел, но… Начальству понадобился “козел отпущения”. И опять смертный приговор.
Из двенадцати братьев-коммунистов в годы войны погибли девять. Умер отец, член партии с 1907 года. Судьба.
Жуков и мысли не допускает, что Кузнецов отработал легенду и готов впаривать сентиментальный ширпотреб налево и направо. Единственный из “первого эшелона” восстания, кто ушел от расстрела и, наслаждаясь Черноморьем, анапским виноградом, сохранил настрой шлифовать свою репутацию, был Капитон Кузнецов.
Публикаторы В. М. Борисов, Н. Г. Левитская, Е. Ц. Чуковская умно включили в обзор и полярные отклики идеолого-политического направления, в которых оценивалась общая позиция Солженицына, позиция Роя Медведева, вступавшего в полемику с ними, а также рецензента “Правды” И. Соловьева (псевдоним покойного литератора-босса)… Но этот сюжет увел бы нас слишком далеко. Возвращаюсь в Кенгир.
Участник восстания Макеев ушел в “пролом” 4 июня, через двадцать дней после начала восстания. Насколько могу судить, майор Советской армии, близкий по духу подполковнику Кузнецову, ознакомил капитана Солженицына со своим мемуаром. В Госархиве Российской Федерации я читал обращения Макеева к Гулаговскому начальству. О том, что бывший майор, а на воле педагог известнейшей, элитной спецшколы Москвы, математик Макеев повесился, я услышал после того, как прочитал итоговый третий том “Архипелага”…
С большим интересом и робкой надеждой раскрыл я “Книгу для учителей”, выпущенную Общественным центром имени Андрея Сахарова (2002). Рождалась она трудно и долго.
Участие в работе над ней приняли академики, доктора, знатоки диссидентства. Спецы, которые не имеют права писать учебник, не изучив документы и труды, уже напечатанные. И которым доступны архивы.
Г. М. Иванова – добросовестный ученый, профессор. Ее раздел насыщен датами, сверхдостижениями статистики. Штудировал, обогащался – и дошел до Кенгира. До Кузнецова. Опять двадцать пять. Капитон Иванович – предводитель восставших. Прошу извинить за старческое ворчание, но, принимаясь учить учителей, профессору поначалу стоило бы прочесть апрельский номер “Отечественных архивов” за 1994 год. Журнал “научно-теоретический и научно-практический” издается с 1923 года. В нем отведено пятьдесят страниц на превосходную публикацию “Воспитание в Степлаге”, подготовленную А. И. Кокуриным. Среди ценнейших для историка документов в нем убористым шрифтом напечатано громадное “сообщение” Кузнецова заместителю министра МВД С. Е. Егорову, а также членам комиссии МВД и Прокуратуры СССР. Заключенный Кузнецов успел с 27 июня, после танкового разгрома восстания, и до 29-го отмахнуть на сорока трех листах оснащенный фактами, четко продуманный анализ, за который руководство ГУЛАГА напрасно не упросило ВАК дать Кузнецову диплом кандидата наук или присвоить звание профессора. Такие трактаты иногда пишутся за три дня, но подготовка к ним идет в докторантуру жизни. Сообщение разбито на параграфы: “Конспиративный центр”, “Переход конспиративного центра Келлера и Слученкова к открытой деятельности и организации его отделов” и “Организация оперативного отдела Глебом Слученковым и военного отдела Келлером Михаилом”, “Вооружение, характер и назначение”, “Организация пропаганды, система, цель и ее направленность”, “Хозяйственные вопросы”, “Национальный вопрос”…
Подчеркну, что в своем сообщении Капитон Иванович вживается в роль убежденного государственника, интернационалиста. Заставляет поверить, что в постоянной борьбе со Слученковым и Келлером, с националистами украинскими, литовскими и пр. он сумел проявить себя как дипломат и артист, не превращавшийся в марионетку.
Отчего бы профессору Г. М. Ивановой и кандидату наук С. Кузьмину не сразиться с одаренным стратегом? За уровень нашей науки и публицистики я бы тогда беспокоился меньше.
В РГГУ именно с 26 по 29 мая, на итоговой встрече “Сопротивление в ГУЛАГе”, добросовестно внимая ораторам, я отдал должное сообщению сотрудника МВД России Ю. Н. Морукова. Оно подтвердило давний, но кустарный мой вывод, что цикл гулаговских “волынок” пришелся как раз на родную мне пятилетку и на родные режимные лагеря. Бериевский поворот на амнистию, а затем и хрущевский “реабилитанс” дали веские доказательства, что сталинский курс на спецрежимность потерпел широкомасштабный крах. Ю. Н. Моруков был прав, отмечая, что феномен “особых лагерей” – “Ослагов” (особых тюрем), не стал предметом исследований в исторической науке. Мемуаристы сводили причины рождения этих лагерей всего лишь к личным качествам Сталина и его соратников. Между тем рождение их и ликвидацию продиктовал сложившийся комплекс политических, социально-психологических, экономических факторов.
Не склонен я к плагиату. К тому же полемика с оратором здесь категорически невозможна: лимит исчерпан.
Одно лишь замечание под занавес. И материалы четырех конференций, посвященных Сопротивлению в ГУЛАГе, и “Книга для учителей”, и лучшие из мемуарных повествований бывших зэков обнаруживают “локальность” взгляда на пережитое. Классикам жанра воспоминаний так же, как исследователям ГУЛАГа, недостает глобального подхода к трагедии, отравившей век ХХ-й. Сегодня без такого подхода не понять природу тоталитарности и корни ее тотального кризиса.
Издательство “Текст” последние годы выпускало серию книг, посвященных “всемирному ГУЛАГу”. Цены ей нет, этой серии. В нее вошли творения Примо Леви, который, по мнению закордонных критиков, парит над Солженицыным. Творения нобелевских лауреатов Имре Картеса, Эли Визеля. Не уступающих им талантов – Хорхе Семпруна, Драгослава Михайловича…
Историкам, писавшим об отечественном ГУЛАГе, не стоило проходить мимо хорошей прозы. Расширение кругозора помогло бы глубже вникнуть, чем российский ГУЛАГ отличался от немецкого, югославского. Чем отличается от других вариаций.
Гражданско-писательский подвиг Солженицына заключается в том, что, осмысляя ГУЛАГ отечественный, создатель трехтомной эпопеи оценил Кенгир как вершину Сопротивления. Через дюжину лет после восстания он стал литературным отцом его. Правда, сделав свое мужское дело, воспитанием сына не занимался.
А время шло. Младенец подрастал, проявлял характер. На отца посыпались упреки.
Норильску и Воркуте в искусстве изящной словесности повезло куда меньше. Родитель их безвременно погиб, а, может, вообще не рождался.
Профессору Г. М. Ивановой выпал шанс исполнить роль просвещенной мачехи уже великовозрастного пасынка. Еще бы немного усердия, еще бы малость чуткости…
Прошло полвека, но история Кенгира ждет своего Карамзина, своего Ключевского. А может быть, Пушкина, Толстого. Ждет…
11 мая 2004
Марлен Кораллов
917-17-53
