Евгений Шкловский

УРОКИ АНГЛИЙСКОГО

« I am glad to see you!»

Такая вот фраза: рада видеть тебя... I am glad...

Произносила она ее при встрече с усмешкой, очень четко, как если бы это она, а не ее отец, – преподаватель. Непонятно, издевается или серьезно.

Или быстро: « How are you?» – будто дразнила.

Ох уж этот английский! Родители говорили: в жизни пригодится... Поэтому в шестом классе Слава ездил к учителю английского на Фрунзенскую набережную. Занимался. Тогда этого хотели родители, а он не особенно. Вместо того, чтобы лазить по окрестным чердакам или гонять во дворе в футбол.

Тоска смертная!

И к уроку нужно было готовиться, когда никто из приятелей не готовился. Никому не нужно было.

Преподаватель английского Аркадий Михайлович, пожилой человек с седым бобриком на голове, смуглый и горбоносый, с короткими, тщательно подбритыми седыми же усами и щетинящимися из ушей и всяких прочих мест волосами, помимо прочего, был филателистом. Так он себя важно называл, потому что коллекционировал марки. Слава тоже их собирал, просто собирал. Но у А.М. их было много, очень много, гораздо больше, чем у Славы. Несколько толстых и красивых кляссеров, каждый лист переложен шуршащей полупрозрачной калькой. Коллекционировал А.М., как он говорил, Европу, у него были объемистые каталоги на английском, где были представлены чуть ли не все марки мира с самого начала их выпуска. Собственно, про существование таких каталогов Слава и узнал именно от него.

Короче, А.М. в марках был такой же спец, как и в английском. И Славиной коллекцией сразу заинтересовался, когда узнал, что и тот тоже. И что у него есть много старых марок, подаренных отцом, который привез их после войны из Германии. Отец хранил их специально для сына, то есть для него, для Славы, пока тот не подрастет, чтобы доверить ему. Большие прозрачные пакеты были торжественно вручены Славе в очередной день рождения нераспечатанными, словно до них никто никогда не дотрагивался.

А марки там наверняка были ценные, видно было, что старые, французские, английские, сербохорватские, всякие, однако германских больше, некоторые даже с портретом Гитлера (прилизанный профиль с усиками), эти почему-то казались самыми-самыми: все-таки враг, – но и всяких прочих тоже много. Неброские, тускловатые, в основном мелкие, они производили какое-то особенное впечатление – старины не старины, но что-то вроде. Готический шрифт на германских и австрийских марках, весь перекрученный, не разобрать буквы, – магический.

Как-то после занятий один из Славиных альбомов был продемонстрирован А.М. Тот, устроившись поудобней на диване, возложил альбом на колени и, ласково скользнув рукой по плотной картонной обложке, не спеша раскрыл. Реакция его была неожиданной: всплеснув пухлыми руками и издав горлом странный, похожий на всхлип звук, он хрипло, почти с трудом выговорил: ай-ай-ай, разве ж можно так с марками?..

А что, собственно? Просто наклеены, причем довольно аккуратно – однако это-то как раз и вызвало... Оказывается, нельзя! Марки портятся.

Только что гордый, Слава тупо, почти в ужасе смотрел на седой бобрик. Откуда ж ему было знать?

Теперь их все надо было осторожнейшим образом отпарить, чтобы не испортить окончательно. Если уж клеить, сказал А.М., то непременно резиновым клеем, с помощью узенькой полоски тончайшей воздушной кальки. Какой и как –Славе было показано. Пухлые пальцы наставника, покрытые седоватыми волосками, оказались на удивление ловкими: узкая скользкая полоска, сложенная пополам и смазанная при помощи кисточки тягучим резиновым клеем из бутылочки, приклеивалась ровно и точно посередине.

Но лучше, конечно, кляссеры, как у самого А.М.: марки вставляются за прозрачную ленточку и стоят, как на полке. Так они и сохраннее, и извлечь проще, если необходимо.

Было стыдно, но А.М. утешил: не все потеряно – и объяснил, что теперь требуется. Нужно было вскипятить воду, а потом, держа лист над паром, их все аккуратно отклеить, очистить ваткой от остатков клея, высушить под прессом между страницами какой-нибудь книжки. Канительно, долго, тягомотно, но, увы, другого выхода нет. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

 

Едва занятие заканчивалось (трудно было дотерпеть), как из портфеля извлекался альбом, и они вместе с А.М., пересев на диван, рядышком, как два приятеля, а вовсе не как преподаватель и ученик, рассматривали – он Славины, а Слава его марки. Иной раз к ним присоединялась и дочь А.М. Рита, темненькая, бледная, с мелкими чертами лица девушка лет двадцати, с тонким, но властным голосом. Рита была студенткой третьего курса иняза, тоже с английским, и на Славика посматривала чуть-чуть свысока, с непонятно-лукавой усмешкой.

« I am glad to see you!»

Или быстро, на одном дыхании: « How are you?» . Точно – будто дразнила.

Он отводил глаза, стараясь не замечать этой ее усмешки, которая почему-то вызывала досаду. Словно что-то она такое про него, про Славу, знала, что он скрывал. А он вовсе ничего и не скрывал, и вообще напрасно она лепилась к ним, тоже филателистка нашлась. Хотя, с другой стороны, даже приятно: взрослая, а тоже интересуется.

Однажды Слава пришел, как обычно, в назначенный час и застал только Риту – А.М. не было, где-то его задержали. Пусть простит, что не смогли предупредить. А раз уж пришел, пусть снимает куртку. Она чаем его напоит, учитывая, что такой дождь. Лило действительно как из ведра, и со Славиной одежды на пол стекали прозрачные струйки. Пока бежал от автобусной остановки, успел промокнуть. Осенний такой, холодный дождь. Рита ушла на кухню ставить чайник, сунув Славе в руки отцовский кляссер. Вскоре вернувшись, пристроилась рядом, словно только и делала, что рассматривала вместе с ним марки.

То, что произошло дальше, вспоминалось с привкусом нереальности, запретной сладости и легкого, как бы необязательного стыда. Пока листали альбом, Рита, нежно касаясь тонким бледным пальцем какой-нибудь из марок, рассказывала связанную с ней историю: где выпущена, в честь чего или кого, как попала к ним... Все ей было известно, вроде не А.М. коллекционировал, а именно она.

Сидела Рита совсем близко, уютно обволакивая теплом своего тела, а от легких случайных прикосновений ее локтя к его бедру по телу пробегали невольные конвульсии, которые он, незаметно отклоняясь, судорожно пытался скрыть. На этот раз она была не в кофточке и юбке, а в легком ситцевом халатике, полы которого то и дело разъезжались, обнажая полные белые ноги. Она поправляла соскальзывающую с колен ткань, но стоило ей шевельнуться, как та упрямо сползала вновь.

Соседство Риты неожиданно оказалось сильнее филателистической страсти – продрогшему на улице, ему было не до марок: тепло, легкий запах духов и белизна женского тела, то и дело таинственно возникавшая из-под халата, дурманили до головокружения. Мягкая ложбинка в разъеме ворота, стекающая вниз, неудержимо притягивала, манила взгляд... До страниц кляссера он просто не достигал. Жар распространялся по телу, прикосновения же локтя, напротив, бросали в ознобную дрожь.

Собственно, в этом жару-ознобе все и произошло как-то само собой, почти без его участия. Материя ничему не мешала, руки были прохладные и нежные, и очень уверенные, все про него знавшие, так что тотчас не стало ничего запретного и стыдного, а она смотрела все с той же странной улыбкой... Можно было закрыть глаза – спрятаться, затаиться в рыжей мерцающей полумгле за веками.

– А ты вовсе и не такой маленький мальчик, – сказала после всего с той же, словно навек прилепившейся к губам усмешкой, – все у тебя в порядке, как у настоящего мужчины. На всякий случай имей в виду. А теперь ты снова младенец, совсем-совсем, крохотное такое дитятко, – она легко коснулась губами. – Тебе было приятно? – Она вопросительно посмотрела на него, но тут же сама ответила: – Знаю-знаю, что приятно. Теперь ты уже никогда меня не забудешь, вспоминать будешь всегда, как у тебя было в первый раз. Об этом все вспоминают. – Зрачки ее расширились. – Нас всех обманывают, что стыдно, а на самом деле – естественно и ничуть не стыдно.

Хотя она и обращалась к нему, и смотрела на него, похоже тем не менее было, как если бы она говорила сама с собой. Как будто не он перед ней, а его отражение в зеркале. Или тень. Короче, он и не он. Имени не было. Забыл имя. Вроде как не нужно ему. За все это время он не вымолвил ни слова, тоже не требовалось, – на вопросы свои она сама же и отвечала.

Так все и происходило – как в ином измерении: все было можно, все естественно, как она говорила. Не Рита. Он не был Славой, а она Ритой. Сквозь тонкую кожу просвечивали синеватые жилки. Она была просто женщиной или даже больше, чем женщина, а он... он и вообще непонятно кем, может, просто исполнением ее воли, которое было одновременно и его желанием.

На какое-то мгновение лицо ее неожиданно стало серьезным. Ласково глядя опять же как на отражение в зеркале, соскальзывая взглядом, сказала:

– Ну вот, я и вошла навсегда в твою жизнь, мальчик Слава (имя вернулось). Теперь я буду с тобой всегда, и все женщины после меня будут казаться тебе вовсе не такими, как я. Никто не сможет сравниться, ты понял? – Она смолкла, потом продолжила: – Только не надейся, что у нас с тобой будет еще. Теперь ты знаешь, как это бывает, и достаточно. Считай, что тебе приснилось...

Она легко соскочила с дивана, возле которого на полу валялся раскрытый кляссер, давно забытый, запахнулась в халатик, поправила сбившиеся в ком темные волосы. Щелкнул запор на двери ванны, зашумела вода...

Слава поднял кляссер, аккуратно разгладил слегка смявшуюся кальку между страницами, бережно закрыл и положил на стол. Больше его тут ничто не держало – не ждать же А.М. Да и о каких занятиях могла идти речь? Набросив все еще сырую куртку, он выскочил из квартиры.

Все действительно было как во сне. Трудно было представить, как он придет сюда снова на следующей неделе и снова, будто ни в чем не бывало, станет заниматься английским с А.М. И еще больше не представлял встречу с Ритой, при одной только мысли о которой его прохватывал озноб, а лицо жарко заливало краской. Он даже поймал себя на том, что испуганно оглянулся на окна их квартиры – не смотрят ли ему вслед с все той же загадочной насмешливой улыбкой, которая смущала и гипнотизировала его.

 

В следующий вторник он шел к А.М. на ватных ногах, даже сделал пару кругов вокруг дома, не решаясь подняться. Рита, Рита... Хотелось ее увидеть, но и не по себе становилось. Как они встретятся? Как она посмотрит на него, а он на нее? Сладкая истома и не менее острая тревога...

Риты дома не оказалось. Во всяком случае в квартире было тихо, не слышно ничьих шагов, только сонное тиканье часов на большом письменном столе А.М. Во время занятий Слава был рассеян, подолгу думал над каждым ответом, забывая самые элементарные слова, в которых раньше никогда не путался, и раза два просто выпадал, пропуская не только объяснения, но и вопросы. Преподаватель смотрел на него с удивлением.

После урока А.М. поинтересовался, с собой ли у Славика альбом и не передумал ли тот меняться. На позапрошлом занятии ему неожиданно было предложено. А.М. приглянулись несколько, на взгляд Славика, не самых интересных: штук пять австро-венгерских, две английских и три немецких. Взамен же на выбор несколько серий, очень красивых, – с животными и спортом, что было, конечно, особенно завлекательно. Такая красотища за несколько старых и непритязательных, да еще в неважном состоянии (А.М. с сожалением покачал головой, осторожно подхватив их за край специальным пинцетом и поднеся близко к глазам)!

Конечно, Слава был согласен. Впрочем, ему было не до марок, мысли уплывали куда-то в сторону, он то и дело прислушивался, не щелкнет ли в прихожей, не послышатся ли знакомые легкие шаги Риты – она ведь могла появиться в любую минуту, как бывало и раньше. Он и боялся, и хотел этого.

Замок, однако, так и не щелкнул. Зато аж пять красочных, глянцево блестящих серий – Бурундии, Берега Слоновой Кости и Польши – благополучно перекочевали в его кляссер, которым он обзавелся, проинструктированный опытным А.М. Это было классно – в магазине бы таких точно не достать. Либо слишком дорого, либо тотчас расхватали бы. Подобные марки были редкостью, знакомые ребята за ними гонялись и при обмене просили за них очень много.

Нежданное богатство свалилось на него. Тщательно выбритое лицо преподавателя с сизовато отблескивающими щеками было при этом сосредоточено и даже угрюмо, словно ему не хотелось расставаться с такими красивыми сериями.

Потом обменов было еще несколько, и каждое очередное занятие английским сопровождалось для Славы предвкушением нового счастливого обретения (как и тревожным ожиданием встречи с Ритой). Он не находил себе места от нетерпения, вынужденный ждать этого дня целую неделю, но каждый раз, подходя к знакомому подъезду, замедлял шаг в нерешительности.

Однажды все-таки сбылось – посреди занятия хлопнуло на входе, послышался шорох, а через минуту дверь в их комнату приоткрылась – в сумраке прихожей бледное лицо Риты: « Всем привет, я дома» . Словно загипнотизированный, в оцепенении просидел он все оставшееся время, механически что-то отвечая по-английски и так же машинально повторяя за А.М., когда тот поправлял его. Быстрая она была, эта Рита, и усмешка, когда бросила взгляд на него, все та же – будто ничего не было.

Много раз потом он задавался, по сути, неразрешимым вопросом: не сон ли в самом деле?.. Бывает же, приснится – не отличить от реальности. Марки же, которые обменивал ему А.М., вот они – можно было ими любоваться, трогать, подолгу рассматривать, приятные запахи лака, клея, краски, еще чего-то...

Рита же была совершенно такой же как всегда, насмешливой, громкоголосой, иногда входила к ним, когда Слава с А.М. склонялись над марками, увлеченные процессом обмена, некоторое время наблюдала, тоже чуть наклоняясь и едва не задевая Славино лицо темными ниспадающими кудряшками. Он погружался в терпкий аромат ее духов, слышал ее дыхание – как в столбняке, с нарастающей внутренней паникой, и только делал вид, что разглядывает марки...

Английский вдруг стал нестерпимо скучен и перестал двигаться, будто Слава как-то сразу растерял все свои предполагаемые способности к языкам, о которых ему не раз твердили. А.М. удивлялся: как подменили парня...

 

Больше встретиться с Ритой наедине так и не удалось. Вскоре он заболел гриппом, давшим осложнение на легкие, месяц просидел безвылазно дома, а потом надо было наверстывать упущенное в школе и уже было не до английского. Рита и А.М. исчезли из его жизни, как оказалось, навсегда.

И только спустя немало лет, уже давно забыв про свое давнее увлечение, он в гостях у приятеля, страстного филателиста, из любопытства взял посмотреть английский каталог, такой же, как тот, что был у А.М.: прошлое всколыхнулось, защемило внутри – и тут он вдруг, раскрыв наугад, увидел изображение одной из тех марок, которые когда-то променял. Почему-то он хорошо помнил ее (кажется, испанская) – узкое, с острыми скулами, вытянутое лицо какого-то деятеля.

Цифра возле нее стояла. Цена. Сначала не обратил внимания, но потом вдруг будто кольнуло, довольно болезненно: странная такая цифра, пусть даже в фунтах. И тут же глаза полезли на лоб: если не было ошибки, то марка стоила столько, сколько у него в жизни не было да и не намечалось. Впрочем, может, вовсе и не та марка, а только помстилось. Может, просто похожая, да и мудрено не ошибиться – столько лет прошло. Он осторожно закрыл каталог, стараясь не смять тонкие папирусные странички и с трудом преодолевая искушение порыться дальше.

Не стал. Такое далекое прошлое – имело ли смысл бередить?

Да и подтвердить невозможно. Ни о чем нельзя было сказать наверняка. Майя. Иллюзия. Игра воображения. Сон. Впрочем, даже если и сон, то настолько осязаемый, что не отличить от реальности (бывает).

А Рита была права: даже исчезнув из его жизни, она в ней осталась. И не просто, а – как самая-самая.

Никто не мог сравниться!..

“Октябрь”, 1999, № 7