ЕВГЕНИЙ ШКЛОВСКИЙ

УДОСТОЕННАЯ

Трудно поверить, чтобы из-за нее кто-то мог покончить с собой. Лошадиное лицо, толстый нос, угреватая кожа... Ну, фигура еще туда-сюда, ноги длинные, бедра, неужели и вправду?

А она самодовольно, с некоторым даже сладострастием в низком, хрипловатом, прокуренном голосе разливается: из-за нее один даже... Ее многие любили, а один... Вот она, выходит, какая! Не просто поклонники, не просто любили... О Господи!

На ее продолговатом, с конопушками, которые никакой пудрой не скроешь, лице появляется глуповато-радостное выражение, словно воспоминание доставляет ей удовольствие: ведь из-за нее...

Врет ведь, наверно...

Вообще женщины на глазах глупеют, когда начинают хвастать своими победами или красочно повествовать, как их страстно любили (сами они вроде бы не при чем, с их стороны как бы ничего и не было). Это должно подчеркнуть их особенную, на первый взгляд, может, и не очень заметную (как у нее), но неодолимую женскую привлекательность. Их тайную магическую власть. Они сами как бы удивляются (отстраненно) глубине и бескорыстию, самозабвению и силе чувства, ими невзначай вызванного (надо же!). Их распирает гордость, они млеют, мечтательно вглядываясь в то заветное, что доступно только им одним, но чем так приятно, однако, поделиться, сладко потягиваясь и томно поднимая руки к волосам, отчего под блузкой так соблазнительно обозначается.

Повесился.

Игорь.

Его звали Игорь. Часто он ночевал в ее подъезде, прямо на лестнице, сидя на холодных каменных ступеньках возле ее двери. Сидел, уперев локти в колени и голову уперев в ладони. Спал. Или не спал.

А иногда ночевал под дверью шахматиста. с которым она как раз тогда встречалась, старше ее лет на двадцать, без пяти минут чемпион. Этот Игорь провожал ее к нему и оставался под дверью или во дворе на скамейке, пока она была у него.

Сначала она возмущалась, протестовала, ругалась с ним, а потом смирилась. Он все равно делал по-своему, даже если она говорила ему всякие неприятные слова (что ничего она к нему не испытывает и зря он за ней ходит, ничего между ними быть не может, пусть не надеется). А он все равно ходил по пятам, как собачонка, несмотря на то, что она его прогоняла. Поотстанет метров на пятьдесят и идет. Или прячется как шпион. Его можно было принять за шпиона, хотя она знала, что он идет за ней, и он знал, что она знает.

Преследовал.

Она с шахматистом иногда выглядывали в окно — убедиться, что он еще здесь. Дело было летом, и если ночь выдавалась теплая и недождливая. то он обычно сидел во дворе на скамейке, даже не прячась, или на краю детской песочницы, откуда, вероятно, мог видеть их с шахматистом тени. Ее тень (как она раздевается или одевается).

Шахматисту сначала было забавно и даже немного льстило. как-никак, а ситуация неординарная — такая страсть. Между тем она-то с ним, с шахматистом, а не с этим Игорем — такая пикантность. Потом он, правда, перестал обращать внимание. Или делал вид, что перестал, как бы забыл, хотя все-таки поглядывал в окно, настороженно, но ничего не говорил. Даже не иронизировал, что вот, дескать, опять твой тут пасется.

Но потом, правда, это стало его сильно раздражать, что тот все ходит и ходит. как на дежурство, дышит под дверью либо в окно смотрит. У них еще тогда курьезная размолвка вышла с шахматистом — из-за Игоря, а все потому, что шахматист сказал, что никогда не стал бы так унижаться, как этот несчастный парень. В принципе, он все, сказал, может понять, но ведь есть и предел, нельзя так себя терять.

Ее это обидело: то есть шахматист из-за н е не стал бы так унижаться... то есть он ее не любит... не так, как Игорь... не так беззаветно. То есть она поняла, что с шахматистом у нее временно (поначалу не задумывалась) — и вдруг обрадовалась, что у нее есть Игорь, который, бедный, стоит под окном, курит свою « Приму» и все на что-то надеется. Есть кто-то, кто ее любит, и не просто, а как в книгах. Как никто. Как не бывает, а вот у нее есть.

Она еще тогда выглянула в окно — от шахматиста, который лежал на спине в постели, отстраненно, закинув за голову волосатые руки и, вероятно, продумывал какую-нибудь очередную комбинацию. совершенно забыв о ее присутствии. Есть она, нет ее... А Игорь был там, внизу, в потемках светился огонек его сигареты. Тлел. И ей сделалось неожиданно тепло и спокойно от этого огонька, так что можно было вернуться к шахматисту, прильнуть к нему (досадливо отодвинувшемуся), несмотря ни на что...

Тот невозможный Игорь долго еще за ней ходил — и к шахматисту, и к кулинару (приятные гастрономические воспоминания), и к режиссеру, с которым у нее был скоротечный роман, пока его семейство было в отъезде в каком-то санатории... У Игоря словно чутье какое было, когда у нее свидание, а может, он специально ее выслеживал.

Она уже не удивлялась и твердо знала, что он там, где-то позади, видит, как она идет, высокая, с длинными, как у манекенщицы, ногами. Маячит. Было бы, наоборот, удивительно, если бы он ее вдруг не провожал, не следовал за ней. Но случалось и так. что он, уже разведав ее новый маршрут, являлся прямо под окно или под дверь.

Она иногда думала (и мужчины шутили): мазохизм какой-то, но сама же себя потом упрекала. Может, это и было настоящее. В душе ее, можно сказать, уголок образовался для него, для Игоря этого, — маленький, но очень теплый. Она туда периодически заглядывала — обогреться, если вдруг становилось зябко, пустота намечалась, особенно по окончанию очередного романа: вот, у нее есть...

Правда, несмотря на этот теплый уголок, в глубине она, наверно, его все-таки презирала (по шахматисту: нельзя себя так ронять). А может, и откликнулась со временем, сжалилась — бывает же, когда от полноты души хочется кого-нибудь пожалеть, утешить... К этому, похоже, шло. Зрело.

Но он не дождался.

Ее вины, разумеется, тут никакой. И потом, может, он и не совсем нормальный был, этот Игорь?

Видно, ее тешит это воспоминание. На лице ее блуждает сладкая мечтательная улыбка. Как же, ведь ее любили, о, как ее любили! Один даже покончил жизнь из-за нее (Игорь), вот как! Не всякая женщина такого удостаивается, далеко не всякая!..

--------------------------------------------------------

журнал « Двадцать девять» , 1996, № 3