Евгений Шкловский

ТРАВЕСТИАДА

Итак, герой рассказа (он же повествователь) смотрит спектакль, в котором, как в античные солнечные времена, женские роли исполняют мужчины, и это не просто спектакль, но еще и балет: по ходу действия актеры танцуют под тоскующий голос известной эстрадной певицы.

Одеты актеры так: обнаженный торс и что-то вроде то ли юбки, то ли восточных шальвар. Вообще в движениях актеров, в их пластике много восточного – жесты рук, плеч, потряхиванья бедрами, напоминающие танец живота какой-нибудь шемаханской царицы или той, что томно-сладострастным танцем выторговала у царя Ирода голову Иоанна Крестителя. В них столько же восточного, сколько и женственного, несмотря на то, что обнаженные мощные торсы актеров вовсе не похожи на женские.

Они очень даже мужественны (хочется сказать: маскулинны): накаченные бицепсы, крепкие, как канаты, мышцы, бычьи шеи, рельефные грудь и пресс – ну никак с женскими не спутаешь. Однако гибкость и пластика доведены до такого совершенства, что в иной момент (лица загримированы так, что напоминают маску, лишенную признаков пола) и впрямь трудно сказать, кто это – мужчины или женщины.

И говорят они хорошо поставленными мужскими голосами, которых уж точно с женскими не спутать. В результате возникает какое-то грубое, поистине вульгарное ощущение искаженной, шаржированной натуры. Если глаз еще сомневается и колеблется, то ухо говорит правду, а тогда и глаз перестает сомневаться и только не устает поражаться этой перепутанной искусством лицедейства природе.

Мужской голос... Женское вкрадчивое движение... Анфас. Профиль.

Там выпукло. Здесь впукло. Тут округло, там угловато, но с мелодичным позванием колокольчика. Все перемешано. Где-то совсем близко кроется обман, похожий на насмешку, некая ехидная и опасная совмещенность, от которой ощущение, словно коснулся чего-то змеиного...

Девушка не девушка, женщина, в косынке с узелком под затылком, в косовато сидящем сером плаще и на высоких каблуках, незнакомая. Вроде знакомое лицо. И вдруг – подмигивает, раз и другой, теперь уж точно, а потом сходит вслед за мной с трамвая и идет, стуча каблуками, почти рядом и все продолжает подмигивать фиолетовым глазом.

Идет и идет, словно преследует, а я невольно кошусь на нее, стараясь скрыть испуг: и чего привязалась? Вроде как еще ближе, духами пахнуло горячо. Я делаю шаг в сторону, отшатываясь от этого странно знакомого, подмигивающего лица и кривой ухмылки ярко намазанных помадой губ.

"Не узнаешь?"

Голос тоже что-то, верней, кого-то напоминает. На всякий случай растягиваю губы в улыбке, – вид, наверно, совершенно идиотский. И тут внезапно осеняет: Никита! Ну, конечно, он, одноклассник. Во дает!

А тот бдительно озирается по сторонам, не наблюдает кто за нами, и довольно ухмыляется во весь свой большой, напомаженный, ядовито красный рот, пригарцовывая на звонких шпильках. "Ну как? Ни за что не узнаешь, да?"

Мне же никак не оправиться от изумления, как и от некоторой настороженности, будто Никита, одноклассник, мог вновь оказаться не Никитой, а самой настоящей женщиной, – вот и грудь выпирает, и ноги в чулках и туфлях на каблуке, и косынка... Чего это он так вырядился?

Реальность каждую минуту вновь может поплыть, вывернуться наизнанку. "Спорим, ты сдрейфил?" – женщина с лицом и голосом Никиты прохаживается возле меня, слегка покачивая узкими мальчишескими бедрами.

Сдрейфил – не то слово. Никак не удается принять весь этот маскарад, вполне удавшийся, как шутку. По-прежнему мерещится в неуклюже разукрашенном лице Никиты что-то запретное и даже болезненное, что-то муторное, к чему непонятно как относиться.

Время от времени актеры, играющие служанок, опускаются, подобно стелющимся лианам, на пол, и ползут, ползут, по-змеиному изгибаясь, руки согнуты в локтях и широко раздвинуты, как лапы варана или какого другого хтонического чудища. В женском проступает даже не змеиное, пресмыкающееся (рожденный ползать летать не может), а именно хтоническое, подземное, коварное, темное, обдающее сырым подвальным духом. В гибкости, плавности, томности – что-то ядовитое.

Образ женского.

Впрочем, почему женского?

В том-то и дело, что вдруг во всей этой мешанине голосов и движений, могучих торсов и томных потягиваний, вкрадчивых касаний и набухающих мышц разверзается... бездна. Бездна пола, но не женского и не мужского, а одного-единственного, как бы еще не распавшегося, но уже внутренне не цельного, заплутавшего в себе.

...Никита стягивает с себя платье сестры. Та старше его на три года, но платье ему в самый раз. За платьем следуют коричневые плотные чулки, в которых он неожиданно запутывается и, балансируя на одной ноге, вторую подбрасывает вверх вместе с чулком, пытаясь поймать его за конец, а когда ему это удается, то он тянет с таким остервенением, что трещит материя.

Из лифчика. который он тоже напялил на себя, вываливаются большие куски ваты. На Никите все это барахло, включая резинки-подвязки, предмет совсем уж никчемный, выглядит нелепо и довольно гадко. Выпрастывая свое худое мосластое тело из всего этого камуфляжа, Никита возвращает реальность, в которой я усомнился. Восстанавливает разрушенное.

Он, впрочем, так увлекся, так вошел в роль, что движения его, хоть и неловки. но по-прежнему томно-кокетливы, словно он не просто раздевается, а устраивает настоящий стриптиз. "На спор, что ты бы ни за что не узнал меня", – самодовольно бормочет Никита, белея телом и покрываясь от холода гусиной кожей.

Оказывается, он уже не в первый раз так, а одна тетка в подъезде приняла его за сестру. Он не торопится одеваться, несмотря на просачивающуюся с улицы апрельскую свежесть. Игра ему нравится, он возбужден и, кажется, хоть сейчас снова бы облачился в сестринские доспехи, в беспорядке брошенные на стул...

Крепкий мужской торс с широкими мускулистыми плечами, выпуклыми грудными мышцами и сильным налитым прессом, снизу облаченный в длинную, ниспадающую оборками красную (другой – в серебристую) юбку. Мощное гладкое тело самца, неожиданно обнаруживающее гибкость и эластичность самки.

Невозможно понять, красиво это полуобнаженное тело или нет, оно, не останавливаясь ни на минуту, двигается под музыку, прыгает, извивается, меняет позы... Ни в одном движении нет гармонии. В какой-то миг вдруг возникает неожиданный излом, и жест, начинавшийся так грациозно и плавно, внезапно переходит в свою противоположность. Это не балет, а скорее антибалет. Каждое движение, каждый жест, каждая поза (плюс мужские низкие голоса) – как пародия. Будто слышишь смешок, каким обычно сопровождается непристойный намек или глумливая скабрезность.

Если бы танцевали женщины, все было бы, наверно. совершенно иначе. Женское тело ласкает обтекающее его пространство, мужское – вспарывает. Женское стелет пространство, как простынь, разглаживая складки, мужское вяжет в узлы. Это не эротика, а – антиэротика, когда мужчины как женщины. Когда излом, неведомо откуда берущийся. Не женское и не мужское, не ласкающее, не вспарывающее, не стелющее, не вяжущее в узлы...

Распадающееся.

Разверзающееся.

С уступами и выбоинами. С холодом горной расщелины. С долгим протяжным эхом. С кваканьем. С цоканьем. С потрескиваньем, как если бы сучья горели.

...Теперь моя очередь.

С тупым запавшим отвращением влезаю во все, от чего только что освободился Никита. Тот суетится вокруг, помогая застегнуться. У него повадки дамского портного. Я чувствую себя вполне вешалкой или манекеном, только кожа горит от соприкосновения с чужой чешуей и тоже покрывается мелкими гусиными пупырышками.

Лифчик великоват – болтается, как хомут на лошади, несмотря на плотную набивку. Платье вроде впору, но хуже, чем на Никите и тоже висит, – не та комплекция. Лицо костенеет от грима. Я медленно прохожу по комнате, стараясь равномерно покачивать бедрами (признак женственности), но о какой грации может идти речь, если непривычные к каблукам ноги то и дело подламываются.

Главное – войти в роль. В зеркале маячит кто-то неопределенного рода, хотя, если не приглядываться, могло бы сойти и за женщину. Никита подкрадывается сбоку и обхватывает за бедро. "А ты ничего..." – оценивающе прикидывает и блудливо растягивает губы.

Все это обилие пластики и пантомимы, изгибов и извивов, скольжений и подмахов, вихляний и потягиваний, па-де-де, падеграсов и падекатров – изобличение порочного женского естества. Мужское скрылось за этими движениями, глаз проскальзывает мимо, следя лишь за ними, и вдруг спотыкается о мужской развитый мускул, обнаруживает подмену.

А на сцене правят бал вожделение, зависть и страх. Служанки устали прислуживать, они жаждут власти и перераспределения. Они ненавидят хозяйку и желают ее смерти. Они готовы к насилию...

...Ноги подламываются. Одно дело красоваться перед зеркалом, другое – шествовать в этих тесных, неудобных туфлях на каблуках (как у н и х получается!), пусть даже и не очень высоких. В чужой чешуе.

Ноги подламываются, а платье заворачивается вокруг ног, неприятно свободных под его покровом. Ноги слишком свободны. самостоятельны и неуправляемы. Никита идет чуть поодаль, как опытный режиссер, ставящий фильм по только ему известному сценарию ("В джазе только девушки"). Он пробует меня на роль, к на которую я совершенно не гожусь, – все время чувствую на себе его пристальный, оценивающий взгляд.

Прохожие (к счастью, их немного) проскальзывают мимо, не обращая на нас особого внимания. Вернее, на меня. Вернее, на странную молодую женщину с подламывающимися и разъезжающимися, как у пьяной, ногами. Я вовсю стараюсь идти ровно и целеустремленно, чтобы не растерять себя по частям, как развинтившийся робот.

Пространство улицы совсем иначе облекает меня, чем прежде. Оно словно сфокусировалось – но не на мне, как некоей цельности, которая занимает определенный объем, а на отдельных частях моего одеяния, заодно прихватывая и заплутавшие в нем части тела. Плащ-живот-грудь-платье-плечи-косынка-голова-чулки-ноги-туфли-ноги-руки-ноги...

Главное – удержать все это: ноги, как, впрочем, и руки, голову, все-все, готовое вот-вот распасться. Устоять на ногах. Удержаться в этом незнакомом. чужом обличье, чтобы, не дай Бог, не узнал кто-нибудь, а кажется, что должны узнать непременно... Только бы избежать позора. который уже вьется за моей спиной, вздрагивающей от его холодного скользкого прикосновения.

 

Зал буквально содрогается от оваций. Девушки (настоящие), юные и прекрасные, наперегонки устремляются к сцене с цветами в руках. С охапками цветов. С розами и хризантемами, гвоздиками и георгинами. Девушки протягивают цветы актерам – этим полуобнаженным чудовищам, только что так страстно и самозабвенно издевавшимися над ними.

Или, может быть, над природой?

Глаза маслянисто блестят из-под гримасничающих масок. Колдовски блестят. Загадочно. Сально. Весело. Завлекательно. Порочно. Девушки восхищенно протягивают, чудовища снисходительно принимают.

Руки подносящих и принимающих соприкасаются.

Близость хорошеньких девичьих головок к склоняющимся над ними голым мощным торсам меняет перспективу: вместо бледных, похожих на гипсовые масок – розовеющие от волнения и смущения личики. Над блестящими от пота культуристскими буграми мышц.

Девушки любят театр, девушек влечет таинственное, запутанное. Влечет актерский пот, каплями сбегающий по блестящей коже, конский пот заезженной, заигранной природы. Девушек манит обманчивость естества. Им хочется провести узкой сухой ладошкой по воспаленному крупу кентавра, по тяжкой напряженной мышце, по влажной шелковистой шкуре... Они прочно держатся на длинных стройных крепких ногах, и руки их готовы нежно обвить.

Где здесь Ахиллес, Пелеев сын?

Где Одиссей?

Где кто?..