ЕВГЕНИЙ ШКЛОВСКИЙ

ТА СТРАНА

Руки ее мягко взлетают над головой и, грациозно развернувшись, неслышно ударяются друг о дружку ладонями. Полные округлые плечи двигаются в такт мелодии, а лицо дышит восхищением и страстью. (Скрипочка, скрипочка...) Движения такие маняще-женственные, что невольно перестаешь смотреть на сцену и, не в силах оторвать взгляд, украдкой скашивая глаза, смотришь только на нее.

Еще раз на нее. Еще раз на нее...

Она вся там, в песне, в мелодии, что даже неловко вторгаться сторонним взглядом, как бы подглядывая за таинством этого на грани бесстыдства слияния и саморастворения.

Длинные тонкие пальцы (на одном кольцо) слегка раздвинуты наподобие веера и расслаблены, ладони, соприкасаясь, не издают никакого звука, а как бы оглаживают ласково одна другую и тут же расходятся, отплывают, словно два парусника, плавно сочетаясь в движении с неторопливым поворотом корпуса и плеч. Она, похоже, забыла, что находится в зале, что люди вокруг, много людей. Что все видят.

Даже неловко за нее. Происходит нечто очень интимное (скрипочка, скрипочка...), до неприличия, как если бы она вдруг стала раздеваться. И то, что это доступно чужому, постороннему взгляду (моему) вызывает сначала неприязнь, а затем и протест.

В таком саморастворении, несомненно, есть нечто порочное, пусть это даже музыка, песня, танец... Ясное дело, искусство!

А если, значит, искусство, то все можно? Обо всем забыть и грудью поводить, плечами потряхивать, погружаясь прямо на людях? Ну ладно бы, все или хотя бы многие, а то одна-единственная! Ну ладно бы, на сцене, отделенная от всех и для всех предназначенная. Тут и впрямь искусство: один исполняет, другие вкушают. Получают эстетическое удовольствие. Наслаждаются. Сопереживают. Тут граница, водораздел! Что позволено Юпитеру...

Так себя терять!

А в зале... Впрочем, не в этом суть. Не должно человеку (женщине) н а с т о л ь к о выходить из себя, выпадать в экстазе. сливаться и растворяться, чтобы обо всем забыть — и про зал, и про людей вокруг. Хоть какой-то кусочек крохотный, хоть краешек самосознания, держащий дистанцию. Чтоб не до конца обнажаться, когда уже не ты как бы, а стихия, природа, поток, дух, инстинкт — неведомо что...

Все равно что раздеться, только еще больше, чем просто скинуть одежду, а явить себя как бы в самом, можно сказать, сокровенном, что нельзя, недопустимо — на свету! В этой ее самоотрешенной, самозабвенной устремленности к сцене, в ее округлых, страстных, призывных, сомнамбулических, отдающихся движениях...

Постыдное есть и в моей завороженности, поглощенности ее движениями, взлетающими руками и тягучим, страстным поворотом плеч и груди. Я — как кролик под втягивающим взглядом удава. Как забывшаяся, оцепеневшая жертва перед покачивающейся головой кобры.

Флюиды. Гипноз. Крейцерова соната. Ритм. Воронка. Омут. Полет над гнездом кукушки.

А ведь я даже лица ее не видел, этой незнакомой женщины, которая сидит через два ряда впереди (а каково тем, кто рядом?), только коротко стриженные каштановые волосы да притененный, смазанный полумраком профиль.

Непонятно, что происходит. Просто вакханалия какая-то! Иступленные менады следуют за божественным Дионисом. С каштановыми волосами через два ряда следует, помахивая-покачивая, всплескивая-опуская, подрагивая-подрыгивая, потягивая-покручивая-заверчивая, сплетая-расплетая-обвивая...

И я тоже (скрипочка, скрипочка...), как ни упираюсь, следую, тоже плечами судорожно повожу, словно меня что-то интересует в другой стороне зала, а сам готов засвиристеть-засвирелить, раздвоенным копытцем сатирически цокнуть, вслед за ней, за ней, за ними! Я тоже хочу туда, в ту солнечную страну, где страсть и него, — цок-цок... Эх, когда бы мне теперь за вами, — цок-цок, цок-цок...

В том и кроется порочность женщины (любой) — в способности к полному самозабвению и растворению. В природе, в чувстве, в страсти. К полной и совершенной самоутрате. Женщине открыт доступ в т у с т р а н у, где мужчина, увы, редкий и случайный гость.

Цок-цок.

В той стране живут. Визитеров же и визионеров там не терпят, как не терпят на нудистском пляже одетых, а тем более в смокингах. Женщина изменяет не обязательно тогда, когда сближается с другим мужчиной, а всегда, когда есть возможность оказаться-очутиться в той таинственной стране. А таких возможностей у нее намного и несправедливо больше, чем у мужчины.

Однажды я видел, как девушка танцует с собственной тенью, точно повторявшей ее гибкие плавные движения. И столько страсти, столько вдохновения было в ее танце, такое было самозабвение, что все находившиеся поблизости смотрел только на нее, хотя и делали вид, что не обращают внимания и ничего не происходит. Да, она тоже была в той стране. И вообще, может, только кажется, что они здесь, тогда как на самом деле они — там.

Т а м.

Цок-цок.

С танцующими, как у Шивы или Вишну, руками.

Я все еще цокал, спотыкаясь и запутываясь в свешивающихся со всех сторон лианах. Цокать тоже нужно уметь, иметь к этому талант или хотя бы расположенность, ну и, разумеется, любить это дело.

Нелепо и странно, конечно, ревновать совершенно незнакомую женщину, которой даже лица не видел (не говоря про ноги) да еще неведомо к кому или чему. Как вообще можно ревновать то, чего нет, только на основании сладострастного покачивания плечами и беззвучных хлопков? Что лишено самости и лица?

Наверно, я просто завидовал ей. Ее свободе и раскрепощенности. Я ревновал тут страну или ее к той стране, о которой только догадывался по ее танцующим рукам-крыльям, уносящим ее все дальше и дальше...

--------------------------------------------------------

Газета « Вечерняя Москва» , 1995, 3 марта