Евгений Шкловский

ПЕРЕХОД. Интерлюдия к “Войне и Миру”

Весь июль месяц старый князь был чрезвычайно деятелен и даже оживлен. Он заложил еще новый сад и новый корпус, строение для дворовых. Одно, что беспокоило княжну Марью, было, что он мало спал и, изменив свою привычку спать в кабинете, каждый день менял место своих ночлегов. То он приказывал разбить свою походную кровать в галлерее, то он оставался на диване или в вольтеровском кресле в гостиной и дремал не раздеваясь, между тем как не m-lle Bouriennе, а мальчик Петруша читал ему; то он ночевал в столовой.

Чем меньше старый князь спал, тем больше разрасталась в нем тревога, что в конце концов рассудок его, ясности которого он неизменно придавал чрезвычайное значение, даже в самых, на первый взгляд, пустяках, не говоря уже о прочем, что рассудок его утомится и хотя бы даже отчасти утратит долю своей всегдашней трезвости. Князя всерьез беспокоило, что и весь организм его, увы, далеко уже не такой выносливый, как раньше, несмотря на принимаемые меры, может ослабнуть, и тогда... тогда могут возникнуть трудности во время перехода. К тому же даже малейшая тяжесть и мутность в голове, особенно в глазах, неизбежно возникавшая после полубессонной ночи и бесконечного изнурительного ворочания с бока на бок, вызывали в нем глухое раздражение. Его раздражало буквально все: как одета княжна Марья, вкус кофе, пришепетованье Петруши во время чтения и наивность m-lle Bouriennе, прежде его забавлявшая.

Как ни странно, особенно доставала бессонница в кабинете, где привычней всего было спать, невозможно было не спать, непременно нужно было спать, где в окружении самых знакомых, можно сказать, родных вещей, вид и порядок которых, неизменный, незыблемый на протяжении многих десятилетий, должен был бы навевать мир и покой и способствовать естественным образом сну... Ан нет, и тут ускользало. И то, что никакие старания и даже ухищрения, вроде разнообразных перемен положения тела, не помогали, начинало бесить князя. Его, строгого блюстителя раз и навсегда заведенного порядка, неукоснительного соблюдения издавна установленных правил, к которым он относился почти с немецкой педантичностью, находя в этом безусловную пользу, сон все-таки водил за нос. Такая неподвластность сна просто выводила его из себя.

Можно было накричать на княжну Марью или бросить ей что-нибудь язвительное и обидное, можно было запереться в кабинете и не выходить оттуда целую неделю, или молчать с высокомерным и обиженным видом, как будто не замечая ее присутствия, - способов достижения цели было достаточно.

Но со сном ничего подобного не получалось. Тот словно издевался над ним. Казалось, вот он, рядом, совсем близко, вроде уже началось погружение, уже замелькали какие-то смутные образы, не обязательно имеющие отношение к только что закончившемуся дню, хотя часто это были именно родные лица - Андрей, княжна Марья, Николушка, m-lle Bouriennе (что вызывало досаду), Петрушка или кто-нибудь из крестьян, вот уже стало все расплываться, размываться в очертаниях, веки наливались теперь уже желанной, в отличие от дневной, тяжестью, забытье было совсем близко...

Но вдруг неожиданный толчок изнутри, из глубины - и сна как ни бывало!..

Князь не спал уже много ночей, так много, что это могло бы показаться маловероятным, если бы он сам не знал твердо, что не спит. Он чувствовал отчетливо, как с каждой очередной бессонницей усталость накапливается все больше, все тяжелее давит на него, сгибая прямую, несмотря на возраст, спину, - князь втайне гордился сохраненной осанкой. К тому же в этой усталости было что-то нечистоплотное - липкое, потное, от чего хотелось тщательнейшим образом отмыться. Однако свежесть от холодной воды, которой время от времени в течение дня он ополаскивал лицо, задерживалась, увы, ненадолго.

Между тем Наполеон находился где-то уже совсем близко, а русские продолжали и продолжали отступать...

Что ж, видимо, пришла пора пожертвовать своими привычками, поступиться, как это ни было противно его душе, заведенным порядком, четкое следование которому даже в мелочах служило как бы гарантией прочности из года в год налаживаемого и заботливо обихаживаемого быта, гарантией существования в целом.

Теперь же, во избежание предчувствуемых серьезных перемен и, не исключалось, потерь, следовало хотя бы временно поменять если не стратегию, то, по крайней мере, тактику. Князь это понял, когда в одну из его почти уже вошедших в привычку бессонных ночей вдруг примерещилось...

Как раз на той самой, на скользкой и ускользающей кромке между сном и бодрствованием... непотребное и невозможное... багрово-красное... Не было сомнения - горела Москва! Полыхала белокаменная! Кажется, и Лысые горы тоже горели, но тут ужасное зрелище прервалось, - старый князь снова лежал без сна, широко раскрыв глаза, чтобы виденное только что ненароком не повторилось. Он не хотел!

Подобные короткие видения в последнее время довольно часто посещали князя, отнимая у него и без того истощенные силы. Не прошло и нескольких дней после первого ночного кошмара, еще долго преследовавшего князя багровыми отблесками того нестерпимого зарева, как ему привиделось (главное, ведь не спал, не спал!), что в Лысые горы по липовой аллее, заботливо высаженной князем Андреем, с хамским топотом и глумливым гомоном устремляются какие-то странные люди, в серых шинелях, с ружьями со штыками, но вовсе не французы, и впереди двое в черных кожаных куртках и большими пистолетами в руках...

Следующую ночь старый князь провел в галлерее на своей походной кровати, а неуклюжая попытка княжьи Марьи что-то возражать вызвала у него тяжелый приступ бешенства, болезненно ее поразивший, даже при ее многолетней привычке к неуравновешенности его характера. Он махал руками, топал ногами и так изменился в лице, что княжна в ужасе, чтобы с ним что-нибудь не случилось, выбежала прочь.

Всю ночь князь ворочался и пытался уснуть, но так и не сомкнул глаз, и только под утро, когда за окном забрезжило, он наконец начал забываться. Но в какой-то неуловимый момент в дверь грохнуло, отчего она с силой распахнулась, его грубо стащили с постели и поволокли неодетого в сени, потом на двор (в доме рыдала княжна Марья, он слышал ее причитания, которые его снова взбесили), резко толкнули лицом к стене... Последнее, что он услышал...

Нет, больше он ничего уже не слышал...

Галлерея тоже не подходила, как не подходил кабинет, зала и ни одна из других комнат. Князь вдруг велел нигде ему не стелить. Если сон так с ним поступал, то и он также будет поступать со сном. Он просто не будет спать, вот и все. Он останется в кресле, будет просто сидеть и думать, как он часто это делал днем, кстати, не раз незаметно для себя самого задремывая, хотя и сердился, если кто-нибудь потом ему говорил про это. "Врешь, - кричал он, - врешь! не спал, не спал!.." Никто, впрочем, и не говорил, что он спал. "Дремали-с", - выражался мягко Петрушка, прекращавший читать при виде безвольно упавшей на грудь головы старого князя.

Да, он будет сидеть и думать - о войне, так позорно проигрываемой, о бездарности генералов, о погибающей России, о князе Андрее и Николушке, о бедной княжне Марье, которую ему в глубине души было жаль почему-то больше всего... Пусть, черт подери, так и будет: коли уж он не спит, значит ему не надо. Зачем прекословить природе?

Конечно, ясное сознание, незамутненное усталостью от бессонницы, именно сейчас, в такой сложный момент, особенно важно: все продумать и предусмотреть. Но тут он действительно был бессилен, сколько ни злился. В вольтеровском глубоком кресле с высокой спинкой его наверняка бы не сразу нашли, они бы еще поискали его, побегали...

При этой мысли его охватывало сладкое чувство злорадства.

Наверняка бы они сразу бросились в кабинет, но, не увидя его, засуетились, стали бы шнырять, стуча сапогами, по всем комнатам, тогда как он восседал бы себе в кресле, маленький, сухенький, вовсе и не прячась, но только попробуй-ка - найди... Он и в детстве также делал, забираясь с ногами в отцовское кресло (теперь вот и Николушка, все повторяется), затаивался и подолгу сидел там, пока его искали по всему дому. Так даже было проще и удобнее - не раздеваться и не ложиться, и потом, когда тебя тащат и убивают одетого - все-таки менее унизительно, чем когда в ночной рубашке.

Отчасти старый князь, конечно, лукавил - сколько-нибудь он все-таки спал или, точнее, дремал. Но это тоже было забытье, не очень пусть глубокое, но забытье, а следовательно, отдых, столь необходимый ему сейчас. То есть он чуть-чуть, но переходил ту неуловимую грань между вожделенным сном и опостылевшим, слишком навязчивым бодрствованием. Где-то на этом таинственном стыке, на этом переходе, собственно, и происходило...

В одну из этих ночей князь неожиданно лег прямо на пол, на ковер перед диваном, а когда Петруша (княжна Марья уже не рисковала) предложил хотя бы матрац постелить - для мягкости, князь только пробурчал: "На жестком, на жестком..." и рукой вяло отмахнулся, устраиваясь поудобнее под любимым пледом.

Теперь у княжны Марьи прибавилось еще одно беспокойство - как бы отец не простудился. Она не могла знать, что накануне старому князю вдруг привиделся вагон, да, обычный железнодорожный вагон, совершенно пустой, без всяких перегородок и купе. То есть он не был пустым, наоборот, в нем было даже чрезвычайно тесно, так тесно, что было трудно дышать, люди лежали прямо на полу, притиснутые друг к другу, задыхаясь и в то же время согреваясь от собственного дыхания. В вагоне было жутко холодно. Куда-то их всех, в том числе и старого князя, везли, вагон потряхивало и мерно стучали колеса. Куда-то они все ехали в этом вагоне, скорее предназначенном для перевозки скота, нежели людей. Но князь, впрочем, и не ждал ничего хорошего, никаких надежд не питал. Могло быть только хуже....

Однако он, несмотря на резко усилившиеся в последние недели нервозность и раздражительность, связанные, конечно, с частичной утратой сна и общими тревогами, все-таки настолько здоров был душой, чтобы днем не вспоминать всех этих нелепых видений. Понятно, ночь - двусмысленное время, время невнятицы, сумбура, бреда, лунатизма и прочих благоглупостей, противных здравому смыслу и трезвому рассудку. Он достаточно долго жил, чтобы не придавать всему этому большого значения. К тому же его крепкий еще, не избалованный роскошью и комфортом организм, несмотря на возраст, неплохо служил ему, помогая забывать и восстанавливая пошатнувшееся равновесие.

Главное было - не застрять на переходе, - вот что подсказывала старому князю интуиция. Либо остановиться до, либо перескочить, успеть перескочить. Только чтобы не между.

Интуиция подсказывала ему так настойчиво, так упорно, что он волей-неволей вынужден был сосредоточиться - на том, чтобы не застрять. Но как бывает, когда на чем-то слишком сосредоточиваешься, чего-то слишком сильно не хочешь, то непременно и происходит.

Так и случилось.

Старый князь застрял.

И тогда видения пошли одно за другим, почти без пауз, не давая князю передохнуть: горело, врывались, тащили, ставили к стенке, куда-то везли, пихали прикладами, заставляли что-то копать, что-то подписывать...

В ту ночь (не следовало возвращаться в кабинет) с князем и произошел первый удар.

 

“Стрелец”, 1998, № 2