Культурная революция. Из цикла “Бархатная дискредитация”
Любое понятие или даже словосочетание проходит на наших глазах скорбный путь “от загадки до отгадки” (хорошее название для триллера). Те сломанные пальчики пианиста Лю Ши Куня, которые неизменно ассоциировались у моего поколения с “культурной революцией”, теперь срослись, правда, весьма уродливо, – под руководством министра нашей культуры, и служат задачам одноименного еженедельного фарса по пятому каналу. (За сценой корячатся надувные революционные сосиски, над сценой витает воображаемый дух Путина, которому происходящее на ней робко адресовано: и если Государю императору случится, скажите, – живет такой Швыдкой). Правда, та культурная революция была гораздо более прозорливой, и коммунисты-маккиавеллисты ориентировались на молодежь. Тут же наоборот – вытаскивают на свет Божий и сажают на всеобщее обозрение главным образом дряхлых умом и телом шестидесятников как неких ветеранов перманентной культурной революции. Но у нас – что ветеран, что инвалид, - льготы одни и те же. Последний раз я видела парочку совершенно равнозначных фигур, которые, видимо, призваны были символизировать разные мнения . Эти революционеры времен хрущевской оттепели, снискавшие славу смельчаков и вольнодумцев за выискивание крамольных фраз в сочинениях В.И.Ленина и чудесным образом сумевшие сохранить в нетронутом виде не только свои суждения обо всем, но и свои нравственные критерии, - разве что теперь они ищут им подтверждения уже не у Павки Корчагина, а в Евангелие, и, что почти то же самое, обновили при помощи своих продвинутых ушлых деток – свой жаргон. Но и только. Уровень доказательности сказанного их не тревожит. Один лишь факт произнесения неких слов на некую тему по заниженному тарифу кухонных словоговорений для них по-прежнему вполне достаточен. Требований к себе никаких, любое слово, вылетевшее вслед невнятному ржавому скрежету старой мысли, бесчисленное число раз бывшей в употреблении, кажется им вполне авторитетным. А ведь эта пора так давно прошла. (Даже гениальный и светлейший Норштейн, который имеет полное право больше ничего никогда не делать и т.д., как-то после какого-то конкурса детского творчества, не помню точно, проспала, хвалил деток и сказал ужасно смешную вещь. Он сказал, что в их творчестве то и дело обнаруживается этакая “пушкинская внезапность”. После этого он растерянно оглядывался, решив, с одной стороны, что им выдано “мо”, с другой, нюхом настоящего художника уловив какой-то непорядок, - катастрофическую близость к “детской неожиданности”! Норштейн как был велик и прекрасен, так и остается, слава Богу. Просто прошла пора простоватых открытий и панибратских отношений с А.С. как с единственным разрешенным, а потому как бы доступным, гением. Семейный портрет советской интеллигенции в интерьере кухни засижен-таки мухами и пожелтел от времени. Верней, кухня перестроена, - под ключ. Теперь встроенная техника – это не подслушивающее устройство, а всяческие бытовые роботы, облегчающие жизнь и кошелек. Это - с одной стороны, а с другой – так не хватает теперь, когда цинично нарушен закон сохранения духа и после отъезда одних и оседания других – никого не стало ни тут ни там, - так не хватает теперь нормальной разговорной речи и ловишь себя на том, что ловишь эту родную речь жадным ухом даже выходя поутру с собакой и проходя мимо беседующих - приличного дворника новой формации с техником смотрителем, обходящим дозором владения свои пока все спят).
А вот Латынина решительно поддерживает тему передачи “Русская литература умерла”. Она говорит: “У меня на тумбочке и сейчас, конечно, книг – навалом”. Но мол сейчас никто с Солженицыным под одеялом ночь напролет не проводит. А раньше, бывало, получишь на ночь “В круге первом” и стараешься не только сам прочитать, но и побольше народу к себе позвать – читать Солженицына под одеялом. Ну и так далее. И другие подобные же доказательства былой живости русской литературы (напоминает похабные песни, вроде “… а теперь – не то, не стоит его в штанах бархатных удалой слуга…”). И вот вам, заметьте, ученые, – нет, что бы определить, что будем считать русской литературой, каковы признаки жизни и смерти литературы вообще и русской литературы в частности, о чем речь – о наличии авторов или читателей, ну и т.д. Нет, все гораздо проще. Просто такие вот речи: “Не-а, сичас читать воще нечего”. И все тут. Ночь – с Солженицыным, завтрак – с Соловьевым. (Читавших философа Соловьева просим не вздрагивать, речь идет о телеведущем).
Да почему же не позвать для подобного ток-шоу умную к примеру - девочку Zемфиру и не спросить уж лучше у нее о ее литературных пристрастиях! Даже если они “нам” не подойдут по фасону, разве неинтересно, какие страницы она перелистывает “м-м-м-… замороженными пальцами в отсутствие горячей воды”, неужели неинтересно, каковы ее суждения? Ведь она сама нашла новые формы, новый язык, "разгадала знак бесконечность", выражает какие-то современные мысли и чувства, да таким умным тембром голоса… Да просто – она хоть личность и живет после нас…
Эти же завсегдатаи пресс-клубов очень настойчиво напоминают иных ветеранок сцены, которые в свои 70 сохранив коленные чашечки на уровне эдак 58, только и делают, что при всяком удобном и неудобном случае их показывают. А ведь есть коленки, которым всего 20 лет отроду, они всегда есть! Наши же б/у литературные критики все выдают свои коленца как ни в чем ни бывало и выдают себя, увы, с головой. Одно лукавство, причем, то самое - советское игристое.
Прилично выглядят с экрана только те, кто “держит удар” и не пьянеет от собственных мыслей, произнесенных вслух. Кто пьет славу и не пьянеет. Ну, скажем, Макаревич. И тут дело не в том, что он талантливее, умнее или красивее других, или более смачно богат, а в том, что он достаточно, именно достаточно, трезв и честен. Трезвость – вот, чего так катастрофически не хватает нашим пожилым плейбоям. Правильно нащупать направление помогает не хитрость, а честность как долгосрочный приспособительный механизм. Это собственно к тому, что аристократизм есть высшая форма адаптации к бытию в полном объеме. Попытка выдать за аристократизм удавшийся алкогольно-интеллектуальный марафон заставляет задуматься, да так и остаться в задумчивости.
Что до области политики, то теперь уже не дефекты речи трибунов мешают их харизме, а исчерпаемость идеи свободы слова. Надо было только раз не останавливать эпатажную тираду, допустим, Новодворской для того, чтобы с легкостью можно стало поженить ее мысленно или виртуально, как в Новогоднем шоу на REN-ТВ, - с Анпиловым или Шандыбиным. Некогда она так яростно боролась за свободу слова, и ей же удалось эту свободу слова победить. С другого фланга, так сказать.
Вообще же эволюция стереотипа наших политических и общественных "авторитетов" разрушает сложившееся представление о самой эволюции, как о неком восходящем процессе. Эталоном стабильности с некоторыми оговорками можно было бы назначить Явлинского, в лице и на лице которого наблюдаются лишь незначительные колебания соотношения заносчивости, раздражения и усталости. Правда, в последнее время заметна еще и растерянность - из-за неясности, какую теперь следует принять позицию, чтобы продолжать оставаться в оппозиции в условиях, когда и его родная партия и кремль - "за все хорошее и против всего плохого". Увы, неизменность такого сорта не может служить не только опорой, но даже и ориентиром на местности при очередных игрищах в зарницу. Другое дело, наше знамя - Жириновский. Умен, талантлив, находчив, несерьезен, ибо - онтологичен! К тому же, добродушен, а вспыльчивость - для достоверности. Безусловно, он является настоящим украшением нашей, в целом весьма непривлекательной, элиты. Именно он, колеблясь, как в том анекдоте, - вместе с генеральной линией партии, - именно он, пожалуй, и служит доступным нам ориентиром здравомыслия. И именно он выполняет миссию дискредитации наших идеальных сбережений, скопленных в устаревшей валюте, делая это виртуозно и даже весело. Ей-Богу, весело, и это веселье вовсе не смахивает на одиозное "хи-хи-хи да ха-ха-ха" из сказки о золотом петушке. Это уж скорее - лечебный смех.
Большинство же публичных людей успели на наших глазах, ратуя за наши интересы, - непристойно округлиться, чем собственно они уже сорвали своего рода аплодисменты - то бишь, циничные ухмылки своих "подзащитных". После этого они на наших же глазах еще более непристойно похудели - за еще большие "бабки", чем в свое время накушались. Вид жалкий. Когда понимаешь, что сдувшийся и неуверенно жеманный, как сильно старая кокетка, завсегдатай телеэкрана не заболел "тяжелой продолжительной болезнью", а просто привел себя в порядок, возможно даже в соответствии с секретной рекомендацией, неэстетичность зрелища удручает, примерно так же, как если, не приведи Бог, наткнешься на дохлую крысу. И - несмешно. Пока они ратовали и ели, еще можно было, не глядя в их тарелки, сосредоточивать свое внимание на том, за что и как они ратуют, но теперь, вместе с жировым слоем, растаяла даже самая ничтожная иллюзия, будто мы наблюдаем нечто большее, чем просто их частная жизнь на виду и за деньги.
Любой публичный человек живет за счет перманентного злостного нарушения первой библейской заповеди подавляющим большинством народонаселения. Увы.
На чем собственно основано апокалиптическое предчувствие и эсхатологический стиль мышления, которые вдруг в один прекрасный день буквально породили эпидемию в рядах мыслящего тростника? Дело скорее всего в том, что в какой-то момент какого-то исторического кризиса людей, которые разули глаза и видят “все как есть”, становится значительно больше, чем во что-то там поверивших и обманутых. Когда обманутые вкладчики в широком смысле слова перестают уже обивать пороги судов и добиваться “правды”, когда они не только делают выводы, но и выводы из выводов, - вдруг все становится как на ладони. Можно читать просто по лицам. Излишне даже искусство. Зачем режиссер, если замысел падает со стуком, и все – слышали. Наступает царство поп-арта. Задача – только заставить взглянуть, а там уже все и так видно. Вот вам и – теле-видение. А смотрят потому, что собственная внутренняя энергия мала. Была бы велика - проносило бы мимо многого и зрелищ в том числе. А наша нация в настоящее время, несмотря на видимость оживления, - отдыхает после советской власти.
