семисложники
Четырнадцать страниц из дневника путешествий по странному нашему
городу да пять песенок старинными семисложными стихами с прибавлением
книжицы из трех стихотворений, сочиненных на том пути иными силлабическими
же размерами.
Памяти
Владимира Ивановича Славецкого.
Так мнљ вольность одна есть нравна
И беспечальный препростый путь.
Григорий СКОВОРОДА
Гдљ ж есть оный толь прекрасный град?
Сам ты град, з душы вон выгнав яд.
Григорий СКОВОРОДА
СЕМИСЛОЖНИКИ
Придљте, внидљм
В царствующий град Москву,
И видим вси разуменно."
"СТИХИ ПОКАЯННЫЕ"
*
Встретиться и не чаем,
а будет случай в году -
в стоячем кафе за чаем,
столкнемся где на ходу,
безвестный твой вспомни путь
и голосом задрожи,
и о себе расскажи
хорошее что-нибудь.
Дмитровка
*
Путник, что слепо бьется
продвинуться вспять, а там...
вздрогнет и улыбнется,
старея не по годам.
Столь далек, несподручен,
срезанный без занозы
час, где облик твой скручен
в бутон, как лицо розы.
Строгино
*
Форточку отодвигай,
смотри меж бетонных сот,
куда-то тебя трамвай
в брюхе стеклянном трясет?
Вспомни родимый пустырь
и пятерню растопырь:
с ветром и пылью в глаза -
солнце, трава, стрекоза...
Сортировка
*
Дунь в одуванчик. Зима
выпорхнет, замельтешит.
Как вода, огонь, тюрьма,
так шито-крыто страшит.
Бесцветны его цветы,
беззвучен его рожок.
О, одуванчик, где ты
солнечный спрятал желток?
Борисовские пруды
*
Те, кто перед тобою:
зверь, человек и предмет -
все те, чей ответ-привет
был как само собою,
нынче молчат и мучат,
глухи, хоть в ухо кричи!
Что ж, потерпи, помолчи...
Лишь мертвой слышны ночи
те слова, что озвучат.
Электрозаводский мост
*
Воспомни сквозь стыд и страх
весны, осени, зимы...
шум неумолчный в ушах,
свет в глаза негасимый.
Воспомни друга, жену,
все, что знал до порога.
И - в темноту, в тишину
в безнадежности строгой.
Старокаширское шоссе
*
Ищет взглядом стеклянным,
шпаной преграждает путь,
вяжет ментом поганым
и не дает продохнуть,
вывернуться как-нибудь -
только плакать: у страха
слишком длинна рубаха.
Яуза. Русаковская набережная
*
Слепнут мечты, как свечка,
при свете дневном, а все ж
камень в виде сердечка
или копейку найдешь...
Что не досталось чохом,
вкуси по крохам в грязи!
Нагнутой ходи-тряси
погремушкой с горохом.
Столешников переулок
СИЛЛАБИЧЕСКИЙ ТРИПТИХ,
или три пьесы в сладостном старом вкусе, тринадцати-
и одиннадцатисложными стихами краесогласно исполненные
"Мал аз пљвчик
плету с слов вљнчик
себе и людем"
Карион Истомин
1. СОН АМАЗОНКИ
(надпись)
Художнику Альбине Акритас
|
Что разбудило меня?
Вскрик упавшей подруги?
выдало насильника
и по нему навела
Как на ладони алой,
вскинулась на колено,
Ах, на линии жизни
полмира скроешь на миг...
Но кто спас от позора?
не скрипнуло колесо,
Кто и во сне окликнет,
образ прекрасной смерти
Так и останемся мы
на сетчатке мужчины
И ни жива, ни мертва
пала в пространство смерти
|
Ржанье? Пенье стрелы?
Нет, раньше, до звука
эфирное курлы,
острую ось лука.
выхвачена костром,
кинула в ночь руку...
лука златым щитом
и поздно подругу!
Жаден был женопыт:
не брякнула сбруя...
наяву - отличит,
достойным даруя!
как символ, как мечта
в какой-то отчизне...
та - стреляет, а та -
из крайности жизни.
|
2. РОМАНС-БАЛЛАДА
|
Я люблю тебя,
Осень на дворе,
Ты так далека,
Так тихо идешь,
Ни шелковых лент,
ни цветка в вине,
не взяла с собой,
Только голос твой
"Мой сокол, прощай!
жарко пылают,
Дров наломали,
Старуха горда
Не видал тебя,
Еще три часа
Как тебе сказать:
Где цепь разорвать?
Осень. Последний
И - на охоту
в лес через поле
ельником хлестким,
Как темен рассвет!
|
так иди же ко мне.
без тебя тоскливо.
так нетороплива!
как в слезах, как во сне.
ни кольца с бирюзой,
ни вина из чаши
чтоб остаться со мной...
печальней и краше.
Наломали мы дров -
огня нет без дыму.
да мало на зиму...
и обычай суров."
кажется,тридцать дней.
я тебя не вижу!
люблю-ненавижу?
Куда загнать коней?
лист срывается вниз.
с отставшею свитой -
дорогой забытой,
межою разбитой...
Воздух перист и сиз.
|
3. ПЛАЧ ПО ДЕРЕВЛЯНАМ
Мужа твоего убихом, бяше бо мужь твой
аки волк восхищая и грабя…
|
Плачьте по деревлянам,
славы для вящей,
по кричащей пламенной
Вести зловещей
Плачу по деревлянам,
Плачу не прячась,
по цели величайшей,
Плачу по малой
Муж, кто дань дважды сбирал,
по хрупким слезам
плачешь ли по древлянам,
намертво затоптанным,
Плачу по деревлянам,
Мало ей было Мала,
вечно им будет мало!
поплачем-забудем
Плачьте по деревлянам
|
по щепке, летящей
для непреходящей,
воробьиной почте...
торжество отсрочьте.
по скошенной чаще.
чтобы плакать слаще,
по срезам, что мнози...
молящей занозе.
не добил, не дограбил,
злым жеребцом правил,
птенцам, старцам, женам,
заживо сожженным?
по малой гордыне...
немстящей Княгине,
А то ли нам, людям, -
да малыми будем.
...
|
1994-1996
…………………………………………………………………………………..
*
Меж тюрьмой и психушкой,
где режут трамваи грязь,
белой искрой-хлопушкой
песня без слов занялась.
Ни для чего - чтоб было! -
билась в покое ночном...
Так, все, что в жизни мило -
цветок, звезда - ни о чем.
Депо Русакова
*
Глянь-ка, невестой в цвету,
тягою к прорицанью,
зимних садов слепоту
прорезая за гранью
рассудка, - левей, правей,
белоснежно, нелепо,
меж черных еще ветвей, -
синие цветы неба!
Коломенское
*
Свете
Выше тропки, где кочки
да ямки, шла налегке,
и порхали цветочки -
в такт - в той, что ближе руке.
А дорожкой мощеной -
ближе лик истонченный
и вен учащенный тик-
так - стайка диких гвоздик.
Борисовские пруды
*
Сколь бы нить ни тянулась,
но есть и мечте предел:
ветер метро пролетел -
чмок! - к щеке прикоснулась,
и в полноте былого
мгновение не продля
поцелуя сухого
и теплого, как земля.
Речной вокзал
*
Но - счастлив идущий сквозь,
кому хоть раз довелось
во сне кошмарном не спать
и хоть полслова сказать
в голос, и явленный стих
увидеть из глаз чужих...
Кому навстречу всегда -
в лоб - роковая звезда.
Орехово
*
Смутное небо Москвы...
от чернильной к багряной -
вся радуга синевы
с примесью постоянной
снега ли, смога ль, дождя...
страннику городскому
ярче дорогой к дому,
два шага не доходя.
Синичка
1992-95
ПЯТЬ ПЕСЕНОК
А пастушок убогiй, под листьєм буковым
Простых пљснiй складаєт ритм, в тљню здоровым.
Софроний ПОЧАСЬКИЙ
Герою Благодатной страны
от печального созерцателя.
1
В лес пошел птицелов,
песен первый ценитель,
да и сам - сочинитель,
верных ведатель слов.
Путник в птичью обитель,
ты из каких же веков,
строитель сетей, манков,
удивительный Дидель?!
Кепка, выцветший китель...
Как бы узнать, кто таков
всех городских чудаков
в дальний лес предводитель?
"Журавля не хотите ль?" -
так пропел и... был таков.
2
Ранней весны просветы.
Как дерево, вздрогнешь весь,
в мире очнувшись... Где ты?
Где ты? Где ты есть? - Я - здесь!
Здесь - ниспосланы свыше -
реют, светлея ближе
к земле, чем еще жива,
познания дерева.
Ветра сухие слезы,
звонкий сквозной окоем.
Сладкой земли молоком
полон стакан березы...
Попей молока и живи.
Яблоко с ветки сорви!
3
Голосом подчиняя
себе человека, знать
не желая, не зная,
есть ли словам что сказать...
Лиственно-прописная
листается так тетрадь.
Музыка ветряная,
та, что ни спеть, ни сыграть.
И не тихо, не громко -
все о том же, о том, как
над глухотою земной
золото раскололось...
Словно кузнечик зимой -
солнечный голос. Голос.
4
В небе - небесная сеть.
Кроме - кромешны штуки.
Солнце светит от скуки,
недолго ему висеть!
И никому не успеть
радости все и муки
выпытать. Дети, внуки
все тоже должны терпеть.
Острым, тупым ли ткнуть
в тело - сочится юшка...
Рвись же, душа-простушка,
под темным дубом уснуть!
Там кличет еще тянуть
ту же скуку кукушка.
5
В угли подуй неспеша,
чтоб раскрылся, окутал
стоянку твою, душа,
зыбкий розовый купол.
Помнишь ли, чрез не могу,
сколько на том берегу
от щедроты разлива
меда текло и пива,
жизни еще заревой?
Выплесни все, что не пил! -
вьется остывший пепел -
ляжешь, а над головой
озеро бьется оземь...
Солнце восходит. Осень.
1995-96
ВМЕСТО КОММЕНТАРИЯ
Мљрность - реч дорогая, кто ся в ней кохаєт,
Над веселье больш в житю ничого не знаєт.
Софроний ПОЧАСЬКИЙ
"А может быть дольники?", - так называлась беседа автора и
скептика, которой сопровождалась первая публикация "семисложников"
в "Литературной учебе" несколько лет назад (*). Тогда же мною
была задумана и эта книга, в качестве комментария к которой поначалу предполагалось
привести наш диалог. Однако за прошедшее время кое-что изменялось и уточнялось
как в авторской позиции, так и в позиции моего собеседника, Владимира
Ивановича Славецкого, тонкого стиховеда, искреннего и увлеченного любителя
поэзии, столь скоропостижно от нас ушедшего (**).
Изменилась и литературная ситуация. Архаистские тенденции новейшей лирики,
которые тогда только предугадывались и мечтались, становятся все очевиднее
как на уровне поэтики и стилистики, так и тематики, занимая едва ли не
авангардные позиции. Вот и современной силлабикой, пожалуй, уже никого
не удивишь, пусть и не настала еще пора ее широкого освоения. Тогда же
хотелось попробовать чего-то иного, добиться нового звучания, и если востребовать
хорошо забытое, то без какой-либо стилизации, допуская лишь легкий налет
старины из-за подсознательной корреляции метра и смысла. В этих целях
автор не ограничился традиционной женской рифмовкой, но использовал и
мужскую при сохранении числа слогов, что в старой русской поэзии встречалось
крайне редко. Семисложный же размер, тоже совсем не характерный и не показательный
для силлабики, что называется, "пришел сам" и возобладал, вопреки
установке на большее разнообразие. Поэтому, пожалуй, кроме самого подхода,
мало что в этих стихах напоминает рифмотворные вирши конца 17 - начала
18 в. в., каковое обстоятельство и вызвало резонные стиховедческие сомнения
уважаемого Скептика.
В уточненном виде позиция автора сводится к следующему. Словесная форма
для него не пустая сеть, которую забрасывает ловец в ожидании диковинной
рыбки, соответственной ее фигурному плетению, она сама часть улова. Действительно,
для обычного слуха "семисложники" и впрямь звучат как дольник,
ибо при таком коротком размере трудно выбиться за предел трех ударений
на строку. Но и для более длинных размеров, где силлабичность слышнее,
при желании сохранить современное звучание и удобочитаемость, оказалась
неизбежной некоторая степень "тонизации". Поэтому было бы лучше
называть эти метры тонической (или, может быть, тонизированной) силлабикой,
обладающей, в отличие от тоники и силлаботоники, большей стройностью по
сравнению с разносложной первой и большей ритмической свободой по сравнению
со второй. Основное же и принципиальное отличие обнаруживается не для
читателя, а для пишущего. Как выяснилось, силлабическое письмо требует
особого отношения к слову. Научаешься слышать его слоговую меру, грамматические
формы "видятся" как бы наложенными друг на друга, в голографическом
объеме выявляя изменения длины и подвижку ударения. Чувствительнее для
слуха становятся отдельные части слова, их особые значения и окраски.
Четче обозначаются этимология и внутренняя форма слов. Со временем возникает
слуховая инерция - "уложить" слова в эн-сложный стих оказывается
не сложнее, чем в строку четырехстопного ямба. Но восприятие стихотворного
размера здесь совсем другое, можно говорить о "словесности"
силлабики (недаром: "словес плетение"), в противоположность
"метричности" силлаботоники. Возможно, как тяжелы сейчас для
восприятия старинные вирши, так же был сложен для воспитанных на силлабике
поэтов переход в новую метрическую систему, и кто знает, сколь трудная
предварительная работа сокрыта за блестящей победой "Оды на взятие
Хотина" Ломоносова? Но, как справедливо отмечалось в той давней беседе,
читателю стихов нет дела до этих технических подробностей. Так что и это
послесловие, и пространные подзаголовки с эпиграфами - отчасти из-за прихоти
увлеченного автора указать на внутренний контекст: ставшие тогда вдруг
такими современными замечательные вирши российских силлабистов, чьи книжки
не покидали его сумки, и ту странную стихосложную сеть, которой было опутано
тогда все воспринимаемое пространство-время его по большей части ночных
путешествий. Но не является ли сама Поэзия в наши дни некой странностью,
анахронизмом или архаикой?
В последнем нашем телефонном разговоре Владимир Иванович неожиданно предложил
создать совместную книгу, где бы стихи сопровождались неким комментарием.
Трудно сказать, что это был за проект, поскольку оговоренная скорая встреча
по трагической случайности не состоялась. Но Владимир Иванович знал о
замысле книги силлабики, и хотя он не был прямым внутренним адресатом
этих стихов, но, пожалуй, не было и человека к ним более причастного,
чье суждение было всегда интересно и необходимо, - да и много ли вообще
сыщется людей, способных в любое время, даже на ходу, говорить о стиховедческих
проблемах с таким увлечением! Невосполнимая утрата. И однажды пришло решение
как бы возобновить наш давний диалог, сделав в книжке акцент на метрике
и присовокупив нечто "вместо комментария", в память об ироничном,
но всегда доброжелательном критике, замечательном преподавателе и ученом.
(*) См. "А может быть дольники? ", "Литературная учеба"
№1, 1995.
(**) См. Владимир Славецкий "Обратная Перспектива", "Новый
мир" №9, 1998
