О кастрюлях, стульях и русской словесности

Вопросов почти не было, однако не обошлось без традиционной риторической конструкции: “Неужели вы в состоянии прочесть все 54 романа внимательно?” Здесь мнения судей несколько разошлись: Сергей Юрский пожаловался, что столько он и за десять лет “по строчкам” не прочитает, но тут же - с приятной извиняющейся интонацией - заметил: не все ведь и надо читать “по строчкам”. Прозаик Ольга Славникова (Екатеринбург) была категоричней - сославшись на свой солидный редакторский опыт, она подчеркнула: коли 20-30 страниц (рукописи ли, опубликованного ли текста) не дают никакой зацепки, “шедевр” можно и отложить. То есть не надо выхлебать всю кастрюлю, дабы убедиться, что в ней отнюдь не аппетитный борщ. Азадовский подвел итог еще одной метафорой: если ты садишься на стул и он тут же трещит, то не стоит на нем вертеться, покуда не окажешься на полу.

Кажется, нельзя язвительнее охарактеризовать "вкусный" жанр, но парадокс в том, что фрагментом этим Пушкин намеревался открыть собственные "Отрывки из писем, мысли и замечания". Напечатанные (без маленького шедевра о дядиных "мыслях" - пожалел племянник милейшего Василия Львовича) и сохранившие по сей день обаяние и свежесть. Потому как есть “мысли” и мысли. Потому как не все равно, кто делится с нами холодными наблюдениями ума и горестными заметами сердца.

Леонид Зорин заполнял свои "зеленые тетради" ("стопки бумаги, заключенные в переплеты травянистого цвета") с 50-х годов. Записывал "соображения, словечки, различные наблюдения, юмористические пассажи" и, вероятно, не думал превращать их в книгу "Зеленые тетради". Иные из записей, преображаясь либо развиваясь, находили позднее себе место в зоринских пьесах и его прозе (менее известной, но, на мой взгляд, не менее привлекательной). Иные, как полагает автор, ждут своего часа. Но все же "Зеленые тетради" никак не "книга заготовок". Потому хотя бы, что чем ближе зоринские записи к дню сегодняшнему, тем они самодостаточнее, тем резче отрываются от породившего их жизненного сюжета, тем важнее становится самый процесс "думанья".

"Мир и одаривает и воздействует - приключением, человеком, книгой," - пишет Зорин. Мир (здесь жизнь уравнивается с искусством, "правда" - с "поэзией") заставляет думать. Мысли бывают горькими (как в 50-70-х, так и в наших постсоветских 90-х), но сама возможность думать - дар бесценный. Зорин это глубоко чувствует, а потому уважает чужую мысль и с великолепным сарказмом говорит о безмыслии - безмыслии фанатизма, безмыслии трусости, безмыслии снобизма, безмыслии, пыжащемся выдать себя за мысль. "И вновь - улыбка телеэкрана. Сценаристка и актриса Литвинова (запредельно стильная и утонченная - утром только кофе с лимоном) сознается: "Единственный мой недостаток - слишком умна". О, нет, Рената, вы человек без недостатков". Или почти о том же: "Когда Чехов в "Вишневом саде" написал Яшу, он предвосхитил новый исторический тип независимого лакея". Или: "Наше тинэйджерство установило: мир - шар, а солнце - фонарь. Вот и все".

В поздних записях много говорится о старости, о собственных ошибках (блистательный и победоносный драматург, Зорин печалится, что слишком поздно обратился к прозе), о нашей "злобе дня" (так называется зоринский роман, увидевший свет в 1992 году) и возможных в грядущем бедах. Но как же не похожи самые печальные рассуждения на немощное и упоенное своей немощью брюзжание, коему теперь (а может, и всегда) все возрасты покорны. Может, потому, что "Зеленые тетради" оформлялись в книгу параллельно с неустанной работой Зорина над прозой и драматургией: в 90-х был дописан мемуарный роман "Авансцена", совсем недавно появились повесть "Тень слова" и пьеса "Перекресток" (эпилог "Варшавской мелодии") - список далеко не полный.

"Он не веселый, но счастливый" - Бог весть, о ком эта зоринская запись. Но как хочется переадресовать ее автору "Коронации", "Медной бабушки", "Покровских ворот", "Пропавшего сюжета", "Авансцены", "Зеленых тетрадей".

13.07

Новые журналы

“Октябрь” (№ 6) открывается авантюрной комедией в стихах Леонида Филатова “Возмутитель спокойствия” (по одноименному и некогда популярному роману Леонида Соловьева о Ходже Насреддине). Роман был не без достоинств. Стихи бойкие. Другой известный театральный деятель - режиссер Михаил Левитин - сочинил повесть “Чешский студент” - про русско-еврейского мальчика, которого рассорившиеся родители оставили во Франции у симпатичной еврейки, чей сын (похожий на героя) был убит фашистами. Мальчик бродит по миру печальным “очарованным странником” и время от времени встречает “чешского студента” - счастливого музыканта. Повесть невнятная, но милая. Отметим также рассказ Анатолия Наймана “Статуя командира” (1975), публикацию писем А. Ф. Лосева к первой возлюбленной и антинатовскую статью Фридриха Горенштейна “Под звездами балканскими (балканский кошмар)”.

Без малого половину "Знамени" (№ 6) занимает роман Андрея Столярова "Жаворонок". (Подборка Сергея Юрского и рассказ Семена Файбисовича "Губа" - приятный гарнир.) Название отсылает к пьесе Жана Ануя о Жанне д'Арк. Нам предлагают жизнеописание новой Девы - нашей современницы и соплеменницы, тоже Жанна, шаг за шагом (с поправкой на время и нравы) повторяющей путь французской святой. Жила себе девочка в провинциальном городке, вдруг стала слышать голоса и решила, что ей суждено спасти Россию. То есть восстановить Советский Союз. Потому как это политики хотят, чтобы государств было побольше, а народы жаждут единства. Только проснуться они, охмуренные политиками, не могут. Вот и отправилась Жанна в Москву: сперва фруктами на Павелецком вокзале поторговала, потом - к какой-то карликовой партии агитаторшей пристроилась, потом на шибко умного негодяя-политика вышла, потом организовала победу на выборах "демократическому" кандидату (курировал его кампанию все тот же умный мерзавец), потом в Симферополе такое учудила, что начальственные головы заболели и в Москве и в Киеве (снятие осады Орлеана), потом организовала мирный поход из России на Украину, предполагающий всеобщее сляние-братание. Но была убита (костер в Руане). Впрочем, братание-слияние все же произошло. Но безрезультатно: народы, потрясенные жизнью и смертью Девы, свою волю заявили, а политики опять дело замотали. Рассказано все это бесцветным, но трепетным слогом "сомневающегося" биографа (полемика с другими биографами, мистико-исторические размышления, самоирония). Слог позволяет читать "Жаворонка" двояко: всерьез и как пародию на мечты о мессии. Читать в любом случае трудно, ибо скучно. Если это шутка (автора, почитаемого сильным фантастом, или либерального журнала), то неудачная.

Есть и большая удача - статья Дмитрия Хмельницкого "Концептуализм глазами реалиста”. Позволю себе длинную цитату: "Думаю, что самый заурядный, шишкинского толка ландшафтик девятнадцатого века будет иметь ценность всегда. И не только антикварную. Человеческая природа не меняется. Добросовестность, искренность, удовольствие от работы с красками и просто от красивой вещи или пейзажа - вечно ценные художнические добродетели. Если еще и способности сверх нормы - тогда мы имеем дело не с Шишкиным, а с Ван Гогом. Уровень разный, но суть та же. Приговская банка или кабаковские тапочки на веревочках ни одним из этих достоинств не обладают. С точки зрения истории искусств. Этим она концептуалистам и опасна. Парадокс, но единственное советско-постсоветское художественное напрвление, о котором можно сказать "чистая безыдейная живопись", - это шиловский салонный натурализм. Бездарная, но живопись. Глупая, но честная. Можно понять людей, сделавших Шилову репутацию великого живописца. Для того, чтобы вывести из употребления историю искусств, напряженно трудились несколько поколений советских и антисоветских художников. Но душа просит. Подготовленная душа просит хорошее искусство. Неподготовленная - просит красивое. Дезориентированная удовлетворяется китчем".

В следующем "Знамени" (№ 7) Инна Лиснянская дебютирует как прозаик повестью "Величина и функция". Поздняя, путанная, напряженная, прячущаяся и неодолимая любовь художника (он же - "величина") и "фотографини" (она же - "функция"). Причудливая и пьянящая смесь изощренного психологизма, символики, быта, истории. Мерцание тайн. Светлая эротика. Скелеты в шкафах. Вспышки простодушного смеха. Наивность и тонкость. Те, кто любят стихи Лиснянской, безусловно прочтут взахлеб. Тех, кто еще не успел их полюбить, эта грустная и счастливая "сказка про правду" безусловно приведет к поэзии Лиснянской.

Обратим внимание на рассказы Василя Быкова, очередное заседание в "конференц-зале" ("Современное меценатство: надежды и реальность"; среди выступающих как "просящие", так и "дающие"), статью Натальи Ивановой "Константин Симонов глазами человека моего поколения" и блестящую рецензию Александра Агеева на сборник рассказов Юрия Буйды "Прусская невеста".

Поклонникам Беллы Ахмадулиной сообщаем, что ее "Новые стихи" занимают 27 журнальных страниц.

В "Новом мире" (№ 7) Валерий Попов продолжает рассказывать о том, как плохо нынче живется русскому писателю (то есть ему самому). Вялая, с потугами на юморок повесть "Чернильный ангел" почти не отличается от всех недавних опытов Попова на автобиогрфическом материале. О романе испанца Лоренсо Сильва "Слабина большевика" скажем по его окончании в № 8. Александр Солженицын продолжает публикацию "крохоток" и статей из "Литературной коллекции" (на сей раз о рассказах подзабытого Пантелеймона Романова, которые Солженицыну нравятся). Любопытны очерки Василия Розанова "Апокалиптика русской литературы" (1918; публикация В. Г. Сукача).