2000 год

Январь

17. 01

Новые журналы

В “Неприкосновенном запасе” (1999, №6) весьма богаты разделы “Антикритики” и “Эстетические отношения искусства к действительности”. В первом разделе наряду с окончанием обзора Евгения Тоддеса “НЗ в “НЗ” (начало в №5) рекомендуем статьи Абрама Рейтблата (“Уважение к науке, или О подменах”) и Сергея Иванова (“Даешь романтический бюрократизм!”). Во втором - Дмитрий Смолев (“О нашем сюрреализме”) и Сергей Сафонов (“Список Гельмана” и другие поползновения”) демонстрируют, сколь победительным, изящным и бодрящим может быть здравый смысл. В данном случае - искусствоведческий.

“Новый мир” (№12) открывается романом Ольги Славниковой “Один в зеркале”. Автор обоснованно претендовавшего на Букеровскую премию романа “Стрекоза, увеличенная до размеров собаки” (шорт-лист 1997 года; в этом году переиздан “Вагриусом”), умеет превращать обыденные истории в невероятные. Пристальный - “набоковский” - взгляд на слегка безумный мир современной России. Жесткое исследование психологии. Медленный, долго блуждающий в отступлениях, сюжет, разрешающийся случайной и словно бы судьбой подстроенной катастрофой. Пишет Славникова уверенно и красиво, но при этом ни на миг не дает забыть, чем одиночество, боль, страх, любовь отличаются от их имитаций.

Литературная коллекция Александра Солженицына пополнилась размышлениями над стихами Иосифа Бродского. Поразительный пример “невстречи” крупных художников. Солженицын читает пристрастно до въедливости и параллельно конструирует “идеального поэта”, коим должен был бы стать Бродский.

Превосходной статье Юрия Каграманова “Америка далекая и близкая” (анализ противоречий американского национального характера; тонкие замечания о близости России и заокеанской державы и проблеме "американизации") сопутствует интересная, но несколько взвинченная статья Владимира Ошерова “Тинэйджеры у власти” (о “левых” по генезису политиках поколения Клинтона).

В этом году Каграманов ведет в “НМ” рубрику “По ходу дела” - в №1 здесь помещена заметка “И победителей судят” (косовский кризис, болезненная реакция российского общества, ее причины и издержки). Вообще “небеллетристическая” часть номера очень богата: “колхозный” очерк Бориса Екимова “Десять лет спустя”; эссе Сергея Аверинцева “О духе времени и чувстве юмора”; фрагменты из записных книжек Мариэтты Чудаковой “Людская молвь и конский топ”; беседы главного редактора Андрея Василевского о прошлом, настоящем и будущем “НМ” с “классическим новомирцем” Юрием Буртиным, Мариэттой Чудаковой и обозревателем “Коммерсанта” Михаилом Новиковым.

Вновь удачно напомнил о себе Александр Кушнер. Интересны стихи Ариадны Эфрон - дочь Марины Цветаевой писала их всю жизнь, но почти никому не показывала. Не певунья и не красавица - / По-медвежьи трудится, старается,/ Напрягается тучами,/ Кручами,/ Всеми реками сонно-могучими,/ Каждым корнем и каждой жилою,/ Всей своей материнскою силою,/ Сердцевиной таежного дерева,/ Всей упругостью мускула зверева,// Чтоб из треснувшей оболочки/ Ледовитого мертвого сна,/ Появилась дрожащим комочком,/ Необсохшим цыпленком - весна .

Об элегантном романе Валерия Залотухи “Последний коммунист” должно будет поговорить по его завершении в №2 (читать явно стоит), а о “сценарных имитациях” Марины Палей “Long Distance, или Славянский акцент” лучше промолчать. Впрочем, печататься это сочинение будет аж в пяти номерах. (NB: Марина Палей в начале 90-х была одним из самых сильных прозаиков “нового призыва”.)

В “Знамени” (№1) - море разливанное стихов: Светлана Кекова (на мой взгляд, у нее лучшая подборка), Новелла Матвеева , Елена Фанайлова , Дмитрий Бобышев , Сергей Гандлевский , Юрий Кублановский. Почему-то хочется в этот ряд включить рассказы Фазиля Искандера - вполне искандеровские. Роль “несущей прозы” отведена роману Анатолия Королева “Человек-язык” (монстры, метафизика, богоборчество, много красивых слов и жестоких сцен - еще больше претензий).

“Конференц-зал” посвящен самому “Знамени” - сотрудники журнала рассказывают, “что было, что есть, что будет”. Достойны внимания статья Натальи Ивановой “Теленигдейя” и новая рубрика Forum (отклики на прежде публиковавшиеся материалы - очень важны заметки С.В. Житомирской “Стоит ли вообще заниматься наукой?” и Михаила Айзенберга “Читая мемуары”).

18.01

Увиденные и потерянные

Через неделю станут известны лауреаты премии имени Аполлона Григорьева

Два года премию имени Аполлона Григорьева (вручается совместно Академией русской современной словесности и Росбанком за лучшее литературное произведение года) бранили за то, что список ее соискателей оставался секретом. На третий год члены АРСС - сорок литературных критиков - решили таинственности поубавить. Не до конца. Теперь мы знаем, какие 20 писателей выдвинуты 35 критиками. (Права номинации лишаются выбранные жребием члены жюри, в этом году - председатель Сергей Чупринин, Алла Марченко, саратовец Сергей Боровиков, петербуржцы Михаил Золотоносов и Виктор Топоров.) Не знаем мы, во-первых, кто именно из критиков назвал того или иного автора, а во-вторых - сколько “голосов” обрели соискатели. Меж тем цифирь свидетельствует: кто-то из писателей явно получил больше одного выдвижения, а следовательно и критики иногда совпадают во вкусах.

Можно ли по списку судить о русской словесности 1999 года? В какой-то мере - да. К примеру, ветераны в минувшем году явно уступали писателям среднего и младшего поколений, и критика здесь сработала точно. Блестящее исключение - сборник Виктора Сосноры, который, похоже, весьма близок к награде. Да и вообще со стихами номинаторы обошлись толково. Все семь соискателей - поэты живые и сильные, нет и вопиющих лакун. Правда, дважды мы имеем дело не с новыми книгами (пусть и состоящими из знакомых текстов), но с “избранными сочинениями”, а это противоречит статуту премии. Но жюри, надо думать, окажется аккуратнее номинаторов.

Сложнее с прозой. В списке, конечно, представлены и бесспорно яркие, получившие мощную критическую поддержку работы (романы Дмитриева, Малецкого, Федорова, Шишкина, Бутова, что уже завоевал Букер), и книги модные (неистово раскручиваемые “стильные детективы” Акунина; психоделический коктейль Пеперштейна-Ануфриева; “великий и ужасный” Сорокин), и любопытные сочинения “тихих провинциалов” (Сахновский, впрочем, уже достаточно обласканный; Якушев). Нет, однако, нескольких сочинений, куда более значительных, чем иные из номинированных на премию. Отсутствуют “Величина и функция” Инны Лиснянской, “Один в зеркале” Ольги Славниковой, “Пиночет” Бориса Екимова, “Неприятный человек” Анатолия Наймана, “Generation “П” Виктора Пелевина, “День денег” Алексея Слаповского. Дело понятное - у каждого номинатора только один голос: вот приверженцы “Голубого сала”, “Мифогенной любви каст” и акунинских сыскных историй и оставили Пелевина за кадром, а партизаны, скажем, Дмитриева или Малецкого пожертвовали другими достойными авторами. Тут-то и становится интересно: кто же сделал ставку на откровенных аутсайдеров? Нет, если уж раскрывать тайны, то до конца. Дабы почтенные члены АРСС не только лоббировали, но и отвечали за свои слова.

Через неделю, 25 января, жюри назовет тройку лауреатов. О том, кто вслед за поэтом Иваном Ждановым (1997) и прозаиком Юрием Давыдовым (1998) получит “большую” премию (25 тысяч долларов), а кто - “малые” (оргтехнику на 2500 долларов), станет известно на Масленицу.

Соискатели премии имени Аполлона Григорьева

Борис Акунин. Особые поручения. Статский советник. М, “Захаров”.

Максим Амелин. Веселая наука, или Подлинная повесть о знаменитом Брюсе, переложенная стихами со слов нескольких очевидцев. “Новый мир”, №6; Dubia. Сборник стихов. СПб, “Инапресс”.

Марина Анашкевич. Пораженная Венера. Повесть. “Поскриптум”. №1.

Михаил Бутов. Свобода. Роман. “Новый мир”. №1-2.

Сергей Гандлевский. Конспект. Сборник стихов. СПб, “Пушкинский фонд”.

Андрей Дмитриев. Закрытая книга. Роман. “Знамя”, №4.

Светлана Кекова. Короткие письма. Сборник стихов. СПб, “Пушкинский фонд”.

Тимур Кибиров. Новые стихи. “Знамя”, №4; Нотации. Сборник стихов. СПб, “Пушкинский фонд”.

Владимир Краковский. Курьез схоластики. Повесть. “Нева”, №9-10.

Юрий Малецкий. Проза поэта. Роман-завязка? “Континент”, №99.

Павел Пепперштейн, Сергей Ануфриев. Мифогенная любовь каст. М, Ad Marginem.

Геннадий Русаков. Разговоры с богом. Цикл стихов. “Знамя”, №5, 10.

Мария Рыбакова. Анна Гром и ее призрак. Роман. “Дружба народов”, №8-9; М, “Глагол”.

Игорь Сахновский. Насущные нужды умерших. Роман. “Новый мир”, №9.

Владимир Сорокин. Голубое сало. Роман. М, Ad Marginem.

Виктор Соснора. Куда пошел? И где окно? Сборник стихов. СПб, “Пушкинский фонд”.

Евгений Федоров. Проклятие. Повесть. "Континент", №100.

Елена Шварц. Стихи и поэмы. СПб, “Инапресс”.

Михаил Шишкин. Взятие Измаила. Роман. "Знамя", №10-12.

Николай Якушев. Место, где пляшут и поют. Повесть. "Волга", №11.

19. 01

“Кому нести печаль свою?”

Сто лет назад родился Михаил Исаковский

В горьком и победном 1945 году Михаил Васильевич Исаковский написал два стихотворения. Прославились оба. Первое осталось клеймом на репутации неровного, задавленного временем, но наделенного чистым даром поэта. За второе член партии с 1918 года, сталинский лауреат и орденоносец был публично ошельмован. Первое - “Слово к товарищу Сталину”, второе - “Враги сожгли родную хату”.

Оно пришло, не ожидая зова, / Пришло само - и не сдержать его... / Позвольте ж мне сказать Вам это слово, / Простое слово сердца моего... // Тот день настал. Исполнилися сроки. / Земля опять покой свой обрела. / Спасибо Вам за подвиг Ваш высокий, / За Ваши многотрудные дела. // Спасибо Вам, что в годы испытаний / Вы помогли нам устоять в борьбе. / Мы так Вам верили, товарищ Сталин, / Как, может быть, не верили себе...

Не разберешь сразу, чего здесь больше: риторики или косноязычия. Автор запинается, забыв не только о даре - о норме. И ведь подобных стихов у Исаковского, быстро нашедшего свои интонацию, словарь, жанр, куда как много. Он мог смастерить даже эдакое: На дубу зеленом / Да над тем простором / Два сокола ясных / Вели разговоры. // А соколов этих / Люди все узнали: / Один сокол - Ленин, / Второй сокол - Сталин. Второй сокол заверяет первого, что “мы” (птицы?) “не свернем с дороги” и исполняет клятву - Сделал он счастливой / Всю страну родную (“Два сокола”, 1936).

Исаковский ли не понимал, что может, а что не может петься? После “Прощания”, где все дело не в “комсомольцах” и “гражданской войне”, а в безнадежном - Все равно, - сказал он тихо, - / Напиши куда-нибудь, после “Любушки” (Ой, напрасно ходят к ней ребята, / Ой, напрасно топчут сапоги!). “Политической орнитологией” занимался тот, кому суждены были “Катюша” и “И кто его знает...” (1938), “В прифронтовом лесу” и “Огонек” (1942), “Где ж вы, где ж вы, очи карие” (как не расслышать в якобы бахвальском “Хороша страна Болгария, / а Россия лучше всех” будущую муку возвращения покорителя “трех держав”?), “Девичья песня” (Я на свадьбу тебя приглашу, / А на большее ты не рассчитывай) и “Лучше нету того цвету” (1944), “Снова замерло все до рассвета” (1945), “Каким ты был, таким остался” (1949).

Песни эти у всех на слуху, на сердце, на памяти. Мелодии - мелодиями, но дело здесь все-таки в словах: в их мягкости и целомудренной робости, присущей любимым героям Исаковского. Счастье им не дается. Или выпадает случайно, почти в шутку: По росистой луговой, / По извилистой тропинке / Провожал меня домой / Мой знакомый с вечеринки // Возле дома он сказал, / Оглядевшись осторожно, / Я бы вас поцеловал, / Если только это можно. После отказа кокетки герой готов ретироваться, и ей приходится выручать бедолагу: Я в глаза ему смотрю: / - Раз такое положенье, / То уж ладно, говорю, - / Поцелуй... без разрешенья (1946).

Продолжение милой робости - страх перед силой. Перед государством, что якобы хранит “маленького человека”, требуя от него не только истовой благодарности, но и забвения своей боли. Стихи о солдате на могиле жены Исаковский написал “без разрешенья” - хоть и не сомневаясь в “оправданности жертв” и “мудрой руководящей роли партии”. Боль вытеснила страх - монумент рухнул.

Стоит солдат - и словно комья / Застряли в горле у него. / Сказал солдат: “Встречай, Прасковья, / Героя, мужа своего. // Готовь для гостя угощенье, / Накрой в избе широкий стол, - / Свой день, свой праздник возвращенья / К тебе я праздновать пришел...” <....> Он пил солдат, слуга народа, / И с болью в сердце говорил: / “Я шел к тебе четыре года, / Я три державы покорил...” // Хмелел солдат, слеза катилась, / Слеза несбывшихся надежд, / И на груди его светилась / Медаль за город Будапешт.

Два стихотворения 1945 несовместимы. Стихи о сожженной хате и “вине с печалью пополам” на деле стали народной песней. Самое удивительное, что “Слово к товарищу Сталину” тоже. Оно стало народной песней Юза Алешковского “Товарищ Сталин, вы большой ученый”. Это называется трагедией. Как и жизнь заласканного властью, робкого, с детства полуслепого поэта Божьей милостью.