Юрий Малецкий

С 10 сентября по 21 ноября в Аугсбурге проходит выставка “Вселенная Миро” (Miro universe).

Выставка эта, где Германия и Испания протягивают друг другу руки через всю Европу (организация ее – плод совместной работы Regio Augsburg Tourismus GmBH и барселонского Fundacio Joan Miro), заявляет о себе в проспектах и буклетах, попадающихся в самых неожиданных местах города, как “одна из самых престижных и впечатляющих художественных выставок в Германии” и “художественное событие года”.

Не хвали сам себя, подожди, пока тебя похвалят другие, - в век, когда реклама и самореклама являются главной реальностью, овладевшей массами, эта максима не то чтобы опровергнута, но как-то органично забыта и прочно списана в архив.

Но я человек старомодный; и чем больше я имел возможности ознакомиться с событием года (благо прописан постоянно в Аугсбурге, как раз по месту временной прописки выставки), тем чаще хмыкал себе в бороду и чесал в затылке.

Короче, у меня вопрос. Касательно синдрома симптомов.

Предупреждаю сразу: я не пошлый возмутитель спокойствия. Вопрос мой относится не к творчеству Хуана Миро как таковому.

Оно, как и у многих любителей мира прекрасного, вызывает у меня живейшую симпатию – по целому ряду причин. И потому, что Миро – едва ли не единственный из сюрреалистов, кто оказался действительно художником par exellence, на кого коктейль, сбитый из предшествующего дадаистского хулиганства, метода свободных ассоциаций доктора Фрейда, вытяжки из творчества детей и душевнобольных, внимания к средневековым экстремистам вроде Босха и экстремистам маньеризма вроде Арчимбольдо ets. - оказал лишь импульсивно-первичное, освобождающе-непосредственное действие, не уводя ни к стилизации, ультрарациональной игре в ультраиррациональное, к симуляции сумасшествия, удавшейся великому трюкачу Дали в мировом масштабе (простая, но эффективная придумка - использовать старый язык академической “тематической” картины, но сочинять на этом комфортно знакомом языке самые неожиданно-замысловатые сюжеты, нагружая их имитациями невероятно новых смыслов); ни к слишком серьезному, по-немецки, погружению в мир бессознательного, как у Эрнста, где наворочено так много интересного, а нет,может быть, разве лишь пресловутого “чуть-чуть”; ни к чисто литературному остроумию Магритта, ни ... ни...

Миро чаще всего декоративно красив и радует глаз; и он всегда сохраняет по-испански поляризованное чувство юмора, то жизнерадостного, то черного. И наконец, он артистичен, и у него всегда при себе – жест. Если человек имеет отчетливый жест, кому-то этот жест всегда кажется вычурным, а кому-то импонирует, составляя в его глазах едва ли не главное обаяние носителя жеста.

В отношении Хуана Миро я отношусь к последним.

Мне нравится, что его сюр беспредметен,.внелитературен (имея в виду фабульность прозаического сочинения на манер Дали) - я не верю в литературность снов и галлюцинаций; даже однообразие, самая длительность на протяжении десятилетий однообразно применяемых им знаков, странных надписей (“блаженное бессмысленное слово”) , цветовой, орнаментальной, сексуальной символики, все его жучки и червячки, сиречь сперматозоиды и яйцеклетки, сиречь арлекины и коломбины - говорит мне о неспекулятивной, невротически-навязчивой честности его искусства, чудом искусства же превращенной в легкую музыку-поэзию-живопись.

Словом, когда к концу века безапеляционно выяснилось, что творчество Миро – в сознании широких кругов прогрессивной общественности – перешагнуло уровень, отделяющий даже культовые фигуры “парижской школы” или русского авангарда, уровень просто великих живописцев – но и только живописцев, и уровень великих искателей – но и только искателей, и спокойно заняло место на верхней прощадке, среди “старших богов” искусства ХХ века, рядом с Матиссом, Пикассо, Кандинским, Клее, - словом, когда Миро достиг статуса небожителя, не знаю как кто, а я испытал чувство удовлетворения.

Во-первых, справедливо, по заслугам – этот художник оказался не просто из тех, кому повезло сказать некое “первое слово” (часто бывает так, что лет через двести-триста, а то и двадцать-тридцать после того, как слова сказаны, прошло-первые слова становятся так же скучны, как и прошло-вторые-третьи), а из тех, кто действительно не мытьем так катаньем создал свой живой и населенный универсум. Вселенную Миро.

Во-вторых (что приятно в наш эксгибиционистский век, когда репутации так часто делаются с помощью скандала и скандалами же подпитываются), - по заслугам чисто художническим, “за искусство”, а не за интересно (для любопытствующей публики) прожитую жизнь: на протяжении своей очень долгой жизни (1893 –1983) Миро, кажется, имел только одну жену, Пилар, с 1929 года и до самой смерти; кажется (будучи сюрреалистом!), не позволял себе никаких радикальных заявлений, а тем более экстравагантных действий – и вообще, кажется, его жизненный путь был далек как от вчерашней богемности, так и от сегодняшнего само-имиджмейкерства.

Говорю “кажется” потому, что н а в е р н я к а о жизни Миро знаю мало, и отнюдь не только из лености и нелюбопытства, а потому что он сам, увенчанный всеми возможными премиями, титулами, степенями, участвовавший в десятках выставок, персональных, коллективных, ретроспективных, тем не менее (загадочная каталонская душа! и совсем противоположно, о б р а т н о загадочная по отношению к другой загадочной каталонской душе - Дали) столь ценил средневековое представление об анонимности художника, что постарался, не программно, а самой малозаметностью своего спокойного, сугубо частного существования, чтобы жизнью его, в отличие от жизни Дали, Модильяни или Пикассо, интересовались как можно меньше.

Теперь. Что до самой выставки – она как таковая тоже вопросов не вызывает. Точнее, вызывает – например, почему на ней представлен исключительно поздний Миро, с конца 60-х по 83-й? – но тут же дает вполне удовлетворительный ответ. Во-первых, чем богаты, тем и рады – выставка, повторюсь, из фонда-музея Миро, созданного (открытого) в Барселоне лишь в 1975 году и располагающего поэтому в основном работами позднего периода. Во-вторых, эта-то специфика выставки и составляет – для меня, во всяком случае – ее особый интерес.

Загипнотизированный солнечной стороной искусства Миро, я отказывался верить, что творчество великого каталонца, как ему и положено, имеет и лунную (да еще и обратную, темную лунную) сторону. Так, кое-какие нотки мрачного беспокойства, агрессии, - но у кого их нет? в целом же безусловно преобладает пресловутое жизнеутверждающее начало... Симптоматично хотя бы то, что из двух керамических мозаик Миро у здания Юнеско “Стена солнца” имеет ровно вдвое большую длину, чем “Стена луны” (15 м против 7,5 ).

И вот, поди ж ты - картины Миро последнего пятнадцатилетия его жизни и творчества сплошь свидетельствуют об обратном.

К свидетельству этому надлежит отнестись серьезно. Потому что именно в поздних работах, по признанию самого художника, он приблизился к своему идеалу произведения как художественного в ы - с к а з ы в а н и я, где максимум интенсивности достигается за счет минимума выразительных средств. И высказывание это вполне последовательно и непротиворечиво.

Полный отказ от каллиграфии, избыточности арабесковых фантазий. Почти маниакальная сосредоточенность – на двух-трех темах (женщина, птица, звезда, ночь – то порознь, то вместе что-то или кто-то из этого ряда), решаемых при помощи гуашево простых (хотя вещи писаны маслом и акрилом) пятен красного, зеленого, синего и желтого с массивным употреблением черного и массивными же пятнами пустого белого грунта. Каждому из этих шести цветов придается строго символическое значение.

Комбинация их, как и простая (по сравнению с Миро 20-30-40-х ) комбинация резких, широких и грубых линий или обрывков линий, лишена какой бы то ни было красоты – и в кавычках и без. Это редуцированная живопись, которая, по моему мнению, вообще не может н р а в и т ь с я . Но - производит впечатление.

Одно из таких впечат-лений на меня однажды и навсегда произвели слова Ходасевича: “Вдруг с отвращеньем узнаю отрубленную, неживую, ночную голову свою”.

Живописно-графический текст Миро впечатывается в душу порой не с меньщей малоприятной силой.

Ночная голова. Dark side of the moon. Беспокойство, тревога, агрессия бесцельная или нацеленная. Предикаты ночи - времени доктора Хайда. Женщина (извечный – Испания - агрессор, хищник), птица (не голубь мира Пикассо, а птица Хичкока, практически одновременно с Миро разыгравшего тему агрессивности в при помощи тех же “персонажей”), звезда, мрачное молчание которой (которых) пугало еше Паскаля и отвращало от себя Мандельштама, - понятийный синонимический ряд, описывающий ночь, и он же поэтический метафорический ряд для ее выражения, и он же живописно-графический ряд сигналов, знаковой связи между темной, ночной стороной души художника – и темной стороной моей, зрительской (зрящей и зреющей) души.

Время обнажения потусторонних свойств вещей. Слова, сказанные Миро в 39-м году: “Если мы не будем стремиться к видению и выражению религиозной сущности, магических свойств вещей, мы своей деятельностью будем лишь способствовать умножению источников оглупления, и без того предлагающихся людям в изобилии”, - могли тогда, на фоне безудержной игровой, “несерьезной” стихии “Карнавала арлекинов”, “Материнства”, “Каталонского пейзажа”, показаться одним из многих малоответственных высказываний сюрреалистов (важно ведь не только ч т о говорится, но и к т о говорит; между словами св.Иоанна Богослова: “Бог есть любовь” и словами Джона Леннона: “Все, что нужно, это любовь”, - разница, большая, чем между Парижем - и Парижем, штат Техас).

Тридцать лет спустя стало ясно, что игра Миро, его “магический сюрреализм” – не игра в “бутылочку”, а игра оркестра. Оказалось, она была серьезна и тогда, когда забавляла от всей души – серьезна на дне этой души. Перестав забавлять, – в возрасте от семидесяти пяти и ниже не до забав, - она сохранила юмор. Черный (буквально, по количеству черного цвета) и мрачный юмор п о л н о го с е р ь е з а (то есть серьеза, включающего в себя в с е – следовательно, и свою противоположность, смех). Глядя на постоянно одни и те же, лишь комбинаторно различные быстрые, грубые, словно вырубленные линии и лаконичные пятна, понимаешь, что перед тобой скоропись (вдруг завтра умирать?) и тайнопись. Некое обращение на своем, собственном языке, некое не автоматическое, но руническое письмо собственного изготовления. Что-то среднее между молитвой и посланием. Или молитвой и магическим актом.

Магия, довлеющая себе, есть ложь – попытка и с п о л ь з о в а т ь Божью силу в своих интересах. Но без “магического элемента”, без самого признания той силы, которой маг горделиво намеревается овладеть, а молящийся смиренно п р о с и т н и с п о с л а т ь, вообще не может быть молитвы, если молитва не есть только разговор с Богом, но еще и прошение – прошение всегда ведь о достижении каких-то целей (будь то спасение или кусок насущного хлеба). Не может быть и с т и н н о й в е р ы без самого чувства, интуиции потустороннего вообще. Поэтому психоделический “колдун” (“вуду чайлд”) Хендрикс, алкоголический “шаман” Мориссон, “ночной маг” Миро интересны мне, с каких бы (пусть с самых православных позиций) я ни отнесся к их искусству, часто живее и насущнее, чем сколь угодно первоклассные мастера, рассказывающие о жизни, живописующие жизнь, поющие о земной жизни – и только. Это ч е с т н ы й д у х о в н ы й опыт, полноценное духовное переживание - то, что Хендрикс называл experience (полноценное хотя бы уже потому,что Хендрикс, как и Мориссон, и заплатил за него полной ценой – земной жизнью), и себестоимость его поэтому высока. Это переживание з а б л у ж д е н и я к а к и с т и н ы ; но и внутри заблуждения, и в самом переживании его – немало от истины. Иначе бы оно не бередило душу, догадывающуюся о втором плане вещей, не царапало бы сознание, з н а ю щ е е об этом втором плане.

Словом, интересная выставка, что говорить. Для всех искренних любителей творчества Миро.

Вот тут-то и вопрос.

Сколько их, искренних, н а с т о я щ и х любителей именно Миро? Ведь, в сущности, выставка только им, „погруженным“ и „ посвященным“, и адресована, только для них, прошедших со своим любимцем весь его предшествующий путь – и именно потому вдруг с крайним интересом наткнувшихся на удивительные повороты и вещи д л я н и х неожиданные, - и предназначена. Для всех остальных – только его ранние, „красивые“ работы, отлично „держащие“ стену, приятные во всех отношениях, могущие быть „освоены“ без усилий за 5 секунд.

Я уже сказал и повторю еще раз, что ничего красивого и завораживающего

с а м о г о п о с е б е на выставке нет. Добавлю еще, что и количественно она не слишком велика. А проще сказать, для человека, не занимающегося искусством ХХ века (специально или любительски, но серьезно, внимательно), это несколько не очень больших залов, стены которых увешаны похожими друг на друга беспредметными картинками, при этом совсем не красивыми и тонкими декоративно, как поздний Кандинский и тот же ранний Миро, а грубыми и чумазыми. То есть самой настоящей мазней. Для человека же „продвинутого“, понимающего, с чем он имеет дело, это отнюдь не „вселенная Миро“, а только неожиданная, интересная, но не самая большая ч а с т ь этой вселенной. „Стена луны“ без сопутствующей, вдвое большей „Стены солнца“.

Вот я и спрашиваю: почему небольшая, хотя и качественная, выставка, адресованная специалистам, знатокам, эрудитам, серьезным п о н и м а т е л я м современной живописи и, несомненно, очень интересная для них, но и только для них – снова и снова, тут нет ни одной уступки вкусу широкой публики, выученной сегодня на Миро и Клее только одному: получать быстрое удовольствие оптическогого комфорта, удовольствие от декоративной „красоты красок“ – почему э т о становится событием всеевропейского размаха?

По крайней мере замышляется и подается именно так. Тут тебе и – „одна из самых престижных и впечатляющих выставок Германии“. Тут тебе и реклама на всех трамвайных остановках города. И главное – тут тебе целая сеть мероприятий (буквально – „Veranstaltungen“), сотканная устроителями вокруг скромного (по размерам) своего детища и призванная опутать весь город.

Я насчитал по программке шестьдесят (60) мероприятий...Помилосердствуйте!

Среди них чего-чего только нет. От ученого „Введения в универсум Миро“ в 2-х частях до выставки „Дети переживают Миро“, от лотереи в книжном магазине „ Выигрываем с Миро“ до курсов испанского языка, недели испанской кухни в разных кафе и ресторанах и даже „винного семинара“ в гольф-клубе с дегустацией испанских вин и показом фламенко. Есть тут и театрализованное представление „Миро ночью“, длящееся четыре часа (с 20-и до 24-х), с „ живой музыкой, докладами и угощением“!

Мероприятия эти начинаются, что интересно, за две недели д о о т к р ы т и я выставки, и продолжаются во все время ее работы. То есть просто призваны поставить весь город при помощи петушиного слова „Миро“ на уши.

Поистине, если бы кто-то где-нибудь там в Питтсбурге или Днепродзержинске (тоскующий в своей прозаической глуши, как когда-то в 16 лет в рабочем квартале Куйбышева я бредил поэтическим Парижем) прознал о нашей выставке и навороченном вокруг нее, он решил бы, что нашлось, наконец, место под солнцем, – далекий и прекрасный город Аугсбург, - где все поголовно живут и дышат искусством. От чего к тому же всегда выигрывают – вместе с Миро.

Между тем, смею уверить, это не совсем так. Жизнь как шла тут спокойно, по-нашенски по-швабски, так и идет. Люди по-прежнему много работают, начиная порой в 6.30 утра, как мой шеф на Северном кладбище (моя работа здесь начинается позднее - в 7), и по-прежнему пьют после работы свое пшенично-дрожжевое пиво. Кто занимался искусством – те им и занимаются. Работа такая. Кто занимался другим делом – занимается другим делом по-прежнему.

Зайдешь ли из интереса на саму выставку – там два десятка человек. Спокойно смотрят фильм о Миро и оглядывают малоприятные картины и десяток-полтора несколько более приятных, иногда полупонятных и смешных цветных скусльптур. Заглянешь ли на выставку „Дети переживают Миро“ – там и того не наберется; то есть дети-то переживают, а вот взрослые – не знаю, особенно некого спрашивать... В книжной лотерее „Выигрываем с Миро“ тоже не наблюдается наплыва играющих. Другое дело – „винный семинар“ в гольфклубе, там, вероятно, много участников. Судя по тому, что китайских, греческих, итальянских ресторанов в Аугсбурге пруд пруди и они не пустуют, аугсбуржцы живо интересуются кулинарией и напитками разных стран мира, и смело можно предположить, что винный семинар под эгидой Миро пройдет ничуть не менее оживленно, чем прошла бы конференция по кухне Прованса, посвященная Сезанну, или чтения „Тоскана - земля кьянти“, приуроченные к юбилею Боттичели.

Что-то странное носится в здешнем воздухе. Что-то похожее при всем европейском классе, если принюхаться, на... Похожее... на когдатошние советские „недели“ и „декады“ того-сего, чего уж и не упомнишь теперь, но со всеми полагающимися „феранштальтунгами“. Или на что-то сегодняшнеее – скажем, на рекламную кампанию выборов Миро в президенты вселенной.

Какое-то слово припоминается... Такое вчера еще знакомое до боли, а сегодня забытое, куда-то ушедшее... Так и вертится на языке... Вспомнил. Очковтирательство.

Мы говорим „реклама“, „имиджмэйкерство“, „пиар“ – а в подоплеке чаще всего оно, старое доброе очковтирательство.

Современный мир стоит, конечно, не только на очковтирательстве. Но чем далее, тем более строит себя на песке. Однако так по видимости, до поры, крепко строит, что убеждать его в обратном – артель „напрасный труд“. Остается молчать – все равно не услышит. Но себе-то я уж могу отдать отчет, перед собой-то чего скрываться и таить.

А начнешь отдавать отчет, то и по-другому можно понять. Можно описать ситуацию и как вполне искреннюю и серьезную. При помощи еще более старых слов, чем „очковтирательство“. Слов из лексикона начала века. Тогда ведь умные люди, вроде Скрябина или Чекрыгина, и многих еще славных, чем грезили? „ Внехрамовой литургией“ как синтезом искусств и самой жизни.

Так вот, что в начале века в России, то и в конце тысячелетия на Западе. Все есть для всех - и возможность слетать куда угодно со скоростью звука, и компакт-диски, и видео, и телефон, и все что хочешь, чтобы наполнить жизнь так, как на 1913 год и не снилось, и это при такой социальной защищенности, что о куске хлеба, литре вина и „сапогах без заплат“ вообще заботиться не надо, ну, словом, чистая фантастика, сказка стала былью, по крайней мере, в одном отдельно взятом секторе земного шара... а вот хоть ты что - чего-то главного не хватает совсем как когда ничего этого не было. Какого-то мистического элемента – и такого, чтобы он объединил людей, придав ощутимый общий смысл их общей жизни.

И этот элемент упрямо ищут и пытаются найти по-прежнему – в искусстве. Уже ясно, что и Бог не „умер“, и Церковь не мертва (в Баварии же и Швабии этого и доказывать не надо было, все многочисленные храмы здесь по воскресеньям и праздникам по-прежнему полны, консервативные жители здешних мест чихать хотели на своих же в некотором роде, немецкоязычных - Ницше, Маркса и Фрейда). А все р,

авно, как сто лет назад, высшее, объединяющее ищется – в искусстве.

А оно там по-прежнему не обретается. Точнее, высшее в искусстве безусловно содержится, только по благодати. По доверенности. А вот объединяющее...

Парадоксально, что Церковь, по определению мысляшая себя как объединяющее, соборное начало, как организм – и таковым и являющаяся уже 2000 лет. в ХХ веке остро почувствовала недостаточность такого положения вещей, необходимость пройти через горнило персонализма, через сугубо личностное переживание общего – чтобы обращаться не только к простецу, но и сколь угодно вольно мыслящему и тонко чувствующему человеку. Обращаться не к л ю б о м у, но к к а ж д о м у. Тогда как на искусство, столь долго боровшееся именно за то, чтобы индивидуализироваться, отколоться, быть делом „моего собственного вкуса“, „моего взгляда на мир“, „моего понимания реальности и истины“ – и именно в этом качестве и быть признанным, - на искусство, так много сделавшее для победы „благородного индивидуализма“ (Бродский), именно в ХХ веке, веке наибольших побед искусства как сугубо ч а с т н о г о дела, упрямо возлагается миссия объединения в стремлении к некоему ценностно-смысловому абсолюту.

Утопия.

Пусть Кандинский говорит, что искусство – это Служение. Пусть Миро – магичен. Все это может быть правдой – их частной правдой и тех, для кого они служителями и магами являются. Но человек не обязан рождаться искусствоведом и чаще всего таковым не рождается. В том же смысле, о котором я говорю: чтобы быть не искусство-ведаюшим, но искусство-ведомым к источнику света (искусство – лишь проводник этой электроэнергии, но не ее источник), - и подавно.

И это правильно. Человеку дана возможность стать человеком Божьим, питаясь не только истинами Церкви, но и литературой, живописью, музыкой, в процессе освоения и „разбора“ всего этого богатства расширяя объем своей души и возвышая ее строй. Но человеку должна быть предоставлена и возможность стать человеком Божьим, вовсе не во всем – например, в живописи, оперной музыке или киноискусстве – разбираясь. И такая возможность ему тоже дана. Апостол Петр скорее всего не разбирался в искусстве.

То и другое – хорошо. Не надо только путать то и другое. Добившись того, чтобы ни философия, ни искусство не были слугами богословия, не надо, в свою очередь, обожествлять искусство и призывать – в масштабе целого города - становиться служителями служителей культа. Я понимаю, в проект вложены усилия и деньги. Проведена большая работа. Организована хорошая выставка. Так ради чего старались?Все понятно – акция, престиж, очки. Но все равно – не надо.

А то вот что из этого получается - и вот что от этого только и останется в умах и сердцах.

Двенадцатилетний сын меня спрашивает. что это за выставка такая, о которой трубят рекламные листки на всех трамвайных остановках, и кто такой Миро. Получает некоторую доступную информацию. После этого встречает на остановке приятеля из Днепропетровска. Тот указывает на афишу и говорит:

- Не знаешь, чё это?

Мой важно отвечает:

- Не чё, а кто. Хуан Миро. Ты чё, блин, Миро не знаешь?

Тот, натурально:

- Почему это – не знаю? Знаю!

- И чё ты о нем думаешь?

- Как чё?.. Миро, одним словом. Мировой художник, блин!

 

 

Ю. Малецкий, Аугсбург

 

Р.S. На следующий день после написания статьи я получил подтверждение части выводов, в ней сделанных, и опровержение другой их части. Моя знакомая, тоже бывшая москвич- ка, доктор биологических наук, женщина образованная, знающая немецкий,французский, понимающая толк в литературе и классической музыке, позвонила мне: „Слушай, я вчера выбралась, наконец, на выставку Миро. Стыдно сказать, но я ничего не поняла. Грубая мазня какая-то – ни уму ни сердцу. Ты меня извини, но скажи, только честно – тебе это нравится?“ Второе же – она сообщила, что народу на выставке было довольно много. Не двадцать человек, как три недели тому при мне, и даже не пятьдесят. О ч е р е д ь стояла. Все-таки реклама, помноженная на терпение и время, - могучий двигатель культуры. Еще есть время – до конца выставки осталась целая неделя. Судя по накату событий, через пять-шесть дней вполне может статься, что Миро и впрямь станет всеобщей точкой притяжения аугсбургской ойкумены. Это почти 300 000 человек, между прочим. В таком случае прошу покорнейше простить – ошибка вышла. Недооценил силу искусства.