Юрий Малецкий

Владея немецким еще меньше, чем собой, не могу передать буквально, что она мне сказала; но смысл сказанного чиновницей Аугсбургского собеса, что сидит на буквах “Lo-Me” (по мою, значит, душу), доношу в точности. “Мы дали Вам полгодика погулять. Потом Вы полгода посещали языковые курсы. Теперь это делает жена. Тут уж мы ничего не можем сделать: ваше право гарантировано законом. Но через пару месяцев, когда и она отпосещает, тогда, дорогой господин, законное право на халяву у Вас кончится.И уж тогда мы постараемся,чтобы Вас проняло до пупа: Arbeit macht frei. Особенно хорошо Вы это поймете, ухаживая за общественным кладбищем или клея коробки на фабрике в Леххаузене”.

Для справки: мне 45. Сознательную половину этих лет я потратил на то, чтобы создавать тленные изделия из слов, которые, однако, создаются только при тех же условиях, что и самые что ни на есть нетленные, именно же: человек должен забыть однажды и навсегда, что такое 8-ичасовой рабочий день. То есть выбрать нездоровый труд, а как следствие - и нездоровый отдых. Как правило, это ведет к тому, что к 45 годам здоровьем такой человек похвастаться не может. Я не стал исключением из правила.

Ясно, что, обозревая перспективу социальной работы по-немецки уже совсем вблизи, я приуныл. Ну, что остается добавить? Что красное вино в литровых картонных пакетах в странах европейского союза доступно любому нищему и необременительно для бюджета его семьи. Для нее обременительно состояние главы семьи, выдувающего сегодня один такой пакет, завтра другой, а послезавтра - тот и другой вместе…

И вдруг в один из таких запакетированных моментов бытия у меня зазвонил телефон. Зазвонил и говорит.

• Я, - говорит, - Джон Кроуфут. Работник английского посольства в Москве и секретарь Российского Букеровского комитета. - Вчера был оглашен шорт-список 97 года. Поздравляем Вас с тем, что Вы вошли в финал.

Надо же,думаю. Мечты юности сбываются в старости. Или, как писал кто-то из нашенских рок-бардов - когда доживешь до седин - покажут и “Пёрпл”, и “Цепеллин”.

• Спасибо, - говорю.
• Вам спасибо. И мы желали бы видеть Вас как одного из шести финалистов и реального претендента на звание лауреата премии Букера 27 ноября на праздничном обеде, в конце которого, по традиции, будет объявлено имя победителя.
• Рад бы, - говорю, - но мое финансовое положение , честно говоря…Словом, 350 долларов на самолет для нас сейчас - непозволительная роскошь. Тем более, что лауреатом я не стану. Лауреатами вообще не становятся, ими рождаются.
• Ха-ха…Думаю, это поправимо. Я имею в виду дорожные расходы. Обычно мы оплачиваем дорогу финалистам-немосквичам. Не обещаю, но надеюсь, что и Ваши дорожные расходы будут устроителям по плечу. Я все выясню и через пару дней позвоню.

* * *

• Я все выяснил. В этом году организацией торжества занимается Ансделл Групп. Вы привезете им документы, подтверждающие Ваши транспортные расходы, и они Вам их оплатят. Так что летите спокойно. Вот Вам телефон и адрес.
• Спасибо сердечное.
• Не за что. Да. Вы приглашаетесь, разумеется, с женой…
• Вы и ей дорогу оплатите?
• Нет, к сожалению. Но приглашение остается в силе. Кроме того,можете пригласить трех знакомых. Так сказать, болельщиков.

* * *

- А? Каково? Говорил я тебе – будет и на нашей улице праздник.

- Конечно, тысяча баксов – это что-то. Наконец купишь компьютер.

- Только тысяча баксов?

- А что же еще?

- Признание. Интерес к моей скромной фигуре.

- А зачем он тебе? Ты еще тщеславен в свои 45?

- При чем тут тщеславие? Я пережил свои желанья. Ты разве не понимаешь, что имя – это деньги? Возможно, теперь мне кто-то из мира чистогана предложит что-то денежное. Может,даже на ТВ. Мы сможем жить дома и быть людьми. Представляешь, сытыми-и-людьми?

- Ты перевозбудился.

- Возможны переводы.

- И выпил лишнего.

- Почему ты в меня не веришь? Х –а же пригласили на ТВ, стоило ему попасть в пульку, а У-а и Z-а перевели по крайней мере на немецкий.

- Все бывает. Но ты многого не жди. Пообедаешь как человек, получишь свою тыщу – и genug. Мог бы и меня взять – я тоже виновница торжества. Дожить с тобой до чего-нибудь приятного – это надо иметь терпение. Тем более у меня есть вечернее платье…

- В чем дело? Поехали.

- На радостях ты забыл про ребенка. К стоимости моего билета надо прибавить еще его полбилета – итого 600 $. Писатели,понимаешь... А ведь вроде людей. Да и что на вашем Букере делать? Пообедать в вечернем платье, конечно, приятно, но не за такую же цену. Лети уж. Не забудь сказать моей маме, чтобы она погладила тебе брюки.И возьми у кого-нибудь галстук, и уж как-нибудь постарайся, чтобы он хоть чуть-чуть попадал в тон пиджаку.

* * *

Я был в Москве в августе.Летом лужковская Москва (в центре,natьrlich,Текстили-Кузьминки придется еще десяток-два лет оставить в несовершенном и плохо совершающемся виде) кажется почти европейским городом – обшарпанным, но и шикарным,а главное, – прав Алданов,в градостроении размах важнее вкуса, - главное, в навороченные один на другой посменными московскими владыками градостроительные слои десятимиллионного страшила вошло, въехало, наконец, основное формообразующее средство вечернего города 20 века – подсветка каменных выступов и впадин, преобразующая сомнительную архитектуру во впечатляющую скульптуру.Захотелось эмигрировать сюда, домой, быть как дома – дома, гордиться собой как жителем этого города, столицы какой-никакой России, а не некой баварской Швабии.

Спустя всего три месяца картина изменилась.Зима отбросила Москву в грязный сугроб,. замотала ее в чумазо-теплый оренбургский платок торговки сигаретами и еще невесть какой дрянью на любом перекрестке. Ее огни размазались и потекли в оттепельных лужах. Тонуть в них, глотая

плохо выпеченный склизкий серый воздух,не хотелось. Ностальгически вспомнился уютный Аугсбург, столица какой-никакой, а баварской Швабии, где через неделю жизни, питания и дыхания у гостившей как-то тещи прошло астматическое удушье – в полукилометре от бывшего завода Мессершмита, ныне “Даймлер-Бенц Аэрокрафт”.

• В Германии я впервые почувствовал себя Пешеходом-и-Человеком, - заметил я, оторопело с отвычки глядя, как везший меня из Шереметьева приятель мчит себе и мчит, не беря в расчет законно желающих перебежать по “зебре” улицу.
• Ну, а я чувствую себя Человеком-и-Автомобилистом,- невозмутимо ответил он.
• А нельзя,чтобы те и другие чувствовали себя людьми одновременно?
• Старик, это тот случай, когда если не мы их, то они – нас, - так же терпеливо ответил он. - Если я только остановлюсь и пропущу их, то они не остановятся уже никогда. Они пойдут гуськом нон-стоп,как африканские муравьи. К тому же у меня сзади заградбаты в лице моих товарищей по мотору. Как думаешь,что они со мной сделают?

* * *

• Нет,наши люди занимаются только приглашениями и организацией обеда, а за деньгами обращайтесь непосредственно в Смирнофф.В этом году премию спонсирует фонд памяти П.А.Смирнова.
• Хлебное вино №21?
• Оно самое.
• Но Петр Арсеньевич и так оставил по себе неплохую память. Чего ради с этой же целью учреждать еще фонд?
• Вот так всегда. Как русский, так вечно задается какими-то вопросами во вред самому себе. Не было бы их – кто бы Вам поездку оплатил? А Вы – нет, чтобы тихо-мирно денежки взять, да и ладушки... Я сейчас им позвоню о Вас. Кстати, нам надо уточнить о Вас сведения для прессы и праздничного буклета. Там о вас всех вкратце…О Вас мы знаем только, что Вы – из Саратова.
• Помилуйте, сколько ж можно?
• Простите?
• Да нет, это Вы простите, но сколько ж можно? Я родился в Самаре, и всю жизнь – одно и то же. Пока Самара еще была Куйбышевом, любителю абсурда вроде меня еще можно было если не понять, то оценить фразу: “Куйбышев – это бывший Саратов?” Но когда Самара опять стала Самарой, а меня все равно везде и всюду кличут саратовцем, я уж и не знаю,учил у нас кто-нибудь историю с географией или нет…Ведь разница между Саратовом и Самарой не меньше,чем между Павлом Власовым и генералом Власовым – если, опять же, это еще кому-то что-то…
• Хорошо-хорошо.Текст будет исправлен. Благодарю за ценное уточнение.
• Служу смычке российской литературы с британской пищевой промышленностью!
• Вот интересно, Вы, получается, человек с чувством юмора, а в повести Вашей смешного мало. Почему?
• На последние и окончательные вопросы Будда отвечал благородным молчанием.
• Ну-ну. Вот приглашения на Вас, жену…
• Простите, моя жена не могла приехать. Могу я вместо нее пригласить маму?
• Можете…и трех Ваших друзей. Пусть впишут в пригласительный свое имя.

* * *

• “Смирнофф” найти очень просто.Прямо за бывшим Моссоветом – второе здание московской Думы, которое они только что себе отгрохали. Такое шикарное, из стекла и бетона, но с русской башенкой. А за ним сразу калитка и старый московский домик-развалюха. В нем справа флигелек с козырьком, а там сразу наверх и тут мы сидим и Вас ждем. Да, там внизу охрана. А Вы ей скажите,что Вы – знаменитый человек и идете в “Смирнофф”.
• Прямо так сказать: “Я – знаменитый человек и…”?
• Да, прямо так и скажите. А чего стесняться? Это же правда.

…………………………………………………………………………………….

• Здравствуйте. Лена. Очень приятно. Мы наследники Смирнова Ф.Ф. Который американский Смирнов, а не здешний Борис Смирнов. Сейчас делаем здесь шампанское “Старые традиции” на заводе “Корнет”. Называется - по технологии самого Петра Арсентьича, но это, сами понимаете, кто сейчас скажет... Но шампанское дорогое. Сейчас Вам подарим. Вы какое любите, наверное, брют? Ваши все любят брют.
• Да я, честно говоря…Как мне сказал один в Париже, любое шампанское хорошо, начиная от 250 франков за бутылку. Но в этом деле каждый сам себе знаток.
• Вот именно. Мы Вам подарим брют. Культурный вариант. Документы давайте. В смысле билеты. Деньги получите в бухгалтерии завтра вечером. А Вы нам свою книжку не надпишете?
• С удовольствием.
• Мы вас всех прочли. Ваша нам больше понравилась, чем где у людей перья куриные вырастают. Фантастика такая. Но я Вам по-простому скажу: все хорошо на своем месте. Это у латинос всякие куры и бойцовые петухи. А у нас фантастика другая. Вот у Вас вещь жизненная, я очень переживала.

Честно говоря, я никак не ожидал, что моя не нарочно, поневоле мудреная вешь вызовет у Лены или другой Лены непосредственное переживание.Я, правда, писал там именно о том, что только и вызывает переживания женщин: о любви и о нелюбви. Но я изо всех сил хотел написать в с е , что об этом знал, и,поставив себе трудную задачу, пришел к трудному же ее решению, трудному, как казалось, не только для меня, но и для читателя. По-другому не получилось, и я был напряженно готов к упрекам, что не уважаю читателя, честно полагая, что я как раз слишком его уважаю, чтобы упрощать ему задачу. Поэтому слова простого русского читателя Лены меня приятно удивили возможностью снять линию обороны и расслабиться.

- А как же Вы живете в Германии? Ой,можете не говорить, я и так знаю. Чего там русскому писателю делать, правда?

• Правда.
• А чего тогда там живете?
• Да ради жизни на земле.
• Понятно, - грустно сказала она и замолчала. Она была женщина русская, жалостливая. Но не хотела унижать человека жалостью. Тем более знаменитого человека, который только что надписал ей свою толстую книгу.

* * *

По такому случаю из Самары приехала моя мать. По такому случаю из Самары приехал мой старый друг, который привез мне пять галстуков,выбрал один в тон моему пиджаку и классно повязал его современным узлом. Кроме того, моя книга, полтора года лежавшая у энтузиаста-издателя (разговор образца 95 года: “Вы – гений. Я хочу издать Вас всего. Правда, я ничего Вам не заплачу. Но и Вы мне ничего не заплатите, а это уже много”. – и последнее было чистой правдой) в типографии без движения – не находилось денег, вдруг пришла в движение, издалась и грела: мне - душу, а своими десятью пачками (подарок или гонорар, это как считать) – тещин пол в коридоре. Деньги вдруг нашлись, но я не хочу ставить под сомнение несомненный факт: на свете разные бывают совпаденья. А когда бы и не так, что предосудительного в самом факторе очень своевременной книжки? За это время я узнал также от некоторых сведущих в литературном процессе людей, что я повышен в писательском статусе, что сегодня же, в крайнем случае завтра, меня раскроет группа международных переводчиков и других литературных агентов, и что я могу теперь смело открывать “двери ногой”; какие именно двери и что за радость открывать их именно ногой, я так и не доискался.

Назавтра,27 ноября, предстоял торжественный обед и вручение Букеровской премии. Это должно было состояться в помещении Малого Манежа в Георгиевском переулке.

* * *

Чертог сиял. Директор Малого Манежа Николай Николаевич Шмидт, под чьим началом я проработал в “большом” Манеже 13 лет, некогда говоривший о себе, что он старый солдат партии, мать же его была старой подпольщицей и выпускала с Лениным “Искру”, а позже – что дед его был крупный помещик, но, увы, проиграл 12 поместий в карты, Николай Николаевич Шмидт, помнивший еще хрущевское выступление в Манеже, но и в восемьдесят без малого не потонувший в изменчивых водах российской культурной политики, а лишь отправленный с капитанского мостика линкора командовать канонеркой, ныне встречал гостей уже не на фоне орясин Оссовского и Коржева,а на фоне орясин выставляемого здесь – какие времена! - Георга Базелица. По прихотливой иронии судьбы торжественное вручение русской национальной премии на солидные английские деньги имело самый неподходящий задник в лице непричесанного немецкого “нового дикого”. Неподходящий, говорю я, и вы бы сказали то же, глядя на хрустальные люстры, столы на 300 именных кувертов и суетящихся официантов в белых кителях с эполетами.

• Здравствуйте, Николай Николаевич,- сказал я. – Смешно молвить, но сегодня я здесь не в качестве Вашего подчиненного, младшего научного сотрудника, а в качестве вроде бы одного из главных действующих лиц.
• Да-да, деточка, - ласково улыбнулся он. – Все меняется.
• Кроме Вас. Есть истинные ценности.

Он улыбнулся еще ласковее и дал мне свою визитную карточку. Я так теперь никогда и не узнаю, он-то меня узнал иль нет.

А там уже вовсю шел московский бомонд,оставляя следы вековой московской грязи на белых плитках новых русских полов. Этот захватывающий прием перемены декораций, этот поразительный контраст совершенно медвежьего экстерьера, грязюки, отсылающей куда-то к немощеной Москве времен земщины и опричнины, и интерьера, вполне современному великолепию которого позавидовал бы – и уже завидуют,я сам слышал! – иной владелец парижского или мюнхенского особняка, - думаю, должен остаться в летописи или описи особенных московских дивес и аттракционов на рубеже ХХ1 столетия. “Слушай,тут уже кто-нибудь из шорт-списка есть? –говорила девочка с микрофоном другой девочке. – Мне затравку надо дать в прямой эфир”. Та показала на меня; откуда она меня знала? Меня схватили под уздцы, плотно зажали в углу вешалки и, поприветствовав как “саратовского летописца”, повелели сказать несколько слов для пристально следящих за важнейшим литературным событием года радиослушателей. Я поинтересовался, о чем бы эти несколько слов должны были быть сказаны. “Ну, в чем Вы видите главную тему своего произведения?” “Добрый вечер, дорогие радиослушатели, - начал я. – Хочу сказать вам несколько слов. Во-первых, низкий вам поклон за то, что вы еще следите за литературой, когда и так есть за чем следить. А вторых, по поводу темы моего произведения, она самая простая, но и…”. “Спасибо. Пожелаем же замечательному саратовскому писателю успеха и будем и дальше с интересом следить за происходящим в Малом Манеже”. И след ее простыл. Я оглянулся вокруг. Те,кого я увидел,были процентов на 75 знакомые мне лица, но вот ниже лиц…Мне говорили, что предыдущие разы вручение Букера происходило в обстановке писательско-критического междусобойчика, при достаточной степени интима, то есть затемнения, и одеты все были так, как позволял каждому его кошелек – кто хорошо, а кто и менее, чем средне. Сегодня я с трудом мог насчитал пяток людей, одетых средне - в том числе себя самого (а думал удивить своим пиджаком!). Оно было и понятно – тон задавали уже не писатели-поэты, а телевизионные генералы Владимир Молчанов и Святослав Бэлза в бабочках и смокингах. Ну, а уж когда появился режиссер Виктюк... Стоит ли говорить, на кого все смотрели? На Азольского со Славниковой - или на Бэлзу с Молчановым? На меня или на Виктюка? Я и сам смотрел не на себя, а на него. Как и все, кому хотелось на кого-то посмотреть. Моя мать, в частности. Остальные были заняты собой. Громче всех солировал известный московский прозаик X. Еще недавно с ним было любо-дорого поговорить интеллигентно о христианстве (к коему он был склонен), истории (в коей он был дипломированным специалистом) и литературе (которую он не без дарования практиковал), пока он любезно и доброжелательно подвозил знакомых, куда им было надобно.Сегодня дела его, очевидно, пошли, так что зычный его матерок раздавался над залом, как рыканье льва, и из громогласной беседы со светским львом, ведомой его собеседниками, близстоящий мог , выведя за скобки мат, узнать об успехе его книги, переведенной не только в Германии, что обычно, но и в Англии, о его делах на телевидении и т.п. Я подумал, что точно так, вероятно, вел себя Алексей Толстой, вернувшийся домой из Парижа. Этот барский стиль поведения, вероятно, имел свой смысл и свое чисто московское обаяние, и тот, кто его не чувствовал, должен был с горечью констатировать – он перестал быть москвичом.

Мы сели каждый за свой стол и на отведенное ему именное место; заиграл приглашенный джаз-квартет. Организаторам удалось не напутать почти ничего и рассадить всех пришедших вместе почти безошибочно; но все-таки кое-кто менялся местами, перегруппировываясь на ходу. Так, за нашим столом почему-то сидел завотделом газеты “Правда”, но после десятиминутного обмена репликами, невзирая на пару выпитых рюмок, мы как-то взаимно вежливо поняли, что не находим общего языка, и он куда-то делся, а на его место мы зазвали номинировавшего меня на Букера поэта Y.

Как и все, я раскрыл картонную книжечку с информацией о премии Букера, ее лауреатах и финалистах, ее нынешнем жюри – ту самую, для которой я должен был дать сведения о себе. Я с интересом узнал о себе, что – невзирая ни на какие поправки ниже уточнения – окончил Саратовский университет, а также, что не только живу, но и работаю в Аугсбурге. Если бы… После чего я занялся тем же, чем и все: стал внимательно изучать последнюю страницу. Там значилось:

МЕНЮ

Три перемены блюд

Маринованный лосось в тесте с овощами

Суприм из куриного мяса под соусом из раков

Миндальный торт с ванильным муссом из ягод,поданный с соусом из клубники

Кофе с тарталетками

• Неплохо, - сказала моя мать. - Будет что показать в Самаре, - и положила книжечку в сумочку.

Официант в белом кителе грациозно заложил руку за спину и налил нам смирновской. Квартет заиграл “Black Magic Woman”; к этому моменту я успел выпить вторую, и их мысль сыграть на саксофоне гитарную партию Сантаны показалась мне вполне съедобной. Вдруг музыка остановилась; то председатель Российского Букеровского Комитета сэр Майкл Кейн стал объявлять имена финалистов. Каждый должен был быть представленным в алфавитном порядке, выйти, поблагодарить и получить роскошный букет цветов и скромный конверт с финальной тысячей баксов. Этого-то момента я боялся более всего: я слышал, что очередной герой торжества должен сказать какой-то, пусть небольшой спич, а это – сфера творчества, совершенно не дающаяся мне, к тому же я застенчив - и со школьных времен не люблю выходить на сцену на уроках пения. Но боялся я напрасно: говорить ничего не пришлось, никто и не поглядел в сторону эстрады - кроме, разумеется, моего столика. Так же было и с остальными финалистами - казалось, что жидкие аплодисменты творятся не руками, а спинами присутствующих.

Кто-то положил мне на стол газетные предбукеровские рецензии, где говорилось и о моей скромной персоне. После чтения каждой из них я должен был выпить хотя бы рюмку если не поллитра, чтобы разобраться, что обо мне хотят сказать – и обо мне ли. Я положительно ничего не понимал, но когда я прочел то, что написал обо мне критик авторитетных “Московских новостей”,то понял: они сами не понимают. Потому что еще не прочли, а уже пишут. Например,критик “МН” писал, что в конце повести жена от рассказчика ушла, последний же ведет мысленный разговор с ней; между тем разговор, ведушийся в повести,никак не мысленный, жена же от “рассказчика” (который к тому же ничего не рассказывает) никуда не уходит, она попросту не может уйти – я бы сказал, по техническим причинам, ясным каждому, дочитавшему повесть до конца. Интересно,что человек, отважно приписавший мне несуществующий поворот сюжета, в то же время скрупулезно занялся подсчитыванием упоминаний Джойса в тексте,т.е. демонстрировал свой способ особо пристального неумения читать. Фамилия его была Золотоносов, и я подумал: а что бы он почувствовал, если бы, интерпретируя его высказывания, ему бы,во-первых, приписывали прямо противоположное тому, что он утверждал, а во-вторых, называли бы его Золоторотцев? Но я тут же устыдился этой ехидной мысли; алкоголь всегда пробуждает во мне чувство вины – и очень хорошо, как в данном случае, когда это случается со мной в начале, профилактически, купируя славные дела, в конце которых, постфактум, стыдиться уже бесполезно, хотя и не бессмысленно.

- Вот интересно, что лосось в чистом виде вкуснее.А так красиво называется, - сказала мать.

Это в самом деле было интересно. Еще интереснее было то, что вечер как-то незаметно, но решительно изменял всякие априорные представления о том, что здесь должно происходить. Аксиомой было то, что здесь, где решалась судьба национальной премии за лучший русский прозаический текст года, д о л ж н ы б ы т ь герои дня. Им было просто п о л о ж е н о быть, и вокруг них было просто положено вертеться всему происходящему. Не потому, что они хорошие или там выдающиеся, но потому, что их на сегодня н а з н а ч и л и героями. Главными актерами. И по некоему, пусть случайному, стечению обстоятельств я был одним из шести этих ключевых персонажей. Между тем за все два с половиной часа я ни разу не почувствовал себя не то, что одним из главных, но просто – действующим лицом. Более того, действующих лиц не было вообще, как и зрителей, сколько бы я не отращивал глаз, чтобы провести разделительную черту. Среди собравшихся были и идейные противники постмодерна, но то, что происходило, было как раз его венцом, его идеалом – тем, что было, но как бы и не было, всеобъятным ветвяшимся сюжетом, равным жизни и потому не имеющим ни фабулы, ни героев – и в то же время несущим в себе ровно столько фабул, сколько здесь было самих-себе-персонажей: ровно 300 . Никто ни на кого не смотрел, кроме соседей по столику, а когда никто ни на кого не смотрит, то нет ни зрителей, ни актеров, ни пьесы. Но что-то е с т ь , то самое, о чем говорил еще Чехов: кто знает, что такое важное происходит, пока люди всего-навсего обедают? Вот это и происходило: все только обедали, только ели, пили и говорили между собой за столами, пока происходило какое-то там самое главное, и я вместе со всеми впал в некое происходящее-непроисходящее, и что-то вяло жевал, и о чем-то смутно думал, и из оцепенения выпал только раз, когда кто-то у моего уха яростно зашипел: “Руку назад!”, - и я вздрогнул и подумал, что мы переместились во времени, как и должно быть в постмодернистском романе, но это оказался всего лишь метрдотель, набросившийся на молодого лакея, забывшего, наливая мне шампанского правой рукой, завести за спину левую; а джаз все играл “джаз”; и то, что премию все-таки вручили, наконец, было ясно только потому, что у столика Азольского зажгли софиты и засуетились какие-то, наверное, с ТВ. А то бы так и не поняли, потому что когда лауреат попробовал что-то сказать, то это не произвело ни на кого никакого впечатления типа тишины в зале. Я подумал, помню, что если бы каждый из 300, ну,пусть 200 (думаю,такова была пропорция пишущих среди общего числа собравшихся) бывших здесь имел средства и инициативу учреждать премию, то он дал бы ее самому себе – и это было бы правильно, ведь, перефразируя Веничку, кому, как не самому пишущему знать, насколько хорошо, нет, насколько е д и н с т в е н н о хорошо он пишет.

• Старик,держи лицо,держи лицо! – сказал симпатизирующий мне критик Z.
• В каком смысле?- не понял я.
• В смысле – премия не главное. Главное – ты в пульке. Это статус. Это престиж. Завтра тебе будут звонить переводчики. Без бэ.
• Какое тут может быть “бэ”? Ты посчитай, сколько водки выпито. Я в Германии уж и забыл, как пьют-то по-настоящему. Кабы знать, кто здесь в состоянии что-либо переживать. Вот будет - человек.

Я правда, ну честное слово, не переживал бы ни тютельки даже и трезвый, поскольку знал сокровенным знанием, что кем-кем, но лауреатом когда бы то ни было - я быть не рожден. И правда хотел увидеть переживающего человека. Между тем он сидел рядом.

• Но я был уверен, что дадут тебе! – воскликнул поэт Y. – В романе Азольского же совершенно нет нравственного начала!

Если бы я хоть в чем-нибудь был так уверен; например, что в моей повести, в отличие от романа Азольского, есть нравственное начало; или хотя бы в том,что в романе Азольского его нет...

Тем временем гости начали расходиться. В стороне одиноко стоял Азольский. Я не читал его букеровской вещи, но в последнее время человеческие чувства вытеснили во мне литераторские, и я подумал, что человек провел долгую жизнь в непечатании, затем в несвоевременном печатании, в непризнании, но не сошел с дистанции, и награждают его в л ю б о м с л у ч а е заслуженно – за мужество, что куда более серьезно, чем удача или неудача очередного литературного текста. Я подошел и сказал ему, что рад награждению достойного.

• Спасибо, - сказал он вдумчиво.
• Ну, ты довольна? – спросил я свою мать по дороге к метро.
• Еще бы! Во-первых, теперь, глядишь, твои дела пойдут. А во-вторых, будет что рассказать. Как я видела Молчанова и Вознесенского. Одно меню чего стоит.
• Вот видишь. Стало быть, вечер удался. Уже много. Рад, что доставил тебе удовольствие.

* * *

• Ну, как?
• Да как ты сказала. Пообедал по-человечески, привез тыщу зеленых. А что, международные литагенты и переводчики еще не звонили?
• Тебе пора проспаться. Никто, разумеется, не звонил. Зато пришел счет на годовую переплату за электроэнергию в 1000 марок.
• Забавно. Вот что значит снять квартиру с электроколонкой.
• Плохо формулируешь. Вот куда уйдут две третьих твоей премии. Скажи еще спасибо, что курс марки падает. Но пока – марка шестьдесят за доллар. Так что ложись проспись и забудь о литагентах и лакеях в белых кителях с эполетами.

Так я и сделал. С тех пор много воды утекло. Жена уже месяц как закончила курсы. Завтра я отправляюсь по вызову к социальной бераторше. Кажется, она придумала-таки на меня управу, чтобы жизнь медом не казалась. Где вы, где, услужающие в белых кителях и перчатках, кому нальете вы шампанского “Старые традиции”, чтобы выпили за здоровье букеровского финалиста, клеящего коробки на картонной фабрике в Леххаузене рядом с юными коллегами из хауптшуле? Первые станут последними, если уже не стали; кто об этом забудет, тому напомнят. Все путем.

Однако все же странные судьбы у русских поэтов, как сказал один. Узнать бы, что думал он о прозаиках.

Аугсбург,1998