Юрий Малецкий

Утраченное или обретенное?..

(по муратовским местам)

1.Феррара.

Каким ветром русского человека сегодня занесет сюда?

Кому сейчас дело до того, что некогда, в 15 в., Феррара оставалась последней цитаделью алхимии и астрологии, официально преподававшейся в Феррарском университете – и в том же кватроченто она, с ее новыми широкими улицами, проложенными среди паутины улочек старого города придворным архитектором Бьяджо Россетти, явилась, по слову Буркгардта, первым европейским городом в современном смысле этого слова, огромным по тому времени промышленным городом со стотысячным населением?

Не те нынче времена, когда интеллигентный русский, вооружась, как в благословенном 1913 году, муратовскими “Образами Италии”, пройдет всю Италию чуть ли не пешком, стремясь к долгожданному диву искусства в каком-нибудь Ареццо или Орвьето. “По чисто экономическим причинам” сейчас и гуманитарий – и он-то в первую очередь – в кои-то веки выбравшись в Италию, вынужден сосредочиться на первооочередном: Рим, Флоренция, Венеция... До Феррары дело дойдет...

Что там говорить, до Феррары дело дойдет только случайно; например, если у вас, как у меня, окажется знакомая, у которой своя квартирка на Адриатическом побережье, на Лидо дельи Эстензи, где йодистый запах моря смешивается с хвойным запахом пиний в один целебный ароматический коктейль, - и она сдаст вам ее за чисто символическую цену, и вы отправитесь туда в самом конце сезона, чтобы “зарядить здоровьем” ребенка-бронхитика перед самым началом школьного года (в Баварии школа – с середины сентября). А погода на севере Адриатики в сентябре такая: день – погода, день - непогода. А в непогоду делать на курортном побережье, как известно, нечего, и вы задумываетесь - куда, если уж вы здесь, из этой пропахшей пиниями дыры можно добраться без особых затруднений, чтобы хоть одним глазом посмотреть на страну Италию. И, справившись в информбюро, узнаете – есть автобус до Феррары, есть автобус до Равенны, и это, пожалуй, все.

Но на первый случай хватит. Равенна – это слово нам где-то встречалось. Будем считать, что-то оно в нас будит. Заветное, кажется.

Оставляя Равенну на сладкое, берешь билет на автобус в Феррару – “билет на поезд, идущий куда-нибудь” – и катишь полтора часа мимо кукурузных полей и, надо думать, олив под самую что ни на есть итальянскую речь водителя и кондуктора. Даже слушая вполуха, не можешь не заметить: этим декламаторам не надо читать Цицерона, чтобы у них самих Цицерон с языка слетел.

Удивительно разные у нас с Муратовым впечатления от Феррары и ее окрестностей в деталях – и удивительно сходные в целом. Он говорит о каких-то окружающих город болотах, о “мокрых равнинах, где бродят туманы и царствует малярия” – я ничего подобного не увидел. Наверное, болота осушили – все кажется очень здоровым и сухим после туманов и дождей Баварского края. Но что верно то верно: я как и он, с первых же шагов по городу перестал раскаиваться, что “сошел на этой маленькой станции”. Я, как и он, ощутил, что этот странный плоский город, плоский не только ровной линией крыш, но и плоскими растянутыми фасадами своих дворцов и хижин, плавно перетекающих друг в друга, маленький однотонный, красновато-коричневый город с длинными широкими улицами, в желтых осенних платановых листьях, “являет собой благородное зрелище естественного умирания вещей”, и в спокойствии этого умирания есть тихая краса чахоточной девы: да, муратовских болот нет, все сухо, и все же – откуда бы – весь город в каком-то застоявшемся паре, пахнет низиной, как на Неглинке – больной котловине Москвы.

День. У Феррары, как у любой красавицы былых времен, “есть прошлое”, - но днем итальянский маленький город, если он не входит в туристическую “классическую Италию”, пуст - нельзя понять, есть ли у него настоящее. Огромный замок герцогов д‘Эсте, castello, со спокойствием мертвеца лежащий – сам себе гроб, плавающий в зеленой стоячей воде крепостного рва - не просто в самом центре Феррары, но прямо вдоль главной транспортной артерии города, прямо на обочине широкой магистрали (она-то и была построена в 15 веке!), дующей от вокзала через центр сквозь весь город, прямо у остановки автобуса, - отсылает к рыцарским традициям рода д‘Эсте (единственным в своем роде, почти неслыханным в Италии 14-15 в.в., где все определялось городским купеческо-банковским патрициатом), ко временам двора, впечатлявшего целые поколения французских королей, ко временам турниров, в том числе поэтических. Боярдо, Ариосто, Тассо – вся итальянская поэзия в самых громких ее именах перебывала здесь, все жили подолгу (дома их сохранились). Но это больше говорит воображению (пылкое “умственное” воображение русского, ничего не знающего толком, зато слышавшего буквально обо всем, ровно столько, чтобы увлекательнее дорисовывать в пространстве души), нежели памяти сердца. Не зная итальянского, что скажешь о Торквато Тассо? Как в старом немецком анекдоте: “Что Вы думаете о Гете? – Ничего, господин учитель, кроме хорошего”. Ты отделен от Тассо и Ариосто незнанием языка, как водой рва - от castello.

И вот поэтому интеллигентный русский должен любить старую живопись, “как люблю ее я”: она позволяет вживаться в чужие жизни, врастать в чужую кожу, не зная чужого языка. Есть мнение, иллюзорное, но властное, как любая иллюзия, - что язык (языки на самом деле – и не сочтешь сколько) живописи понять как следует легче, чем обычный иностранный язык. Обманчивое это мнение тем не менее полезно - уже тем, что, следуя ему, ты по крайней мере набираешься за жизнь сведений, выходящих за пределы романа Ирвинга Стоуна “Жажда жизни”: того, что хороший человек и великий художник Ван Гог отрезал себе ухо, чтобы завернуть его в тряпочку и принести в подарок тоже великому художнику, но плохому человеку Гогену.

Одно из таких сведений: не столь хрестоматийно известная, как флорентийская или венецианская, феррарская живопись кватроченто дала мощную, совершенно своеобразную школу, знаюшую как минимум трех великих, ни на кого не похожих мастеров: Козимо Тура, Франческо делль Косса, Эрколе ди Роберти.

Феррарцев в Ферраре мало – не только на улицах. Эрколе Роберти увидеть не удалось. Большая работа Козимо Тура “Св. Георгий” в музее кафедрального собора - что-то напоминающее Мантенью (жестким металлическим блеском) и позднейших маньеристов (сильнейшая деформация в рисунке) сразу – и совершенно ни на кого не похожее, преследующее только свои чисто духовные цели; мертво-живое, алхимическая возгонка застывающей на наших глазах ртути, чтобы переплавиться при высочайшем градусе духовного напряжения в некую сверхсубстанцию. Страннейшая амальгама: “высший градус Соломоновых наук” алхимика, мистическая аскеза архикатолика, изумительная твердость линии и красота кисти современника Мантеньи, равного ему.

Фрески Коссы во дворце Скифанойя (“Нескучное”, “Сан Суси”), очередном дворце д‘Эсте – все дворцы этого города принадлежат одному этому семейству – составляют гордость Феррары. Как пишет Муратов. “если бы от всего города уцелел лишь один дворец Скифанойя, то и тогда феррарские герцоги заслужили бы оправдание на самом строгом суде истории”. Пойти проверить; Муратова всегда нужно проверять и перепроверять; не для того ли человек и писал, например, что “Рождение Венеры” - несомненно лучшая картина всех времен и народов, чтобы утверждение это потянуло читателя во Флоренцию хотя бы из духа противоречия: так ли уж несомненно? немедленно проверить и оспорить!

Дворец Скифанойя стоит на окраине города; это значит, от центральной Соборной площади, от готического Duomo (североитальянская “фасадная” готика, одевающая романику, – такая же готика, как нарышкинское барокко, одевающее типично русские “восьмерики на четвериках”, – барокко, ее можно сколько влезет ругать за неконструктивную декоративность и отсутствие чистоты стиля, а не залюбоваться ею - нельзя) – целых 15 минут хода. Дворец этот, как и все феррарские дворцы д’Эсте, кроме белого рустованного палаццо ди Диаманти, напоминающего Грановитую палату Кремля, если не считать странного балкона, посаженного на самом углу здания, так что угол этот впивается в глаза проходящим (это намеренно, алхимическая Феррара вообще очень “умышленный” город, для своего времени не меньше Петербурга), - похож на дворец только очень большими размерами – во всем остальном это (повторюсь, до того это запало в душу) распластанная в длину, по красной линии застройки коричневатая, местами облупленная хижина. Правда, фасад этой хижины некогда был украшен пышной росписью, но архитектура... обычней некуда. Две мысли поселяются в голове одновременно:1)сколько же еще дворцов, если дать ей волю, может настроить в одном городе одна семья – и зачем вообще ей столько дворцов одновременно, как их использовать? 2) семья, которая строила такие вот, не навороченные, дворцы, могла себе позволить построить еще два десятка их - и все равно была бы понята одобряюще своим народом.

Входишь в палаццо – никого. Обрадовавшаяся посетителю билетерша, даже не глянув в твое удостоверение, спешит одарить тебя бесплатным билетом. Во Флоренции и Венеции на журналистское удостоверение хотели чихать, не то что бесплатный вход в музей – никаких скидок, ты в Уффици, парень, не мелочись, вы в палаццо Дожей, господин хороший, гоните 18 000 лир; но в аристократической Ферраре, как в самых будничных местах, как в простой Франции или Германии, ты снова – литератор, ты опять – человек.

Поднимаешься на второй этаж – и вот оно, восьмое чудо света, крупнейший памятник феррарской живописи и придворной жизни, программная роспись под названием “Месяцы”. Тут подвизались и Козимо Тура (ему принадлежит проект), и Франческо доль Косса, и Эрколе ди Роберти.

Я читал в книжках, что лучше других сохранились фрески, сделанные Коссой, - весенние месяцы март, апрель, май. В жизни это “лучше других” значит вот что – большая палата, где на одной короткой стене (восточной), действительно, фрески, несмытые и лишь местами осыпавшиеся. На левой, северной, длинной стене, что-то (даже знаю что – знакомые мне по репродукциям “июнь – сентябрь” Эрколе ди Роберти или, м.б., начатые Коссой и законченные Роберти) далеко не столь удобообозримое, поскольку плотно закрыто реставраторскими лесами. На сторонах южной и западной нет почти ничего или вообще ничего. Красочный слой сбит дочиста. Гладкая пустая стена.

Трехчастному календарному делению по вертикали соответствует трехчастное деление по горизонтали. Изображение стелется тремя полосами: в верхней – триумф того божества, чье влияние является преобладающим в данном месяце (любя говорить о “жизнелюбии” Коссы, наши искусствоведы почему-то не отмечают, что программа росписи строго астрологична, почему-то мало останавливаются именно на этой стороне дела, загадочной, но и много объясняющей; хочется знать хотя бы – какие божества правят бал в марте-апреле-мае? восстанавливаю для любознательных: соответственно Минерва-Венера-Аполлон); в средней - знаки зодиака (опять же напоминаю за искусствоведов: март – Овен, апрель – Телец, май –Близнецы) и три их звездных символа (они же аллегории добродетелей и пороков каждого знака), в нижнем ряду – соответствующие времени года сцены из придворной жизни: герцог Борсо д‘Эсте (заказчик росписи), выезжающий на охоту и возвращающийся с нее, Борсо, творящий суд, развлекающийся Борсо, окруженный галантной свитой и придворными дамами.

Дождь, царящий на побережье, обошел Феррару стороной, но денек по всему ботфорту итальянского сапога выдался пасмурный - освещение не баловало. Добавим сюда массивные леса, делающие свободное от них пространство еще более унылым, чем оно есть, и отбрасывающие совсем уже излишнюю тень. Поэтому впечатления “какой-то простой и законной радости бытия, веры в непреложное счастье жизни”, у меня, в отличие от Муратова, не создалось. То есть понимать-то я понимал, что здесь именно об этом и именно это пишется светлыми красками, а перед глазами у меня были леса, загораживающие все, кроме трех месяцев, и остальная, совсем пустая стена, отчего казалось, что здесь идут работы по косметическому ремонту комнаты, и фрески Коссы – то ли часть обоев, которые уже наклеены (а остальные завтра наклеят), то ли, наоборот, еще не побеленная часть стен -если ее делают под “евроремонт” (и тогда завтра обои Коссы сорвут и стену чисто побелят).

Но я знал, что передо мной великое искусство. А великое искусство требует от человека только одного – чтобы тот вгляделся в него; все остальное оно, благодарное, сделает само. Человек, видящий гениальную живопись в неблагоприятных для нее условиях, должен сделать усилие; но делает его он для себя же - не для того, чтобы мучиться, а чтобы в конце концов получить удовольствие. Это я усвоил уже давно и теперь, памятуя это, нацепил на нос очки и принялся вглядываться. Ровно до тех пор, пока не забыл о лесах и пустой стене. Тогда началось неизбежное удовольствие.

Я оказался наедине с единственным в своем роде миром, где линеарная изысканность и пристальное разглядывание подробностей мира, свойственная старым добрым братьям Лимбургам, как-то необычайно просто и до сверхъестественности естественно соседствует с сияющей (гляди-ка, а было пасмурно! и куда хмурое освещение делось?) новомодной световоздушной перспективой, только что открытой Пьеро делла Франческа – и усвоенной Коссой на уровне cвоего старшего современника. Каллиграфичность миниатюры, изысканная группировка многочисленных фигур, искусно балансирующая на грани перегруженности, - все это, увеличенное до размеров стены, каким-то образом выдерживает сравнение с монументализмом Пьеро или Мантеньи. Тут вспоминаешь, что и Мантенья, и Франческа, и даже Рогир ван дер Вейден работали в Ферраре, где их влияния скрестились со здешней театрально-придворной культурой.

Все сразу: многоученая астрологическая символика, сцены немудрящих, но житейски серьезных весенних работ, полевых и виноградарских, утонченная эротика куртуазной любовной игры, несомненная портретность (из первых опытов кватрочентоо, наряду с парным портретом герцога Урбинского и его жены Пьеро делла Франческа) в изображении Борго и его окружения, - все эти задачи решаются одновременно и с равной легкостью (понятно поэтому, что в своем письме к герцогу Борсо – нахождение этого документа на рубеже Х1Х-ХХ в.в. и позволило определить автора фресок – Косса просит более справедливой оценки и расценки своего труда: роспись не просто безукоризненна, но знания и умения мастера универсальны, нет проблем, с которыми бы он не справился словно играючи – и немудрено, что, зная себе цену, он удивляется, что ее не понимают другие).

Всякий раз, когда остаешься с глазу на глаз (пусть бы и в Уффици, как в Скифанойя, никого бы не было, вот коту-то была бы масленица) со старым искусством первого эшелона – во флорентийской капелле Бранкаччи, в церкви на Арене в Падуе или вот здесь, в очень Нескучном дворце перед Франческо дель Коссой, вспоминаешь слова Врубеля, кажется, надежно забытые сегодня: искусство – это когда о высоком, без возвышенного нет искусства, - и радуешься, что высокое, наконец, посещает душу, и ты восходишь при помощи искусства к чему-то большему, чем искусство (чему? или кому? не так ли, не потому ли и добрый, надо полагать, католик-художник столь спокойно изображает триумф Венеры или Аполлона, что лишь восходит “с помощью языческих богов”, знаково-символически, к истинному Богу) - и тоскую, что сейчас выйду, уйду за угол искусства – и встречу в лучшем случае поп-артистического Уорхола, мученика идеи всеобщего Творчества как жизни Бойса и раз навсегда скрученного в бараний рог ужасом перед насилием Бэкона. Между тем это настоящее искусство. Хуже, если встретишься с ужасающе претенциозным серьезом “неовозвышенного” – Шилова или Никаса Сафронова, плодящих бесчисленных гомункулов в мифически-собирательном “стиле старых мастеров” (последний – с добавкой провинциального эротического сюрреализма времен очаковских и покоренья Крыма первым знакомством с Сальватором Дали и Рене Магриттом)...

С подачи древних продолжаем мы говорить, что жизнь коротка, а искусство долговечно. Тогда как все время убеждаемся, что все наоборот – жизнь как раз длинна, а век созданий человека недолог. Каких-нибудь 500 лет (напомню, что между пирамидой Хеопса и портретами Нефертити – без малого полторы тысячи лет, а в нашей памяти они стоят рядом) – и от 12 работ гениальных феррарцев осталось 7, из которых в сносном состоянии только три. Это зримое столкновение человеческих усилий в их лучшем и остающегося от них пустого места – печалит душу.

Как и весь вечерний город, когда покидаешь дворец и выходишь на улицу. Распогодилось; пасмурный день сменил теплый душный вечер. Пустой доселе город высыпает на улицу. У города есть настоящее. Оказалось, он, как и губернский город NN, и густ, и населен как следует. Любимые цитируемым автором итальянцы – остались итальянцами: есть день - время сидеть дома и есть вечер - время сидеть за столиками уличных ресторанов и с необычайной серьезностью выбирать меню, долго обсуждать, какую pasta или antipasta, какой insalato и какое вино заказать; почему они едят с таким вкусом – неужели они живые? тогда почему они так говорливы и веселы, так лишены печали – здесь, в городке без новостроек, а значит перспектив, здесь, где, оглядываясь, видишь лишь руины?..

И, как ни странно, та же руинированность в Равенне производит едва ли не обратное впечатление.

(продолжение в след. номере)