Журнальный зал | Библиотека журнала 'Новый Мир'

Переводы с английского Виктора Куллэ

Аноним, XV век
Anonymous, XV century

Timor mortis conturbat me

Сколь я ни вкусил от земных щедрот,
Ужас смерти меня гнетёт.

Однажды радостным утром мне
Заслышалось пение в вышине
Рыдающий голос твердил извне:
"Ужас смерти меня гнетёт".

Я птицу спросил: "О чём ты поёшь?"
"Я - перепелятник. Я кроток, пригож,
Но я ощущаю предсмертную дрожь:
Ужас смерти меня гнетёт".

"Не ведаю день и не ведаю год,
Страну или место, источник невзгод,
Но петь обречён я жизнь напролёт:
"Ужас смерти меня гнетёт"".

"Иисус, когда страх к Нему подступил,
И тот перед смертью на миг уступил.
"Отец Триединый, - Он возопил, -
Ужас смерти меня гнетёт"".

"Взгляни и пойми, христианский народ:
наш мир - юдоль нищеты и невзгод.
Людской суеты очевиден исход.
Ужас смерти меня гнетёт".

"Я сплю или бодрствую, ем или пью,
Одну заунывную песню пою,
Шатаясь над бездной на самом краю:
"Ужас смерти меня гнетёт"".

"Нам всем даровал милосердие Бог,
Пред Ним мы предстанем на смертный порог,
Ведь Он от лукавого нас уберёг.
Но ужас смерти меня гнетёт".

Джордж Чапмен
George Chapman (1559? - 1634?)

Песня
(Song)

Приди, о ложе ласк! о Ночь,
Нагой стыдливости покров!
И жатву Дня сосредоточь
В священные огни снопов.
Любовь, влеки
Нас за собой.
Уста - клинки,
Объятья - бой.

Приди, и бархатом руки
Скрой лик смущающего Дня;
В твоей короне огоньки -
Как брачный факел для меня.
Любовь, влеки
Нас за собой.
Уста - клинки,
Объятья - бой.

"Камены, воспевающие плоть"
(Muses That Sing Love's Sensual Empery)

Камены, воспевающие плоть,
Любовники, чьё пламя упований
Возжёг сам Купидон, что побороть
Не в состояньи суетных желаний,
И ты, кому милей ларца узор,
Чем бриллиант, чья радость, как в оправу,
Заключена в предсмертный их позор,
Пятнающий твою живую славу, -
Отриньте их и даже память их,
Чтоб был предмет моей любови равен
Любви, достоен почестей моих;
Не зря, сколь разум величав и славен,
Твой глаза косят куда-то вбок,
Они во тьме, поскольку слеп твой Бог.

Джон Донн
John Donne (1572-1631)

Первоцвет
близ замка Монгомери, вдоль склона холма, на котором он расположен
(The Primrose, being at Montgomery Castle, upon the hill, on which it is situate)

Вдоль по склону здесь цветут
Примулы - пролейся тут
Небесный дождь, здесь по цветку нашла
Бы капля каждая и манной проросла;
Числом и соразмерностью светил
Здесь Млечный Путь себя явил
В цветах, как в звёздах; я бродил,
Ища Любовь - как истая жена,
Всех знаков пола своего она
Чуть больше и чуть меньше быть должна.

Сколь - четыре или шесть
Лепестков милей - Бог весть;
Будь менее, чем женщина, она,
Любовь моя, мне не додаст сполна,
Будь более - придётся может быть
Мне про пол её забыть:
Изучать, а не любить;
Та и другая - монстры; впрочем, вид
Искусственности менее претит -
Пусть лучше уж Природу извратит.

Первоцвет, себя яви
Истинным числом любви;
Когда б сумела осознать жена,
Что пятерица в ней воплощена;
Десятка - совершенство; стоит стать
Ей половинкою под стать,
Чтоб половинку мужа взять;
В пятёрке - чёт и нечет; к ней влеком
Всяк знак, стремленье к совершенству в ком;
Она сумеет взять нас целиком.

Сожженный корабль
(A Burnt Ship)

Из пламенем охваченных, на дно
Спешащих кораблей бросались вплавь,
От пламени спасаясь, но, пристав
К чужому судну, гибли всё одно;
Так каждый сгинул, свой избрав удел:
Иной тонул в огне, иной в волнах горел.

Эдвард Герберт, Лорд Чербери
Edward, Lord Herbert of Cherbury (1583-1648)

Сонет
(Sonet)

Любовь уходит, и меня гнетёт
Не крах любви, но сам момент её
Ухода; то, что я свободен от
Терзаний - одиночество моё
Терзает более измен. Исход
Вничью, поскольку именно ничьё
Влеченье большим не было. Уму
И сердцу легче позабыть её
Измены, чем забвенью самому
Вернув долги, умножить цепь утрат
И измениться самому, когда
Ценой забвенья станет результат
Истёртого из памяти стыда -
Тот храм, который более не свят.

Уильям Браун
William Brown (1591-1643?)

Круговая
(A Round)

Теперь, когда в сплетеньях вен
Бурлит огонь весны,
Ликует в рощах хор камен,
Растенья зелены,

Споём, заслышав Вакха смех,
И выпьем вместе с ним!
Твоё здоровье, друг! И всех,
Кто жаждою томим!

Наш долг не выплачен сполна
К прискорбью и стыду;
Но не от доброго вина
Под стол я упаду.

Скотины и поместья нет,
В дому давно не ждут,
Не должен никому монет.
Гуляй же, старый шут!

Мы плачем, овцы под ярмом,
Но нет иных отрад,
Чем чарка по кругу
Старинному другу,
Разбухшему, как виноград.

"Здравствуй, здравствуй, - я пою"
("Welcome, Welcome, Do I Sing")

Здравствуй, здравствуй, - я пою
Милую весну свою;
Для того, с кем ты нежна,
Не кончается весна.

Для Любви, чьей трелью гулко
Дышит белизна твоя,
Вовсе не нужна прогулка,
Чтоб услышать соловья.
Здравствуй, здравствуй, - я пою etc.

Для любви, красою взгляда
Медлящей зимы приход,
Солнца летнего не надо,
Чтоб расплавить в жилах лёд.
Здравствуй, здравствуй, - я пою etc.

Для любви, чей атлас кожи
Драгоценней всех земных,
Глупо домогаться дрожи
Лилий или роз иных.
Здравствуй, здравствуй, - я пою etc.

Для любви, чьих губ гранаты
Поцелуй испить готов,
Безразличны ароматы
Летней свежести лугов.
Здравствуй, здравствуй, - я пою etc.

Для любви, что излучает
Райских гурий нежный взгляд,
Ничего не означает
Созерцанья результат.
Здравствуй, здравствуй, - я пою etc.

"Мне ли вновь любить"
("Shall I Love Again")

Мне ли вновь любить, и мне ль
Верить, что любим в ответ,
В слабых смертных видеть цель
Возрожденья прежних бед?
Нет, лучше от любви отгородиться -
Ведь счастьем без утрат не насладиться.

Тот, кто от рожденья слеп,
Счастлив более, чем тот,
Чей насущный свет, как хлеб,
Жалкий жребий отберёт;
Нам не несчастья связывают руки,
Но знанье узаконивает муки.

Феникс, что вместил двоих:
Кто любил и кто любим,
Сочетаньем черт твоих
Ты в потомстве повторим;
Живи, предмет любви для многих смертных,
Не ведая потерь и нужд несметных.

Вдовствующей графине Пембрук
(On the Dowager Countess of Pembroke)

Траурный сокрыл покров
Красоту - предмет стихов -
Мать Пембрука и сестру
Сидни. Смерть, метнув стрелу,
В кладезь сердца и ума,
Будешь сражена сама.

Томас Стэнли
Thomas Stanley (1625-1678)

Песня
(Song)

Я взором глаз твоих сожжён,
Льдом кожи опален.
Кто из страдальцев всех времён
Был столь благословен?

Когда твой голос в душу мне
Проникнет без препон,
Всяк ангел в горней вышине
Поникнет, пристыжён.

Когда пожар души моей
Крадёт губа твоя,
Мне эта смерть стократ милей
Любого бытия.

Когда, во власти рук и глаз,
Служу тебе, друг мой,
Кто из владык за сей приказ
Не склонит скипетр свой?

Звон кандалов отраден мне.
Их груз мне не тяжёл.
Подобно Фениксу в огне
Я молодость обрёл.

Песня
(Song)

Молю, мне сердце не тревожь.
С тех пор, как сердце спит,
Вся красота твоя в нём дрожь
Любви не воскресит.

Единожды познавши стыд
Крушения и зов
Сирен - оно с тех пор бежит
От этих берегов.

Пускай любовников иных,
Не пивших этот яд,
Соблазн улыбок неземных
И поцелуй прельстят.

Я многократно стал хитрей.
Мне мало лживых клятв,
Чтоб сердце раненное ей
Опять отдать в заклад.

Коль я почувствую любовь,
Узрев твои черты,
Я буду презираем вновь,
Как ныне мною - ты.

Ричард Бентли
Richard Bentley (1662-1742)

Строфы
(Verses)

Тот, кто замыслил покорить
Парнас, и лавр стяжать челу -
Сначала должен воспарить
Подобно лебедю, орлу.

Тот, кто стремится разгадать
Природы тайну не одну,
Как Ньютон, должен ввысь взлетать,
Как Вудворд - вникнуть в глубину.

Кто древних изучать закон
И речь решился - тот впотьмах
Пахать, как Сэлдон, обречён
Без сна, и умереть в трудах.

Кто, словно Уистан осиян,
За Дароносицей свой путь
Торит в сакральный океан -
Тот не страшится утонуть.

Даруйте гению венок!
Он всех искусств и всех наук
Любимец. Но каков итог
Его надежд, исканий, мук?

Лишь зависть в душах и умах
Вульгарных, лишь порок и лесть
Смиряют гордых крыл размах,
Пятнают блеск его и честь.

Томимый жаждою в груди,
Невольник колледжа и книг,
Слывя педантом, он среди
Тупиц начальствующих - дик;
Но, истый стоик, он тысячекрат
Без всяких покровителей богат.

Чарльз Уэсли
Charles Wesley (1707-1788)

Молитва дитяти
(For the Youngest)

Кроткий Иисус, шутя
Пожалей меня, дитя;
Беззащитность пощади,
Дай припасть к Твоей груди.

Боже, весь я на виду;
С радостью к Тебе сойду.
Успокой мя и согрей
В царстве Милости Твоей.

Убаюкай, упокой,
Чтобы под Твоей рукой
Пребывать извечно мне
В сладостном безгрешном сне.

Я в объятиях Твоих
На груди Твоей затих;
Ты мне кротко улыбнись,
За младенца помолись.

И тогда я буду жив,
Бестревожен и нелжив,
Буду счастлив я тогда,
Зла не зная и стыда.

Я греха не выпью яд,
Что лишь взрослые творят.
Грех - Твой вечный антипод,
Хитрый Змей, запретный плод.

Всех, кто в колыбели спит,
Боже, от людских обид,
От Тщеславья, Суетни
И Гордыни охрани.

Агнец Божий, я - что Ты;
У меня Твои черты;
Ты ведь тоже, слаб и мал,
Колыбель отягощал.

Счастлив в Господе я жить,
Столь же кроток сердцем быть,
Столь же любящим умом,
Что живёт в Тебе самом.

Беззащитен я и наг.
Пред Тобой склонится всяк.
Ты ведь тоже плод двоих -
Плод родителей своих.

Дай исполнить до конца
Волю Твоего Отца,
Дух Святой не огорчить,
Для Господней славы жить.

Ты ведь сам живешь, любя,
И не просишь за себя;
Ты не ублажаешь плоть.
Счастие Твоё - Господь.

Кроткий Агнец доброты,
Милосерд, Спаситель, Ты.
Господи, возвеселись,
В сердце детское вселись.

Буду век Тебе хвалу
Возносить в своём углу,
Коли мир сумеет впредь
То Дитя во мне узреть.

Женщина перед разрешением от бремени
(For a Women near her travail)

Страхов и надежд обитель,
Человеческая дочь,
Я, Создатель и Спаситель,
Умоляю мне помочь,
Чтобы я была едина
С нестерпимейшей из мук
Человеческого Сына -
Лучшей из людских порук.

Вспомни, как Ты сам вмешался
В наши дольние пути,
Как душою сокрушался,
Пребывая во плоти:
Дух Твой, светел и натружен,
Наши исцелял сердца,
Ранен скорьбью, оглоушен
Гневом своего Отца.

Сатанинским искушеньем,
Что отверг Ты в оны дни,
И Страстей Своих свершеньем
От Врага оборони.
Гефсиманским тем Моленьем,
Твоим потом кровяным,
Примири, молю, с мученьем,
Грех и страх развей как дым.

Смертным воплем, мукой крестной,
Воскресеньем впереди
Заклинаю, Царь Небесный,
В боли в боль мою войди!
Стражду, Господи, и трушу.
Дружественней нет лица.
Сделай терпящую душу
Верующей до конца.

Фрэнсис Фокс
Francis Fawkes (1720-1777)

Коричневая кружка
(The Brown Jug)

Мой Том, эта кружка, где пенится эль,
(За милую Нэнси отраден мне хмель!)
Была толстым Тоби с иссохшей душой,
Что запросто мог выпить кубок большой;
Он паче других проявлял свою прыть,
Чтоб в пьянке завзятых гуляк перепить.

В собачью жару он с дружком восседал
В цветастой беседке - отнюдь не страдал,
Но трубочным дымом печаль отгонял;
И глину его честный эль увлажнял.
Вдруг жизнь пресеклась и застыл старый пень -
Дорчестерской бочкой, наполненной всклень.

Но тело, с душой потерявшее связь,
В начальную глину в земле обратясь,
Лежало, покуда гончар не отрыл
И кружку из толстого Тоби слепил -
Священны ей дружба, застолье и хмель;
За милую Нэнси я пью этот эль!

Брук Бутби
Sir Brooke Boothby (1734-1824)

Сонет к Жизни
(Sonnet on Life)

Жизнь, ты - тень сна: грядущее - мечта,
былое - память, настоящий день
скрывается стремительней, чем тень;
всё выдумка, иллюзия, тщета.
Где твой исток? Куда стремишь пути?
Столь краток срок, столь в бренность облачён;
бедняк в юдоли Смерти заключён,
чтобы родиться, отстрадать, уйти.
Тень, почему в вороньих крыльях ты
приносишь груз скорбей и ночи бред
охотней, чем красы пурпурный свет,
любви весну, Элизия цветы?
Печален, радостен - каким бы ни был он -
сражает разом Смерть и спящего, и сон.

Джон Логан
John Logan (1748-1788)

Крутые берега Ярроу
(The Braes of Yarrow)

"Твои прекрасны берега -
На них любовь я повстречала!
Твои ужасны берега -
Волна любовь мою умчала!
Навечно, Ярроу-река,
Ты прослывёшь потоком боли;
Навечно милого дружка
На берегах не встречу боле.

На белоснежном скакуне
Он обещал меня в усадьбу
Ввезти к отцу: "Кольцо при мне -
На завтра назначаем свадьбу".
Тот, кто судьбой мне наречён,
Навеки мой, навеки милый,
Теперь с могилой обручён -
С холодной водною могилой.

Какая страсть связала нас,
Когда его я целовала!
О том, что мы в последний раз
Вдвоём - я не подозревала.
Лишь он ушёл - тотчас возник
Его же призрак предо мною;
И трижды заунывный крик
Взмывал над тёмною волною.

Мать выглянула из окна,
Тоской предчувствия объята,
И, плача, по лесу, одна,
Сестра спешила - встретить брата.
Пошли на запад, на восток,
Обшарили лесные кручи -
Лишь Ярроу ревел поток,
Лишь плакали ночные тучи.

Мать, не выглядывай в окно:
Тому, кто умер, нет возврата -
Твой сын давно ушёл на дно;
Сестра, ты не увидишь брата.
Искать его - напрасный труд
На западе и на востоке.
Любимого холодный труп
Сокрылся в Ярроу потоке.

Я не сотру слезы со щёк,
Не дам другому поцелуя -
Я в Ярроу войду поток,
Найду его и с ним усну я."
Слезы не отерла со щёк
И на другого не взглянула -
Но в Ярроу вошла поток,
Нашла его и с ним уснула.

Джозеф Бланко Уайт
Joseph Blanco White (1775-1841)

К Ночи
(To Night)

Таинственная ночь! наш праотец
Тебя в реченьи Божием узнал
Не в тот ли миг, когда он трепетал,
Лазурь узря и солнечный венец?
Из-за завесы дня нырнув в багрец
Закатых волн, где пламень бушевал,
С небесным сонмом Геспер выплывал.
Тесна Творенью ширь людских сердец.
Кто мог подумать, что такая тьма
В твоих лучах сокрыта, Солнце? Вид
Листа и мошки странен для ума -
Ты слепишь нас бессчётностью орбит!
К чему усердно смерти избегать:
Свет лжив - и Жизнь не может не солгать.

Эндрю Ланг
Andrew Lang (1844-1912)

Одиссея
(The Odyssey)

Как странник, что, пространством утомлён,
Цирцеей убаюкан и вином,
В садах близ Прозерпины сморен сном -
Где остров Эя, с морем разлучён,
Забыл о нём, где слышен лютни стон,
Где тени страсти плачут о своём;
Как тот, кто счастлив в воздухе морском,
Кто солью странствий на губах пленён -

Так, к современным песенкам спиной
Оборотясь, зрит звёзды человек,
Рёв ветра за оградой из цветов;
Сквозь музыку томительных часов
Он слышит океана грозный вой,
Гром "Одиссеи", волн прибойных бег.

Джон Дэвидсон
John Davidson (1857-1909)

В Ромнийских топях
(In Romney Marsh)

Я к Димчёрч Уолл держал свой путь;
Юг песни напевал холмам
И солнце лило свет на грудь
Норманнским каменным церквам.

Как ветра звон в колокола -
Звук, призванный стенать и ныть -
От Ромни к Хайви пролегла
Воздушной проволоки нить.

В проливах лёгкой дымкой плыл
Туманный пурпурный закат;
Но мне сапфир небес светил
И розы у Небесных Врат.

На море, сколь достанет глаз,
Качались мачты; рябь валов,
В шафранной бухте брызг алмаз,
Разбухших волн прибойных рёв.

Из Димчёрч Уолл спускаясь вниз,
Я видел гребень меловой;
Заката факел падал ниц
И угасал над головой.

Спустилась ночь: как серебро,
На землю хлынул пламень звёзд;
От Хайви к Ромни тяжело
Визг ветра рвал воздушный мост.

Морскою солью осиян,
Таранил твердь накат валов;
И бухты яростный орган
На берег полз и длил своё рёв.

Ожидание
(Waiting)

Средь бедствий и невзгод
Мы голодать должны;
У них в загонах скот -
А мы разорены;
Почто Ты даришь свет щедрот
Ворам, не знающим вины?
Может ждать простолюдин
Из усадеб и дворцов
Помощь жителям долин,
Тюрем, работных домов?

Без нашего труда
Поля лежат, пусты;
Отбросы - нам еда,
Ведь нет другой еды;
Богатство, роскошь без стыда -
За амальгамой нищеты.
Черви, в ямах возлежа,
Жрут огрызки от плодов;
На достатке вашем ржа,
Мы - изъян Твоих трудов.

Сойди же к нам с высот
И подопри плечом:
Мы ждём поддержки от
Того, Кто не при чём.
Скажи: "Вперёд, никчемный сброд,
С лопатой и мечом!"
Мириады нас тогда
Тебе славу воспоют,
Хоть узда Твоя тверда
И немилосерд Твой кнут.

Щедра у нас страна,
Здесь волн валы бурлят,
Здесь золото зерна,
Пурпурный виноград.
Ужель нам гибель суждена?
Нам воздух превратился в яд.
Не забудь о, сирых, нас,
Ждущих ночью, ждущих днём.
Если будет Твой приказ,
Все мы за Тобой пойдём.

Уильям Батлер Йейтс
William Butler Yeats (1865-1939)

Когда ты станешь старой
(When You are Old)

Когда ты станешь старой и седой,
Ты, сидя у огня, возьмешь мой том
И загрустишь о кротком взгляде том,
О глаз тенистых глубине густой;

Столь многих привлекала красота
И грация - кто честен, кто фальшив;
Лишь одного - скитальчество души,
Печали рябь в изменчивых чертах;

Клонясь к камину, задремав в тени,
Ты проворчишь, чуть грустно, свой укор
Любви, сбежавшей к пикам дальних гор,
Сокрыв лицо средь звездной толкотни.

Теодор Вратислав (1871-1933)
Theodore Wratislav (1871-1933)

Opoponax

Красы притворной аромат!
Разгорячённые, кружат
Танцоры на балу. Ты там,
Где музыка по вечерам -
Пленяешь запахом своим,
Пока банальнейший интим,
Призывный шепот, жадность глаз
Способны тронуть даже нас.
Но твой медовый мускус мне
Напомнил в неком полусне
Иные голоса, иных
При танце трепет век; чумных
Ночей и дней былой искус,
Принёс старинной боли вкус,
Которую я так любил...
Пока о ней я не забыл,
В восторге канув с головой
В великолепный запах твой.

Пресыщение
(Satiety)

Я ненавижу жаркий ад
Покоев страсти; мне милы
Синь неба, бурный водопад,
Трава под ветром у скалы.

Я так устал встречать рассвет
В объятиях всё тех же рук;
Пора к горам, где звуков нет -
Лишь моря утреннего звук.

Я проклял страсть, её дурман,
Причёски спутанной волну;
Спешу туда, где воздух прян -
В безмерную голубизну.

Вербное воскресенье
(Palm Sunday)

Клубится облаками фимиам,
Алтарь ветвями скрыт;
Чтоб не гореть в аду, сегодня нам,
Преодолев свой стыд,

И ей, и мне с колоколами пасть
И не вставать с колен,
Моля о милости Господню власть;
Лиловый джентльмен

Потир вздымает как заведено
К Господню лику вновь;
Бьёт троекратно колокол, вино -
Отныне Божья кровь.

Подобно двум отпущенным рабам
Ступив на прежний след,
По окончаньи этой мессы нам
Вновь выходить на свет.

Забыв и и глаз, и сердца благодать,
Мы входим в прежний мир -
В Гайд-Парке на прогулках рассуждать
И посещать сортир.

Frangipani

Духи! Наизаполонив
Гортань, в причёске, меж сосков
Целуемых, распространив
По спальне тропиков мотив,
Зной обморочных островов;

На коже, потускневшей от
Ночных неистовых трудов -
Здоровья привкус, что цвётет
В горячих землях, дивный плод
Душистых масел и цветов.

Ты, словно из иных миров,
Приносишь специй аромат,
Нагих дикарок ложный зов
И струи солнечных ручьёв,
Тень пальм и тёплых волн накат.

Сэр Джон Сквир
Sir John Squire (1884-1958)

Зимние сумерки
(Winter Nightfall)

Жёлтая штукатурка
Регентства шелушится,
Хлопьями осыпаясь:
Ряд оконных квадратов
В правильном желтом доме
Тёмен и очень тих;
Пыльная вечная зелень,
Вся в паутинках влажных,
Охраняет калитку;
Высясь над запустеньем,
Плоский холм открывает
Сумрачность черт своих.

Я слыхал, что полковник,
Прежний хозяин дома,
Умер давным давно:
Старый полковник в отставке,
Фрэзер или же Мюррей -
Имени не нашёл;
Смерть пришла и призвала
Воина, без сомнений,
Кости его истлели;
И опять воцарились
Пустота и молчанье,
И никто не пришёл.

Было ли и при нём здесь
Столь же сумрачным небо,
Медлил ли так же дождь?
Ждал ли он здесь визита,
В мокрых сумерках ёжась,
Этот грядущий труп?
Был ли столь противны
Эти порывы ветра
В капельках дождевых?
Так же ли воздымался,
Мрачен, и даже страшен,
Тёмный холма уступ?

Медлил ли он в проёме
И на пути к кабинету
Много ли жёг свечей,
Ставнями и камином
Преодолеть пытаясь
Сырость каждую ночь?
И размышлял о детстве,
И удивлялся, есть ли
Индия где-то там?
Гнал ли коллекцией марок
И мемуарами в коже
Одиночество прочь?

Вероятно. Теперь он
Мёртв, его обстановка
Сгнила, его трофеи -
Все оленьи рога,
Все его фотоснимки -
Где-то, Бог знает где.
Трава на его воротах,
На пешеходных дорожках,
Трава на его пороге,
Окна его пустынны,
Ржа на колодезной цепи,
Парк давно в лебеде.

Я его оставляю
Ради лоскутьев света
Беспорядочных, ради
Каменных стен, холмов;
Полусгнившего сена
Скидры давно черны:
Изгородь вдоль просёлка,
Вязкая колея,
Лужи под ветром, слякоть
Под ногами и брызги
Трупного глинозема
Этой мёртвой страны.

Норман Камерон
Norman Cameron (1905-1953)

В комнате Королевы
(In the Queen's Room)

Мятежной мелкой сошкой - не чета
Тебе - я щебетал в пристройке закоптелой
Дворца любви: "Вверх или вниз считать
Ступени - всё одно. И у слуги есть тело".

И я проник в твой будуар, в тени
Скрывая срам испачканной одёжи.
Язык пятнает язва болтовни.
Ваше Величество, ужель я безнадёжен?

Жалостливый дурак
(The Compassionate Fool)

Я в гости зазван был врагом. Мой враг,
Принарядившись, в кексах и вине
Найдя опору для любезных врак,
Искусно жалость вызывал во мне.

Я знал, что стережёт меня обман,
Но без меня ему доесть свой торт
Или на полку убирать стакан?
Я полагал, что та интрига, тот

заговор не выгорит. И что ж?
Он был смешон, а я умён и смел.
И даже чуя меж лопаток нож,
Стратегию убогую жалел.

Заброшенный замок
(The Disused Temple)

Когда пророк бичуемый изгнал
Менял из "дома Своего Отца",
Метнулись люди прочь, и храм наш стал
Безлюден. Запустенью нет конца.

Из жизни выпав, стыл он налегке,
Без прихожан. Осталось лишь замок
На дверь навесив, ключ сломать в замке.
(Один из нас однажды это смог.)

Храм стал для нас обузой и тоской.
Хоть рынок был вне стен его, зануд
Мрачней, навис над памятью людской,
Будя в них страх и любопытства зуд.

Тронь молоток на запертой двери
И эхо из глухой храмовной тьмы,
Бессмысленное, скажет изнутри
О чем-то большем. Но в сомненьях мы.

Сонливы от тревог своих; наплыв
Дешёвки наших мастеров гнетет.
Давно пора, невзгодам уступив,
Покинуть этот прoклятый приход.

Зелен, зелен Алжир
(Green, Green is El Aghir)

С пастью, гуммозной от солнца и пыли, я развалился зло
В кузове на тюках и ящиках. Наш грузовик трясло.
Двое арабских солдат, которых в попутчики я прихватил
В жаркой дыре, пропахшей бензином, на всём протяженьи пути
Сидели на корточках. Вспомнив французский, я хрипло проговорил:
"Кажется, мы сможем напиться, только попав в Алжир..."

Через 80 километров наградой за все труды
Мы услыхали рядом с собою журчание этой воды.
Там, на зеленой улочке, булькал двуликий фонтанчик, чьи
Струи в лотки и резервуары (сиречь на землю, в ручьи)
Стекали с двух сторон из вентиля, упившегося в хлам.
Наш чернокожий капрал-водитель ударил по тормозам
И мы рванулись с визгом из кузова, не забыв прихватить
Бутыли и фляги, чтоб, их наполнив, плескаться и досыта пить.
Осоловев от воды, мы за выпивкой двинулись в ближний кабак.
И даже арабы отправились с нами, хотя при их вере - никак.
"Это лишь влага," - они заметили, взвесив все против и за.

Зелен, зелен Алжир. Здесь имеется железнодорожный вокзал;
Здесь изобильная почва рождает множество прочих плодов.
Мэрия, школа и зал для собраний. Но я признать готов
Был, расторопному официанту давая на чай за труды,
Что все эти блага - всего лишь добавка к изобилью воды.

Уистан Хью Оден
Wystan Hugh Auden (1907-1973)

Любящий больше
(The More Loving One)

При взгляде на звёзды я сознаю,
Что им наплевать на особу мою,
Но здесь, на земле, равнодушие след
Скорее считать наименьшей из бед.

Да может ли смертный ответить, когда
К нему воспылает любовью звезда?
Когда равноправья в любви не дано,
Пусть любящим больше быть мне суждено.

Я, будучи звёзд красотой восхищён
И им безразличен, отчасти смущён,
Глазами исследовав звёздную высь,
Что равно смогу без любой обойтись.

Исчезни все звёзды с небесных высот,
Я стану глядеться в пустой небосвод,
В его совершенную грозную тьму.
Потребно лишь время - привыкнуть к нему.

Падение Рима
(The Fall of Rome)

Сирилу Коннолли
Пирс сотрясает волн напор;
В поле, забывшем про сенокос,
Ливень лупцует забытый обоз;
Изгои укрылись в отрогах гор.

Вечерняя тога - роскошества знак;
агенты Казны, себе на уме,
теперь неплательщиков ищут в дерьме,
в миазмах провинциальных клоак.

При частной магии чай недосуг
С храмовыми шлюхами шашни плесть;
У каждого литератора есть
Воображаемый друг.

Катона горячечный мозг, увы,
Тщетно о Древних Порядках грезит,
Но моряки офицеров режут,
Требуя жалованья и жратвы.

Цезаря ложе хранит тепло,
Безликий писец подавляет рвоту;
КАК Я НЕНАВИЖУ СВОЮ РАБОТУ -
На розовом бланке скребёт стило.

Не жалостью, не достояньем - горлом
Богатый - рой красноногих птиц
Выводит птенцов из пёстрых яиц,
Поглядывая на гриппозный город.

Совсем в другом месте - бессчетные, словно
Песок - оленьи стада много лет
На мхе золотом оставляют след
Стремительно и безмолвно.

Рой Фишер
Roy Fisher (b. 1930)

Почему они прекратили петь
(Why They Stopped Singing)

Они прекратили петь
Припомнив с чего начинали

Прекратили ибо
Вокал был слишком хорош

Остановившись они
Надеялись слушать молчанье.

Пой они дольше
Люди не знали бы что сказать.

Остановились из страха
Что пение будет вечным

Остановились увидев
Как стронулся косный мир

Как формулировать
Начал вопросы.

Кроме того прекратили петь
Ибо время пришло.

Кирико
(Chirico)

То, что я слышл, никуда не годится. В музыке нет тайны.
Джорджо де Кирико

Пусть флейта
умолкнет
дыханье втянувшись обратно
сфотографируется
в слове.

Пусть каменные
вагоны
встанут на отдых в ушах
моих успокоенных. Уши
ведают как читать.

Глаза мои
ведают как
подглядывать друг за другом
во сне или бодрствуя. Пусть
флейта вступает.

Пусть говорит
востребуется
пусть оставит свой оттиск
в позвоночнике в крыше
в облаке.

Пусть флейта
будет не флейтой
и губы
втянувшись обратно
пусть говорят о зубах.

Ступеньки
внутри цилиндра
и взамен партитуры
оттиснуты черным деревом
постеры мятежа.

Часы
состязаются даже
с крипичной кладкой. Сквозь камень
я слышу - они пустеют
как таз.

Если время -
провал
то музыкант теряет
ноты в расселинах
каменной мостовой.

Пусть каждый
оглохнет
и звук
сгинет под плитами. Мне
читать пишмашинку камня.

После работы
(After Working)

Люблю усталый
спускаться по склону холма
после поздней побудки,
глиняные часы почти что
пересекли город,
на водохранилище ярко и холодно
хлопают паруса;

присаживаюсь на корточки
в пыльной траве близ камышей,
земля унавожена псами,
утрамбована как в зоопарке,
стрижи режут воду
сажей оперения,
разинув клювы для мух.

Мысли, привычные для головы
при прогулке или вождении,
теряются в выхлопах, умиротворивших
верхушки вязов поверх закатных теней,
где я сижу;

здесь мне видны паруса
и кирпичная дамба,
далекие зданья яснеют,
втягиваются в свет,
контуры их столь остры и мимолетны,
что больно смотреть:

это сигнал прекратить наблюдение, стать
тенью, спуститься ниже
пространств потускневшей воды, вдыхая
псиный запах воды, новых квартир,
пригородных деревьев,
в полусвет гаража ночного
с ненастланным полом,

далее - ниже все более темных при спуске
железобетонных опор,
мимо затихших, беззвучных
берегов того, что могло стать
подобьем пенистых вод -
к асфальту в потеках масла
и, уже в темноте, к подобью травы.

Мемориальный фонтан
(The Memorial Fountain)

Фонтан резвится
в тенистых летних сумерках,
черные сооружения
на фоне ясного позднего неба,
вода в чаше,
куда ниспадает колонна
сотрясаясь,
стремительно, дико,
ходит волнами взад-вперед,
свет вспыхивающий голубой
как на ветру,
хотя ничего нет.
Грубый
горизонт!
Далеко от строительных лесов,
режущих воздух.

Пасмурное настроенье
явно в природе вещей,
не имеет значения - каких;
благопристойная сепия.

Зрелище:
люди в общественном парке
внедрились в скамейки -
явно ведет к помраченью рассудка;
частные, смирные, все они -

Множество зрелищ.

Все еще пасмурно.

Что до фонтана:
нет ничего в описаньи
сверх очевидного
всякому;
кроме того,
нет "атмосферы".
Всё так же, как было всегда -
я не сгущаю.

Что же до зрелищ,
тридцатипятилетний мужчина,
поэт.
со скверным характером, реалист,
следя за фонтаном,
видя фигуры вокруг
в вульгарных сумерках,
трудится,
чтоб отделить
событие от оценки;
он -
благополучный и собранный -

Романтический бред.

Стихотворение
(Poem)

Маленькое
стихотворение
единица эмоций

Красный прелестный ротик
бестактен и
спрашивает почему

Вот тебе фотография
Это квадратик
взгляда на воздух вещей
в определенный час -

прямо на этом фоне зеленый мотор
сходит с ума до конца времен, упираясь
в дерево; так-то, прелестный ротик.

Ездок
(Commuter)

Плоско, рискованно, но никаких сенсаций:
солнце бьет в зеркало заднего обзора,
где машины вторгаются в ослепительный блеск
и наседают. Это длится и длится.
Марево газгольдеров вдоль черты горизонта.

Вне погодных сезонов испытательный стенд
симулирует расстоянье, его подменяя
шумом, растянутым меж двух конечных пунктов;
плоский, мой фас отпечатался на ветровом стекле,
профиль - на боковом стекле; плоский...

Либо нет у меня никаких секретов,
либо всё вообще секрет, о котором
я позабыл сообщить самому себе:
нечто о чём стоит думать ночью в рейсе на юг,
когда ослепительный блеск сменяется чисто черным
и можно крутя баранку таращиться прямо
на Орион, отпечатанный на ветровом стекле.

Вневременность страсти
(Timelessness of Desire)

В цель, или мимо.
Всего лишь, без музыкальной темы,
вневременность страсти.

лучше не будем
сияющий город в стекле
дней затемнённость;
лучше чем это нет ничего,
совсем ничего...

То, что сейчас лишь низвержено,
некогда нужно придумать.

Сумерки
(Dusk)

Солнце садится
за стену, хранящую небо.

Похоже,
ты здесь ненадолго.

Окно,
переполнено бликами,
раскачивается на петлях;

воздух за ним
становится холоден и глубок;
твоя рука это чувствует,
или моя, или обе;
это всё тот же извечный воздух.

Теперь потянемся сквозь темноту.

Теперь прикоснемся к горе.

То, что имею сказать
(The Poet's Message)

Каково сообщение -
каков человек
оставивший сообщение?

Если бы мог,
я бы стал сообщением,
дошедшим в целости и сохранности
туда, откуда насквозь
просматривается парк:
оставив пустым свое место
в этой рамке для вас.

Пылающие могилы в Нейтертоне
(The Burning Graves at Netherton)

Вот холм, увенчанный церквушкой.

Вот холм, спаливший
часть себя дотла:

в каменноугольных пластах внизу
подспудно тлеет пламя,

лениво восходящее в итоге
к вершине склона

клочками
вдоль кладбищенских дорожек.

Нейтертонская церковь вознеслась
на этом спуске чуть пониже Дадли;

на чистом мысе
видно издалёка.

Ничто здесь не пылает. Ни огонь
не буйствует, ни гробовое пламя
в ночи, старинной
Угольной Страны
виденье адских топок.

Лениво иссыхает почва. Пласт
запекшийся становится песком,
коробится, крошится, оседает.
Местами из зияний закопченых
наружу, завиваясь, лезет дым.

И камни над могилами вверх дном
топорщатся и, выскользнув из ряда,
теряют, опрокинувшись, свои
пропорции и плиты;
оседают.
Навстречу дыму
свесив травы вниз.

Как бы то ни было, здесь странные могилы;
иные в обрамленьи кирпича
и даже глазурированной белой
какой-то писсуарной плитки с фаской
на уголках;
косым стеклом прикрыты
линялый пурпур, выцветшая зелень -
пластмассовые венчики цветов.

Частичные обвалы. Ненадежна
земля. Не катаклизм. Скорей, потеря
лица, скорей, великий беспорядок,
великий стыд;

Безмолвие. Отсутствие. Огонь.

С подветренной же стороны холма
иные сложности,
здесь ряд муниципальных
домишек, выросших неведомо когда.
Кирпич слоистый, красный, грубый, та же
зеленая не срезана трава
перед домами. Несколько людей
и окон заколоченных, шоссе
бетонного растресканная плоскость
здесь делает изгиб, здесь магазин
похож на брошенный командный пункт.
Все рассуждают о существованьи
в тюрьме и богадельне, где дерьмо
и пища иногда неотличимы.
Бетон и глазурированный белый
кирпич - граница их существованья.
Таков лесистый холм с изнанки.

Безмолвие. Отсутствие. Огонь.

Стих, за которым глаз да глаз
(A Poem to be Watched)

Приходить в мир
неподготовленным

и пребывать потом всегда -
в честь этого рождения
оставаясь
поблизости от него -
недостаточно обеспеченным

вынуждаемым снова и снова
демонстрировать
неподготовленность

привычно
не готовым застать момент
рождения

Скопление предметов
(The Collection of Things)

Я наткнулся на Сикелианоса
неожиданно, ранним вечером.

Это было на голом клочке невозделанной почвы,
окружающем то, что должно было стать
его домом, возможно - дачей
или даже музеем: ставни,
причиндалы рабочих; коза на цепочке; столб
телеграфный с раскоканным фонарем;
Сикелианос
в этом мирном гадюшнике со своего постамента
наблюдающий сверху сквозь дымку
Коринфский Залив,
мрамор плеч и его головы
(чуть огромнее, чем
у живого) окрашен закатом над красной
черепицею Дельф.
Он был сущностью. Не побуждавшей
ни к рвению, ни к поврежденью.

Повреждение было
на тропе, огибающей холм: пара дырок от пуль
небольшого калибра,
паутиною трещин покрывших стекло
раки, ржавого ящика из листового железа
с щелью, стертой монетами,
ниже закрытой витрины.
Где хранились, целехоньки, лампа
бутылочного стекла,
лампадное масло в бутылке из-под шипучки
и цветная икона, выдранная из журнала.

И другое - ниже и позади
головы поэта - растресканная золотая
толстопятая туфля. Это почти пустая
могила под кипарисами, сухо, неглубоко
выдолбленная в кладбищенском камне; последней
в ней ненадолго осталась
женщина из поколения
Сикелианоса. Почти ничего
не уцелело, кроме доски со смертью
около девяноста, парочку лет тому,
пластикового букета, мелких костей, обувки.

Сикелианос сгущается,
слыша в пространстве
зов затвердеть, обрести постижимый размер
мраморной формы,
струящей меж этих холмов
чистую ноту заката; уже
без никаких обязательств
к подробности, изображенью, скопленью предметов.

Дерек Уолкотт
Derek Walcott (b. 1930)

Старая Новая Англия
(Old New England)

Черные клиппера, вымазанные китовой кровью, складывают паруса,
вступая в Нью-Бедфорд, Нью-Хэвен, Нью-Лондон.
Шпиль белой церкви усвистывает, навроде рыбы-меча,
в пространство, ракета буравит небо, как вниз по склону
холма ручьи в ледяных шевронах мчат,
и, чтя ветеранов Вьетнама, звезднополоса-
тый флаг молотит кресты зеленых крестьянских парней.
Смену времен года по-прежнему много верней
определять по прожилками листа и венам на теле;
колонны дубов на марше всякий раз по весне
ветер тревожит памятью о войне,
население целой округи вылущившей из святцев.

Склон холма по-прежнему ранен тонким
шпилем белой молельни, индейская тропа
стекает коричневой кровью китовой, кипя
рябиной, - отметины зверя на бревнах,
выжженных дочерна как Библия адской топкой.
Крики войны свернулись тугой спиралью в сонной
иконе индейской души - каменно-оперенной
белой сове, и рельсы стрелою ровной
уносятся в горы, где нет ирокезов в помине.
Весна пронзает рану и лес, ручеек несется
с березового настила, раскалываясь на солнца
бус и зеркал - обещанья, торжественно данные и не
исполненные, Республику сделали тем, что ныне.

Вершина нашей упёртости - дуб, в преддверьи весны
пустивший мощные корни и заверяющий шумно,
что Бог милосерд, но меч Его разит не на шутку;
гарпун Его - белая пика церкви; кольца в стволе
березы - Его сознанье, блуждающее по земле;
гнев Его - чаны, в которых плавили зверя над топкой,
когда черные клиппера приносили (закреплены
ванты вокруг салингов) наших детей с Востока.

Американская муза
(American Muse)

Не красотка с рекламы - женщина,
тетка некая сухопарая,
чуть костлявого телосложения,
вся в веснушках, еще не старая,
чей мужчина разбился на сталепрокатном,
чья дочь грызет грубые зерна в какой-то коммуне в Аризоне,
чей сын - сухой кукурузный венок
на дверях;

Муза переселенцев,
Уолкера Эванса1 Муза,
подбоченясь в дверях,
на порог не захочет пустить,
и в полицию Штата
немедленно станет звонить;

но она, словно нить,
так тонка от рожденья, так напряжено,
озабочено, обожжено
ветром впалое личико; то, как
она кривит рот свой, который тоньше
прутьев изгороди тощей
и бесшумен как рак.
Мне так жаль ее. Мне бы
она, вероятно, как раз.

Фантазер пополуденных трасс -
поспешающий следом мечтатель -
сквозь прозрачный его силуэт городки и луга
постепенно сменяют друг-друга -
по-прежнему верит
в ангелочков бескрылых,
как тот, кто стоит на краю
пролетающей мимо него автострады, надеясь
что поймает попутку в приливной волне
безразличного транспорта.

Изменение моря
(A Sea Change)

Острова под дождем шипят.
Легкий дождь, паденье правительств.
В облаках, опять и опять,
одинокие крики выпей.

Полно, вправду ли это те
острова блаженных? В остатке
толчеи туристических тел -
дождь, политика, беспорядки.

Очертания смазаны, мглист
воздух, солнце не в силах рассеять
морось, делающую серым
этих гаваней аметист.

Но иное давно назревает
изменение (пасмурней, чем
дождь) - гористые цепи смывает
до индиговых абрисов, черт

географии (будто бы в силе
перед ней эти ножницы, чтоб
упрощать по-ребячески, или
начинается новый Потоп), -

созывая зашуганных сих
избирателей, осатаневших
от рекламных улыбок своих
на огромных плакатах, висевших

от Нассау до Пиджин-Пойнт (риф
скрыт коростой отелей вальяжных).
"Да, сэр". - "Нет, сэр". - "Да, сэр"... Терпелив
скрип зубов. Белоснежные пляжи.

Дождь торопится медленно, как и
правосудие; бухты таят
в себе зелень кубинского хаки -
одноцветное озеро, чья

радикальная прелесть стирает
на пути каждый солнечный луч,
что какой-то просвет обещает,
неопрятными космами туч.

Это не разногласия в своре
фракций, гонящих волны вполсилы,
не мгновенная смута - море
в глубине пацифист; могила,

чье морщинистое зерцало
хлещут вопли выпей, как плети,
что влачит на себе устало
тяжесть цепи тысячелетий.

Карта Нового Мира
(Map of the New World)

I. Архипелаги
(Archipelagoes)

В конце этого предложения начнется дождь.
На кромке дождя - парус.

Постепенно скроются острова; в тумане
канет вера в причалы
для целого племени.

Десятилетней войне конец.
Седое облако волос Елены.
Троя - белый зольник подле
моря, моросью сеющего.

Морось натянута, словно на арфе струны.
Человек с затуманенным взором перебирает струи,
нащупывая первую строку "Одиссеи".

II. Бухточка
(The Cove)

Восславь, стихия: песня об Изольде
в истоме взрывов твоего прибоя.
Я контрабандой протащил в белёный челн, шуршащий
по направленью к белизне песка под стражей свирепой манчинеллы1,
тайну,
прочитанную тенью фрегатного ястреба.

Заливчик - топка с пламенным нутром.
Сверкают листья волнам серебром.
Поодаль проклинаемых властей листаю
листву - ошибок непокорный том -
почуять как туман на коже тает
и уловить вкус соли ветра ртом.

III. Морские журавли
(Sea Cranes)

"Только в мире, где есть еще лошади и журавли, -
как писал Роберт Грейвс, - может выжить поэзия."
Да еще пастухи на козьих утесах. Эпос
поспешает за плугом, метр слушает звон наковальни;
пророчество зрит очертания аистов, трепет - шеи
жеребячьей дугу.

Пламя ушло из обугленного фитиля кипариса;
свет в свой черед достигнет этих островов.

Сумрак, великолепьем фрегатов введенный в права,
рассыпается искрами взмахов хвостов лошадиных
каменистое поле их пастбищ.
Брызги от молота по наковальне мыса
оседают на звездах.

Океан многощедрый, скитальца спиной поверни
к просоленным простынкам, блудного сына влечет
твоих черных свиней, бурных дельфинов кормушка.

Крутани его сердца штурвал, здесь дерзость его упокой.

Римские поселения
(Roman Outposts)

Светом, подобным мысли, лунное млеко
разносится, как поэзия некоего поселенья
во все закоулки Серебряного Века.
Луна - капитолий белой империи - пленник
черного месива. Ныне пробил час Вашингтона,
сменившего Уайтхолл. Его свет пылает
в офисе ночь напролет, словно тень Катона -
пылкость и сдержанность. Сырость себя проявляет
запахом водорослей. На прослужившей веками
пирсом, а ныне просто бетонной дамбе
трещины множатся, словно границы на карте
Римской Европы; волны вздымаются и опадают.
Пена, фонарь луны подвешен на прежнем месте.
Подле военной базы, венчающей полуостров,
остолбенел археолог, наткнувшись вместо
раковин каури на каменноугольный остов,
оттиснутый исполинским папоротником траков.
На римских дорогах вдоль моря, где у виноградин
листья размером с плиты брони, одиноко
ржавеют ангары, покинутые ради
учебного бомбометания; волны прибоя
приносят смутные слухи об атомной армаде
в раковин глаз пиратов линялое голубое.

Уэльс
(Wales)
Неду Томасу

Щиплющая хребты Сноудона белая пена
будет тучнеть руном и тронется постепенно
вниз на зимовку, мимо аллитерации склонов,
через цезуру, открытую для Легионов,
минуя зевы часовен, покуда в зеленогорлом
Уэльсе безмолвие белое шествует по долинам.
Шелест холодного дрока, ржавчина глоток, горы
тяжкие как согласные; гласных размокшая глина
пела зарытые мелко перевязь, шлем, секиру
ранее шин свистящих. Геральдику карка
Плантагенет, раскормленный ворон, раскинул
над стенами культа лошади. Ненависть камня
покрытых копотью хижин к индустриальным каминам;
рот наполняется речью как хлебом единым,
белые овцы в темень подворий втекают.

Лес Европы
(Forest of Europe)
Иосифу Бродскому

Листва летит как ноты с фортепьяно -
овалы, копошащиеся в ухе;
пюпитры, зимний лес походит на
пустой оркестр, и нотные линейки
расчерчены на рукописях снега.

Мозаичная медь дубовых лавров
тебя венчает сквозь кирпичный отсвет
светло как виски, зимнее дыханье
изустных строчек Мандельштама кружит
куда реальней чем табачный дым.

"И над лимонной Невою под хруст сторублевый..."
Хруст листьев под пятой, хруст задненебных
под языком изгнанья, Мандельштам
светло витает в комнате кирпично-
коричневой, в бесплодной Оклахоме.

Под этим льдом ГУЛАГ, где минеральный
источник долгих слезных ручейков,
избороздивших лик равнин, открытый
и жесткий, как пастушечье лицо
в несбритом снеге, в трещинах от солнца.

От шепотков Писательских Конгрессов
снег кружится казаками над трупом
индейца Чокто, белый ураган
договоров, бумаг; во имя дела
нам ни к чему отдельный человек.

Так полки веток, так библиотеки
полны листвою свежей по весне -
пока бумага вновь не станет снегом;
но память на нуле страданья длится
как этот дуб, едва прикрытый бронзой.

Состав проследовал терзаемые пыткой
иконы леса, лязг портовых льдин,
иголки мерзлых слез, визжащий пар
над станцией, он близил их к дыханью
зимы, согласные смерзались в камни.

Он зрел поэзию на полустанках,
под облаками с Азию, в округах
которым Оклахома мельче риса,
не прерии - само пространство столь
необитаемо, что цель смешна.

Кто это темное дитя на парапетах
Европы, где река чеканит профиль
властей на соверенах (не поэтов),
банкнотами шуршат Нева и Темза,
чернеющий на золоте Гудзон?

От льдов Невы к струению Гудзона,
в отъездном гуле - данник эмигрантов,
в изгнаньи ставших как обычный насморк
бесклассовыми, граждан языка,
принадлежащего тебе; и каждый

февраль, и каждую "оставшуюся осень"
ты пишешь далеко от молотьбы,
пшеницу гнущей как девичью косу,
и от каналов в солнечном ознобе -
наедине с английским языком.

Архипелаги у меня на Юге -
такая же продажная тюрьма,
пусть пот стихописанья тяжелее
любой тюрьмы, что есть стихи, когда
перебиваемся последней крохой?

Последней крохой хлеба, уцелевшей
в веках, в распаде; по лесу с ветвями
колючей проволоки кружит арестант,
жующий фразу, музыка которой
подолговечнее листвы, сгущенье

которой - мрамор пота на челе
у Ангелов, его иссушат лишь
Гипербореи - от Лос-Анджелеса
к Архангелу - сложив павлиний веер,
и память обойдется без повторов.

Так Мандельштам - в пророческом жару,
затравленный, голодный - сотрясался
любой метафорой как лихорадкой, гласный
был тяжелее межевого каменя:
"И над лимонной Невою под хруст сторублевый." -

Сейчас, Иосиф, этот жар в ладонях
у нас, когда мычим по-обезьяньи,
обмениваясь горловыми в зимнем
коттедже как в пещере, а снаружи
прут мастодонты сквозь сугробы снега.

Шеймус Хини
Seamus Heaney (b. 1939)

Из "Славословий лауреату"
(From "Lauds and Gauds for a Laureate" )

Стихи, которыми сейчас
Достойнейший одарит нас,
Вы не взыщите.
Столь славен автор на Земле,
Что нужды нету ни в хвале
И ни в защите.

Иосифа представить рад
Рядам, что заполняет ряд
Кембриджских шишек.
Он ведом каждому из нас
До гласности. Мой конферанс -
Уже излишек.

Он для последних сих времён
Поэтам преподал закон
Необоримый:
Похитив огнь и воздух слов,
Пернатым дав клише улов,
Восславив рифму.

Его стихи тысячекрат
Масштабнее, чем Старший Брат.
Им нет указа.
Он исхитрится уберечь
Живую человечью речь
От новояза.

Так в сталинские времена
Свои запрятал письмена
Писатель, коий
В кувшине рукопись хранил,
Её меж звёзд похоронил -
Как некий корень.

Преступна сцена. Много лет,
Плюя на время и запрет,
Копатель тщится.
Несказанная правда - клад,
Схороненный тому назад -
От глаз таится.

В руках поэта ледяной
Топор, а не лопата - но
Не без успеха
Он изнутри ломает лёд.
"Вы лжёте," - в ухе отдаёт
Настырно эхо.

Сквозь обруч огненный прыжок
Свершает у него стишок -
Отнюдь не кроток,
Но изощрён. Так мозг обрек
Искусства вольного побег
Из-за решёток.

Стихи, бия хвостами, в ряд
(По слову Милоша) стоят
Лицом к светилу -
Фантазии и света плод;
Искусство, их прервав полёт,
С высот спустило.

Се - не романтика, не бред
Риторики, но наш поэт.
Он здесь по праву.
Салют из пушек учредим
И дамбой Шеннон запрудим
Ему во славу!

В своей Ирландии, в порту,
Среди стригущих высоту
Бакланов, чаек,
Иосиф, не забуду день,
На Дублинской большой воде,
Когда, скучая,

Мы взялись обсуждать сонет
(Чем славен старый Икс, но нет
У юной прорвы
Условных Игреков), друзей
Хваля заглазно - выбор сей
Свершают профи.

Здесь гений, давший нам "Корабль
Воздушный", Дерек (пьес сераль -
Его проказа),
Прилив восславивший в строке,
Гарцует на морском коньке -
Родне Пегаса.

Ветрами юга оснащён
Уолкотт (я слегка смущён
При сём примере);
Ему - подарок и должок -
Цитирующий Йейтса Джойс:
Мысль о Гомере.

Мысль о Шекспире также - так
Как он хранитель многих тайн
Уолли Шона.
В компании актёров он
Свечу сжигает с двух сторон
Для Аполлона.

Сейчас печать сорвут они
С кувшинов; погасят огни.
Да будет сломан
Чужого языка барьер -
И вам откроется пример
Сокровищ слова.

Иосиф Бродский
Joseph Brodsky (1940-1996)

Рио Самба
(Rio Samba)

Поедем в Рио, поедем в Рио.
Усы отрастить и пожить красиво.
Здесь богатый богаче, а бедный плоше,
здесь каждый старик - штурмбанфюрер в прошлом.

Поедем в Рио, поедем в Рио.
В других городах не настолько живо.
Здесь все телефоны - "Сименс" и резво
гоняют в фольксвагенах даже евреи.

Поедем в Рио, поедем в Рио.
Здесь правит Урания, а не Клио.
Дома - Корбюзье пчелиные вафли,
но этого не свалить на Люфтваффе.

Поедем в Рио, поедем в Рио.
Здесь птички щебечут "O sole mio".
Им вторят рыбы зимой и гагачут
белые гуси по-португальски.

Поедем в Рио, поедем в Рио.
В Третьий Мир, где вещает Лео
Троцкий, Гевара и проч. сирены;
без ядерных шахт бедняки блаженны.

Поедем в Рио, поедем в Рио.
Приедешь дуэтом - вернешься трио.
А для одиночки зеро - лазейкой
мыслям ценою в одно крузейро.

Открытие
(Discovery)

В Начале были лишь волны, зазря
молотящие остров.
Звёзды снимались в главных ролях,
но не получали Оскар.

Чуть дальше сумели зайти облака,
нагло спеша разверзнуть
хляби и сгинуть - для материка
сулящие мрак и безвестность.

Америку первой открыла сельдь.
Но, будучи оригиналом
и превращаясь частенько в снедь,
сельдь не ведет журнала.

Затем ее птицы открыли, но
чайки и проч. кликуши -
странники. Мало кому суждено
было осесть на суше.

Так миллионы и больше лет
Природа в игре плутует:
с одной стороны Америки нет,
с другой - она существует.

Ей, впрочем, было до лампочки - не-
знакомой с общественным мненьем.
(Как правило, если ты - континент,
тебе другое важнее).

Когда же Природа реальность земли
птичьей и рыбьей в корне
пером подтвердила - люди пришли,
Америку узаконив.

Ступили на берег и двинулись вдаль
земли молока и мёда,
неся ей фермы и города,
деньги, законы, моды.

Теперь на всех картах она лежит,
в пыльных шкафах укрытых.
Но веришь ли ты в глубине души,
что Америка вправду открыта?

Она сохранила немало тайн.
Её просторы и воды
твоим открытьем мечтают стать
от сотворенья Природы.

Император
(The Emperor)

Император сказал Министру:
"Где мой конь? Разыскать тотчас!"
Тот в ответ ему, глянув быстро:
"Он на пьедестале. Без вас."

Император Шуту промямлил:
"Тяжко, ты уж, дружок, поверь,
останавливать миг. Изымаю
и вчерашний день, и шутверг."

Император сказал Супруге:
"Враг таится, но входит в раж,
строя заговор на досуге.
И паркуется в мой гараж."

Нынче Императрице-маме
девяносто стукнуло. Шутка ли?
На балу она пляшет упрямо
в пеньюаре из парашюта.

Император нашел различье
в своих вкусах с Царем: "Ей-ей,
бар, коллега, для барбаров. Лично
мне кафе намного милей."

Император сказал своим подданным:
"Будьте счастливы, вам говорят!
Размножайтесь, плодитесь, но помните,
что пора уезжать за моря."

Встретив Кролика, Император
длинноухого произвел
в шефы тайной полиции. Краток
будет нычне судьи произвол.

Император хвастал мамуле
как он братца сумел убедить,
что из всей семейки ему лишь
полагается в джинсах ходить.

Имеператор купил элефанта,
нарядил в сорочку и запонки.
Слон во фраке весьма элегантно
подает коктейли и завтраки.

Раз, собрав приближенных вместе,
Император сказал: "Comme il faut
если любишь ездящих в мерсе,
когда не по карману форд."

Император - принцессе: "Чудо
вся до-ре-ми-фасоль твоя.
Что до чтения, то, дочурка,
твоим автором буду я."

Императору вывел на улицу
львов: "Пугаясь сих образин,
мой народ скоро станет умницей".
Звери двинулись в магазин.

Ужин стыл. "Жажду пищи духовной, -
Император сказал: - Например,
ми-бемольный концерт Бетховена, -
И, плеснув винца: - Клипперер."

Император сказал: "На зависть
мой дворец просторен, ура!
Помещенья Сегодня и Завтра
неизменно ведут во Вчера."

"Сабля и Шлем"
(At the Helmet and Sword)

Столовая Вилка супругу-Ножу
шепнула под вечер: "Я вот что скажу:
отправим к Половнику Чайные Ложки,
чтоб спел колыбельную им понарошке,
и двинемся в город. Там ждет нас еда.
По мне, муженек, эта мысль хоть куда!"

"Согласен, - кивнул хлеборез ей в ответ. -
Что предпочитаешь ты взять на обед?"
"Я - то же, что ты," - как всегда отвечала
супруга. "Закажем бифштекс для начала."

И оба направились в "Саблю и Шлем",
где я по обыкновению ем.
Перевел с английского Виктор Куллэ