Виктор Куллэ
ПОГРАНИЧЬЕ
Стихотворения 2003-2004 гг.
Памяти отца,
Альфреда Евгеньевича Куллэ (1930-2004),
учившего меня стойкости и свету
2003
* * *
Новогодний скрип под ногой
намекает: иди на.
Ни любимой - ни той, другой,
ты не задолжал ни хрена.
У одной коса, у другой -
вороная грива до плеч.
Угадай с трёх раз, дорогой,
с кем уже не придётся лечь.
Мел ладонью сотри со щёк,
попытайся умерить прыть
ретивого. Ах да, ещё
не забудь возблагодарить
припозднившийся на чуток,
но спасительный автопилот.
Ту бесснежную стужу, что
от распада спасает плоть.
* * *
Пятый день над Москвой пуржит,
ледяную несёт крупу.
Пару месяцев пережить -
глядь, и смерти придёт капут
аж до будущей белизны.
Ну а там поглядим ужо,
встретив взгляд вифлеемской блесны
над рождественским муляжом.
Можно жить машинально, жить
не по лжи и из куража,
млечный мрамор киркой крошить,
как советуют кореша, -
но когда тебе столько лет,
а ещё не оплачен счёт,
от стыдобы спасенья нет
и крупа по лицу сечёт.
Знать, кому, как не нам, съев
тонны соли в античной игре,
чтить и чистить насущный хлев,
да забившую бронхи речь.
Ибо первопоющий - слеп,
и не верует в благодать.
Ибо жрать нелюбви хлеб
всё же лучше, чем голодать.
Но когда, изменив листу,
отвлекусь, чтоб узреть ловца
человеков, и прорастут
из-под маски черты лица -
я вступлю в полумрак кулис,
т.е. вылуплюсь из скорлупы,
тёплой льдинкой взмывая вниз,
став крупицею той крупы.
* * *
Пусть дыбом стоит на загривке шерсть,
а в лёгких - черным-черно.
Пусть поздно помнить уже о душе,
просыпанной как пшено.
Пусть тело, что кукушачий клюв,
подобия ласки ждёт…
Но прежде, чем опять полюблю,
я знаю, что это пройдёт,
что более не повторится детсад -
точнее, частный эдем -
где мучились уймой умных досад,
но были друг другу всем.
И мерзкий привкус вязнет во рту -
как будто перекурил.
И в позвоночнике падает ртуть
от слов, что проговорил.
Post festum
Чай, не к лицу ловиться на блесну,
но не избегнешь, хряпнув для сугрева,
нехитрой мысли умереть/уснуть
и - видеть сны. Да склоненное древо.
Желчь не горька, слеза не солона.
Скрипим покамест, и забот по горло.
Но сладость виноградного вина -
нет, не приелась - попросту прогоркла.
Всяк лыко - в строку. Игрища пера
не жгут сердец и на губах не стынут.
Вот тут-то и врубаешься: пора
оставить всё, и когти рвать в пустыню,
где не песок - а крошеный кирпич.
Где встречный грозно крылья накреняет -
чтобы с недоумением постичь,
что прежний опыт больше не канает:
ни ухарство, ни чинопочитанье
не вложат в грудь заветный уголёк…
Но не забудь забиться в уголок,
пока душа меняет очертанья.
Знай: в жале, возбуждавшем столько бреден,
яд мудрости давным-давно безвреден
и бесполезен. Не ищи пропажу,
скитаясь по истоптанному пляжу.
Пока шесть крыл, что нависали, вдруг
недоуменно размыкают круг,
брезгливо поджимаются и тают,
подумай, что твоя земная жизнь
рассечена на словеса и тайну.
Пустыню созидают миражи.
Когда ты прочь, нелепый как пингвин,
рванёшь отселе к сумрачной чащобе,
которую из равных половин
посмеешь предпочесть? Похоже, обе
равно иссякли попусту. И пусть
не внемлешь боле зависти и злобе -
зато ступил на скользкую тропу
стяжания себе покоя, воли
и некой величавости. Ты пуст
и беспощаден - как последний воин.
Лузга созвучий под стопой хрустит,
но жизнь ужо за это отомстит.
* * *
Примесь чёрного - в белизне.
Примесь белого даже там,
где малейшего звука нет,
где сливаются все цвета.
Кружит снежная мошкара,
и неслышно, как старый кот,
подступает привычный страх:
завтра свидимся. Минул год.
Снова похоть станет снедать,
и отступит не без борьбы.
Знаешь, каждый приезд сюда
я чуток мертвее, чем был.
Зимний сон, как песок, зыбуч.
На рассвет не достанет сил.
Не забудь меня, не забудь
как беспримесно я любил.
Уж не знаю, как там стишки,
только лучшее, что во мне, -
призрак нежности и тоски,
что не смог утопить в вине.
Как умел, превращался в свинью,
после - в живоходящий труп.
Видишь, я по сей день стою,
словно пугало на ветру,
ледяной бумагой шуршу,
тщетно прячусь в глубокий схрон…
По сей день об одном прошу
(хоть повинен со всех сторон):
Ты, держащий на жёстком ремне,
нервы как-нибудь обесточь,
ибо бычье сердце во мне
всё огромней от ночи ночь.
Cras nihil
Поднаторев стихами о стихах
держать в узде дряхлеющее тело,
сим сообщаю во первых строках,
что это дело остонадоело.
Но пресмыкаться в горних неумело -
постыдней, чем остаться в дураках.
Убалтывать небытие вдвойне
тяжеле, следуя за чистым звуком.
Пусть сивый бред, направленный вовне,
накоротке с тюремным перестуком,
пусть - безответен. Местным волапюком
я не прельстился. Так оно верней,
что кто-нибудь когда-нибудь пробудит
немую тень. Хотя б на полчаса.
Ни думать, ни тем более писать
о будущем, которого не будет,
не хочется. Сменился адресат.
А сам я стар и желчен, словно Бунин -
но без халата. Фишка не легла.
Литература всё-таки лгала,
на горнюю свободу намекая -
дешёвый понт, отмазка никакая.
Глядишь, душа, сгоревшая дотла,
послужит вам замазкой для сарая.
* * *
Прослушав по TV прогноз погоды,
напялив сообразное шмотьё,
шагни за дверь - пока соблазн свободы
не пробудил в тебе небытиё.
Не соблюдая правила движенья,
мятётся мёртвый снег над головой,
пока живая плоть воображенья
не станет окончательно живой.
Пока не внидешь благодарной тенью
среди иных теней смятенной тьмы
в ниспосланный по твоему хотенью
несовершенный броуновский мир.
Мне сладко знать, что, замыкая хаос,
есть нечто независимое от,
где ледяное мерное дыханье
растит кристаллы совершенных нот.
Но зреньем муравья и зреньем рыси,
привычным обеспечивать досуг,
не выудишь из этой мутной выси
чего-либо похожего на звук,
на музыку, которая утешит.
Лишь глуховато, как из-за стены:
зловещий шелест, дребезжанье, скрежет -
безвольные бастарды тишины.
* * *
Устав искать от добра - добра,
отшкрябывать зло от зла,
почуешь, вернувшись к пробам пера,
что юность всё же была.
Какой ахинеи ни городи,
но чуткий холодный ком,
считающий стопы в пустой груди,
отчасти тебе знаком.
У юности тот волшебный наив,
тот самозабвенный гам,
когда, целомудрен и небрезглив,
ты верил ещё словам,
но - не языку. И слова в ответ
легко предъявляли себя:
то слово любовь, то слово поэт,
то - сладкое слово судьба.
Язык же молчал. Точней, говорил
с теми, кому доверял.
Ему до звезды трепыханье крыл,
и по барабану - финал.
И, этой насмешливой немотой
поверженный, - как зверьё,
ты шкурой почуял, что всё - не то,
точнее - всё не твоё.
Ты вдруг заметался - как фиш на мели,
в полметре от отчей реки -
беззвучно. Поскольку слова ушли
с другими играть в поддавки.
Но всё же дополз, ободрав чешую,
жабры забив песком,
до влаги - и булькнул назад, в струю,
прозванную языком.
Признайся, не рад, что и впрямь убёг
от правды белковых тел?
Пусть тут жутковато - но, видит Бог,
ты этого сам хотел.
Пусть ты никогда не достигнешь дна
и не оставишь следа.
Пусть кровь покамест не столь холодна,
как снаружи вода, -
зато первозданная новизна
внятна тебе с азов.
Слова, что допрежь не желали знать,
послушно пришли на зов.
Наверное, это и вправду - Бог,
который вбирает в себя
и слово поэт, и слово любовь,
и страшное слово судьба.
Посещение
В целом - собственных слов продукт,
неудачник и лжец к тому ж,
грянет день, когда я приду
не как тать - как законный муж.
Будет комната так светла,
что не станем включать ночник,
и лозою вокруг ствола
ты прижмешься ко мне на миг.
Будет комната так тиха,
что заглушит твой давний страх
то ли дальний рокот стиха,
то ли шелест крови в висках.
Предадимся ночной возне,
сросшись телом заподлицо.
Ты прижмёшься ко мне во сне -
просветлеет твоё лицо.
Все, с кем ты проводила дни,
с кем счастливою стать дано -
незаконными будут они.
Хоть на эту долгую ночь.
И - холодная как игла,
нежность выжжет на нас по тавру…
Я останусь с тобой до утра,
а под утро - опять умру.
Зеркало. Стилизация
Твоё лицо стояло на столе
так выверенно, словно древний камень, -
и лучик солнца, тонкий как стилет,
его касался с пробужденьем каждым.
Твоё лицо смотрело со стола,
навроде незашторенной иконы,
как на вершине моего ствола
раскачивались ветреные кроны.
Твоё лицо мерцало над столом,
над горлышком недопитой бутылки,
когда медбратья, дверь пустив на слом,
тащили вниз тяжёлые носилки.
Теперь твоё лицо другой украл -
его постигла участь всех зеркал.
Бабочка. Стилизация
Незрячие глаза, оскал счастливый -
распахнутая бабочка в полёте,
пронзённая иглой нетерпеливой
под кровяной прибой набухшей плоти.
Казалось, это будет продолжаться
жизнь напролёт, и - после. Не иначе.
Какой Матисс? какой там Параджанов? -
для этих красок глаз не предназначен.
Даже во сне нам продолжало сниться,
что это расставанье - не навеки.
Не ночь смежила чуткие ресницы,
а чёрный махаон присел на веки.
Но гусеницей корчилась душа,
опавшими чешуйками шурша.
Тигр. Стилизация
Зверинец твой, прелестная царица,
изыскан и содержится как надо.
Но верю, что тебе не раз приснится
один из экспонатов.
Кошачий зверь, насторожившись ухом,
утробно выводя фиоритуры,
обдаст тебя животным жарким духом
и смрадом влажной шкуры.
Зрачки до щёлок сузит, вопрошая.
Хвостом ударит, сядет одесную.
И языком трепещущим, шершавым
лизнёт ладонь сухую -
чтоб, рыкнув коротко, склониться ниц.
В надёжной клетке из твоих ресниц.
Гамлет. Стилизация
Вот выбор сделан. Дух со стороны
уже следит с холодною докукой
таможенников сумрачной страны,
чреватой примиреньем или мукой.
Пращи и стрелы яростной судьбы,
не оцарапав, просвистели втуне.
Всяк бывший - обречённостью "не быть"
уже принадлежит Ultima Thule.
Офелия, нам порознь предстоит
предстать перед судом - где сорок тысяч
слепых червей свой дикий аппетит
лишь распалят, в немое тело тычась -
и видеть сны. Как часть большого сна
Сновидца, чья природа неясна.
Иконокласт
Выключателем щёлкнешь - и будет Тьма.
Но обратно - да будет Свет! -
не рискуй. Ибо Господу задарма
уподобиться - гаже нет.
Тот, подобьем Чьим себя возомнил,
обращается в псевдоним,
обрастая чертами творений земных -
бо иначе невнятен им.
Не уверен, что это смертельный грех,
знаю только, что смертный стыд -
отягчать Его ношу чертами всех,
кто когда-то сказал "прости".
Ибо вера есть мужество, а не торг.
Оттого-то так и хитрим,
что не верим найти понимание в Том,
Кто с тобой несоизмерим.
Внятный облик Неведомому придать -
то есть в раны вложить персты -
то же самое, что Его предать
и уверенным быть: простит.
Грозный Старец, Страдалец и Голубок -
страшно в То, что за вами, смотреть…
Не тянись к выключателю - видит Бог,
может лампочка перегореть.
Оглядка
Ритуальное действо: хлебнуть кофейку,
машинально нашарить другую строку.
Дальше, преодолев "не могу",
осторожно вслушаться в гул.
Речь укрылась в вертепе смердящего рта.
Вот и звёзды - но неотличима Звезда
от вплетённых в ночное шитьё
равнодушных товарок её.
Для читателей в рифму картина ясна:
календарная полночь, поэт у окна,
за окном - ледяная страна.
Ночь нежна, морозна, грозна.
Мизансцена такая: глаза в глаза
самому себе честно "не верю" сказать.
Мир - театр, но подмостки его
неспособны вместить Божество.
Мир расколот занавесом пополам:
настоящее с прошлым, где стыд и срам,
где бессмысленных дней гурьба.
И грядущее - без тебя.
Временами кажется - взгляд пронзит
этот занавес дырчатый, что сквозит
горним светом иных письмён.
Видно, молью изъеден он.
Раз в году эта долгая ночь нужна
всем живым - для бесстрашной оглядки на
мартиролог наломанных дров.
И для принесенья даров.
Я стою у окна. За окном живут
тоже люди - друг дружку на части рвут,
любят, умирают в труде
и рождают новых людей.
Я стою у окна. За окном Звезда -
идеальный катализатор стыда.
Я устал сам себя шпынять.
Страшно вспомнить, страшней - понять:
любознательный вьюнош и тот дурак,
что озвучить спешит заоконный мрак
перед тем, как уйти на дно;
неужели они - одно?
У меня был крест. Я с женщиной спал -
вдруг порвалась цепочка. И крест упал.
Вот и вышло - на Страшный Суд
я в кармане его несу.
У меня был друг, его звали Денис.
Речи были волшебны, дела - дрянны.
Он любил рассуждать, косой,
что стишки оправдают всё.
Неужели пропетое на износ,
правда, стоит истерик и женских слёз,
судеб, сломанных в кураже,
абортария красных жертв?
Неужели, правда, сякой-такой,
етший всё, приключившееся под рукой,
предававший ни за понюх,
тоже станет - воздух и дух?
На столе у меня не черновики,
но лекарства - тёмные пузырьки.
Вопрошать об истоках зол
что ж ты раньше не смел, козёл?
Я стою у окна. Голова в огне.
Ледяная Звезда тянет луч ко мне.
Нет ответов, не сыщешь впредь -
лучше лоб о луч опереть.
Раскрывается занавес. Там, за ним,
мир искрится, пронизан светом сквозным, -
но глазам не узреть Христа.
Или просто сцена пуста.
Одеялом укроюсь, свернусь в клубок.
То ли тьма, то ли свет, то ли смерть, то ли Бог
за окном сошлись на живот.
То ли просто ветер ревёт.
Смерть графомана
Пока на платформе метро
смурной непроспавшийся люд
читает газеты мудро
и чешет натруженный уд;
пока недодуманный бзик
мусолит подшитый алкаш,
пихнуть не забыв под язык
прохладный пахучий кругляш,
пока раскрывает блокнот… -
но всё наверху решено.
И поезд из бездны ползёт
медлительно, точно в кино.
Пусть сердце сбоит и сбоит,
пусть волосы в липком поту -
он вместе со всеми стоит,
он не заступил за черту.
Он пишет, прозрачен и бел,
про все свои злые дела:
про то, как на зоне сидел,
про то, что подруга ушла.
Присядь на скамейку, старик,
врача попроси привести.
Но нужно - ответственный миг -
последнюю рифму найти.
Распялив беспомощный зев,
под реплики "мать-перемать"
он рухнул наотмашь, успев
искомое слово поймать.
И, выпав из пальцев, блокнот
упал под колёса метро.
И вслед озирался народ,
вагону вбиваясь в нутро.
К чему я об этом? Дурной
сюжет, закругляться пора…
Он ехал на встречу со мной -
редактором etc.
Мне помнить о нём ни к чему.
Прошло уже несколько лет.
Писал безнадёжную муть,
а умер как истый поэт.
О, драхмолюбивый Харон,
не будь слишком строг к алкашу -
теперь уже я, а не он,
к назначенной встрече спешу.
Забудутся похоть и блажь.
Останется, собственно, труд.
Прохладный пахучий кругляш
оплатит последний маршрут.
Дауру Зантария
Привет тебе, кавказский человек,
как сам любил представиться. Ты так и
не отзвонился мне в субботу. Танки
заждались в стойлах. Выпал первый снег.
Прошло уже два года. От тебя -
из Полноты, где пребываешь ныне -
ни весточки. И на аквамарине
циклопова нахмуренного лба
прищурен жёлтый зрак. У нас зима -
сам понимаешь, что-то вроде ломки.
Мои, давно редеющие, лохмы -
ты не поверишь - коротки весьма.
Всё мало изменилось: прежний бред.
Прогноз насчёт чеченов подтвердился.
Вот книжка вышла, вот стишок родился.
Вот ты приснился - я пишу ответ.
Мне снилось: ты, чуть менее седой,
пригнувшись с "калашом" в своём окопе,
следишь в каком-то яростном ознобе,
как жирный дым встаёт над головой.
Горит твой дом, и трассеры летят.
Перебегают люди в камуфляже.
Вдали надолго опустели пляжи.
Бежит народ. Брезгливо, как котят
беспомощных (ведь помощь не пришла),
их настигают танки, безоружных.
Абсурд войны, ликующий снаружи,
корёжит души - не одни тела.
Твой дом горит. Горят черновики
и просто вещи, милые с пелёнок.
А ты лицом кривишься, как ребёнок,
и бешено белеют кулаки.
Бесшумный, страшный, медленный разрыв
бутоном распускается…
А после
я просыпаюсь - судорожный, потный,
подушкой глупой голову прикрыв.
Вот, собственно, и всё. Не пропадай.
Я думаю, нам незачем прощаться.
Проставишь свой коньяк, что обещался,
когда и мне придёт пора бай-бай.
Наверно, путь, освоенный тобой, -
очередной звоночек о финале.
P.S.
Бахыта встретил. Пили, вспоминали,
но - исхитрились не уйти в запой.
Прогресс-I
Красивый и толстый парниша,
румяный от злого веселья,
стрелою жестокой проникший
под самое-самое сердце,
почто моя милая скрылась,
а страсть к ней грызёт как ротвейлер?
Почто у тебя вместо крыльев
на заднице круглый пропеллер?
Прогресс-II
Амур пухлорылый, почто,
нацелясь из мраморных ниш,
злокаверзной казнью казнишь?
Не шкура на мне - решето.
Я жёсткий твой лук преломлю
со стрел оперенным пуком.
Я крылья тебе отдолблю
отбойным своим молотком!
Пограничье
За речкой кладбище, а дальше -
где речь течёт наоборот -
как лёгкий прочерк карандашный,
кустарник на краю болот.
Окрестный мир немногословен,
а всё не умерло село.
Домишки из подгнивших брёвен
хранят стоялое тепло.
Бесшумно двигаясь по дому,
прозрачная как лепесток
старуха пришлому фантому
из печки вынет чугунок,
и улыбается устало,
суча невидимую нить:
"Ну, слава Богу, речка встала.
Теперь сподручней хоронить".
И над заледенелым Стиксом,
над ветхой лодкой, вмёрзшей в лёд,
летят простуженные птицы,
звезда усталая встаёт.
Здесь мужики по чёрной квасят,
а бабы тащат на себе.
На праздник - красным морды красят
от скуки, а не по злобе.
Здесь удирают в город парни
и девки шалые в соку.
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…
Здесь на утоптанном снегу
блестит мазут, дерьмо коровье
дымится. Но всего ясней -
густая лужа стылой крови,
чернеющая. Обок с ней -
обледенелая блевота
и порыжелая моча.
Здесь спьяну был прирезан кто-то,
да так и умер, харч меча.
За речкой - кладбище. И близость
жутка тебе, столичный сноб.
Здесь милосердие и низость
нормальны, как сходить в сугроб.
Тягучий воздух пограничья
прозрачен, как античный мёд -
и глохнет перекличка птичья
среди заснеженных болот.
О, Господи, я б здесь не выжил -
эпичны пасынки Твои.
Звериной хитростью не вышел,
терпеньем, простодушьем и
интеллигентской костью хлипкой -
против матёрого жлобья.
Я городской, я здесь ошибкой…
Так отчего же, Боже, я
витийствую и негодую
от нестерпимого стыда,
когда над среднерусской дурью
встаёт усталая звезда?
Поэт и…
"Ты чё, в натуре?" - удивлённо и
с угрозой. Все конкретные, свои,
а ты один - случившийся чужак.
Ты очень скоро огребёшь в пятак.
Хрен сыщешь подходящее словцо,
чтоб дать ответ, когда тебе в лицо
ударит гнилозубым матерком.
Когда живот сожмётся в мёрзлый ком.
В натуре это происходит так:
с ленцою обступает блатота,
и ты, успевший с носа снять очки,
бессильно разжимаешь кулаки.
Ты ей не жертва, не добыча - ты
потеха для похмельной блатоты.
Не изуродуют и не убьют -
зато по полной в душу наплюют.
"Вы что, милейший? - удивлённо и
с угрозой. - Мы, конечно, все свои,
но сами понимаете…" Ответ
подыскивать уже желанья нет.
Сценарий, бородат как анекдот,
един - из века в век, из года в год.
Заветное: "Ты царь: живи один", -
давным-давно говорено, кретин.
Живу один. Державным господам
ни царства, ни полцарства не отдам -
как однокоренному им Совку
не продал суверенную строку.
Чудно подметить, как, хлебнув говна,
восстав от летаргического сна,
в Поэте пробудится Гражданин
и зрит пейзажи внутренних руин.
Пусть мизантроп, пусть циник, пусть софист -
по крайней мере, голос будет чист
от стыдных слов и лакомых страстей,
подсмотренных в программе новостей.
Нет нужды в оправданьях: сам бы рад
убрать шизофренический расклад.
Пусть дух смятенен, пусть твой голос слаб -
зато тебе открыт иной масштаб.
Но даже самой праведной борьбой
попробуй не увлечься. Бог - с тобой.
Неотменимый, словно алфавит,
он зрит Поэта, Гражданина зрит -
две ипостаси, ставшие одной.
Им всё одно удобрить перегной.
…Натура длит круговорот. Она,
по счастью, дуализма лишена.
Сонет
Гордиться нечем: ни тугой мошной,
ни гением. Для полноты картины,
при никакой игре - подобье мины
благопристойной, чуточку смешной.
Стекает лет ледник - и он давно
чреват необратимостью лавины.
Не ласточки, но жирные пингвины
стригут крылами воздух надо мной.
Что ни вливаешь в старые меха -
всё обратится в уксус. Обнаженье
приёма - отрицает продолженье.
За вымученной внятностью штриха -
лишь тошнотворный привкус пораженья,
стекающий по лезвию стиха.
* * *
Отправляю тебе стишки
по e-mail'у, читаю во сне,
пряча сжатые желваки
в ностальгической болтовне.
Нету прежнего куража -
но дымит, как бикфордов шнур,
всё, что в юности я рожал
ради смеха абстрактных кур.
Всё, что далее сам отсек,
как постыдную канитель.
День кончается, сеет снег.
Скоро сделается метель,
но уснуть не случится - в сны
вкрался привкус твоей слюны.
Так что неча ломать комедь.
…И любовь голодна, как смерть.
Сонет
Зимою пешком - как по минному полю.
Для сросшейся косточки всё, что бело,
хранит не приверженность нежному полу,
но - зуд от укусов назойливых блох.
Ни пушкинский полдень, искрящийся пылью,
ни снежнокипящий одышливый Блок
не сделают плоский пустой потолок
чуть менее страшным. Смирился. Не спорю.
Срастается всё - лишь любви не срастаться
навеки. Уж чем окончательна речь,
так это не похотью каркать и жечь,
а мрачной причудой - от боли пластаться.
Но лучше спокойно и жутко расстаться,
чем ужас невстречи ревниво беречь.
* * *
Просыпаюсь от ужаса - как дитяти
неразумное, пялюсь во тьму.
То ль душе приспевает сменить тюрьму,
то ли попросту всё достало.
Это местное быдло, глумясь в лицо,
обступает, держа финкарь на отлёте;
это чёрный чечен, ради веры отцов
громоздящий груды кровавой плоти;
это жлоб лощёный в своём оффшоре…
Это страшная, проклятая страна,
где исправно тебя посылают на,
чтоб не путать своё и чужое горе.
Снам, исполненным липкого страха,
невозможности выжить потом
я отвечу горячим спёкшимся ртом -
так на воре горит рубаха,
облипая кожу. И та, пузырясь
или лопаясь в свой черёд,
согревает вязкий воздух предзимья,
обещая: ничто не умрёт.
* * *
Облаков кучевой фронт
высоко стоит надо мной.
День, морозный как Роберт Фрост,
точно так же чреват весной.
В атмосферном планктоне, чьей
частью таки стать предстоит -
как в бегущем на запад ручье -
искажаются жалость и стыд.
Обитатель воздушных ям,
норовящий нырнуть на дно,
если что и сказал по краям -
то беспомощно и темно.
Наилучший выход - внутри:
вроде сосен, шумевших встарь,
распахни глаза и смотри,
как сгущается кровь в янтарь.
* * *
Череп чуткой лапой раскроен,
и оскал виноватый кривей.
Думал: мы с тобой одной крови;
оказалось - разных кровей.
У тебя инопланетяне
изменили состав белка -
а мою, тягучую, тянет
сквозь асфальт к подземным богам.
Мы не то чтобы охладели -
просто силы иссякли вдруг.
Водолею с Тельцом халдеи
предрекли магический круг.
Почему же сквозь вечный мультик,
где добро побеждает зло,
так мутит исходная мудрость:
что иначе быть не могло?
30 апреля 2003
…и к большинству
необходимо присоединиться
Иван Елагин
Заболеваю случайным мотивом.
Так западает игла
будничной трезвости - став негативом
страсти, что всё же лгала.
Логика явствует: а на хрена мне
здраво дозировать злость,
ежели отягощённый анамнез
прошлого - внятен насквозь?
Дело не в сроках, не в правилах гонки,
не в пересчёте обид -
странствует по закоулкам подкорки,
вязко в заглазьи свербит
пошлый мотивчик: не будет возврата,
искренней веры в звезду.
Происходящее - только расплата
за каждодневную дурь.
Смуты сердечной, терзаний "доколе"
тоже не будет - взамен,
как пребывание в длительной коме, -
цепь хладнокровных измен
и оправданий. Набегов пиратских,
дабы познать ремесло.
Всё ради слов в наилучшем порядке -
мёртвой гармонии слов.
Это весьма старомодное дело
вряд ли согреет кого
в будущем. Господи, как надоело
проклятое мастерство.
Вот и свершилась мечта идиота:
прибыл на землю отцов -
в город, возросший на мёртвых болотах
и на костях мертвецов.
Сам понимаешь, что это с досады.
Нытикам вход воспрещён.
Мучайся, празднуй свой пятый десяток -
сколько осталось ещё?
Время на ощупь становится мягче.
Я всё ещё в меньшинстве.
Мечется, мечется солнечный мячик
в бедной моей голове.
* * *
Что-то совсем ослаб.
Камень, поросший мхом.
Мне уже не до баб.
Даже не до стихов.
То-то что благодать
вросшему в поры мху.
Тошно мне наблюдать,
как далеко вверху
воля и произвол
весело длят игру.
Ночью приходит волк,
лапой встаёт на грудь.
Впрочем, в моей стране,
в волчьих её углах
даже привычен мне
этот нестрашный страх.
Ибо для мертвецов
сладок привкус беды.
Смотрят прямо в лицо
жёлтые две звезды.
* * *
Звоночек прозвенел - и заново
из светового круга
на землю возвращаться заживо
к тебе, подруга.
К рукам, заботливо врачующим,
к родным привычным харям,
к тому лирическому чудищу,
что за стихами.
Но то, во что он превращается,
стерильный холод выжег.
И мозг всё больше очищается
от лиц и книжек,
от игрищ, некогда злокаверзных,
от собственной гордыни
и даже от любви - заказанной
нагим на льдине.
Так и положено для каждого,
кто был там ненадолго -
им мир реальным только кажется.
Пусть так и должно,
к чертям сомнительное новшество -
в упор его не слышу.
Беспримесное одиночество
срывает крышу.
Но это головокрушение,
дьюар с азотом жидким,
не отрицанье - продолжение
минувшей жизни.
Пока из памяти стираются
события и строчки,
герой лирический старается
достичь отсрочки.
Он на кровати незаправленной
кукует. Тьма снаружи.
Он сам себе придумал правила -
и сам нарушит.
Здесь не крючочками вязание -
стрела любви навылет.
Упорный, как заноза в заднице,
он спит и видит
фасады Питера картонные,
непознанное слово.
Себя, чуть лучшего, которому
неймётся снова -
былой болезни в наказание -
с беспечностью аскета
стыть в колоннаде у Казанского.
Но - без букета.
Шлягер
Человек, разучившийся спать,
нервной дрожью прошит до кишок,
повторяет опять и опять
в детстве слышанный глупый стишок:
"У меня ни двора, ни кола.
В руки въелся густой креозот.
От меня моя дроля ушла -
пусть с другим больше её повезёт".
Извертясь на постели к утру,
он встречает несносный рассвет,
озирая свою конуру,
добивая бычки сигарет.
Шведский столик и чешское бра,
из карельской берёзы паркет,
но не комната - так, конура,
если в комнате женщины нет.
Шесть. Пора телевизор включать -
всё же жизнь, а не пошлый психоз.
Человек, разучившийся спать,
тонким басом гнусавит под нос:
"У меня ни двора, ни кола.
В душу въелся густой креозот.
От меня моя дроля ушла -
пусть с другим больше её повезёт".
* * *
Весенним авитаминозом
повеяло в небе пустом.
Всё дело - в закате венозном,
в нечленораздельном "потом".
Картинным титаником тонет
отсчёт от Рожденья Христа.
Мы стали историей - то есть
бессрочно прописаны там,
промеж обитателей Лимба,
подведших эпохе итог.
На чьём перегное взросли мы,
без чьих голосов мы ничто,
хоть дожили, перевалили
за гребень - в отличье от них…
Но гомон на братской могиле
отличен от их позывных.
Мы живы пока, голосисты -
и стыдно, застыв в янтаре,
горланить, что те символисты
на артериальной заре.
За слово приходит расплата -
и большего ужаса нет,
чем брат, убивающий брата,
и бред, порождающий бред.
Страшнее улыбки Медузы,
беспамятней, чем забытьё,
уже не презрение Музы,
но лишь равнодушье её.
Она жестока и открыта -
а ты от сюрпризов устал.
Как в поздних стихах у Бахыта
Кенжеева я прочитал:
поэт просыпается ночью -
он мутен, одышлив и сед.
"Ты любишь меня?" - "Не очень"…
Красивый, но честный ответ.
Ледоход
Мне нравится ритмический рисунок
фасадов, выходящих на канал.
Неспешный пешеходный ритуал
почти способен исцелить рассудок.
Я в Питере. Совсем как жизнь назад,
когда мы были вместе. Летний Сад
покамест гол. В холодных крупных каплях
скамья - где ты меня, похорошев
от возмущенья, в чём-то упрекала.
Хотя не вспомнить, чем был вызван гнев.
В те дни, когда любая наша встреча
была почти ристалищем, - калеча
друг другу души, заново слепя
из похоти и слов самих себя, -
мы стали нераздельны. Зеркала
вне понимания добра и зла.
Но мы стремились к большему: творить
друг друга из иного матерьяла.
Скорей всего, тогда и воссияла
любовь. Не устаю благодарить
за то, что это было, было, было…
За то, что это сердце мне разбило
и научило в рифму говорить.
Был новый день - и в каждом Божьем слове
уже звучал невидимый орган.
Казалось, мы почти равны богам
хтоническим - несытостью любови.
Сочились соты изобильным мёдом
поэзии и мудрости. И мёртвым
влюблённым я завидовал - за то,
что их не может разлучить ничто.
Я был землёй - ты проливалась влагой;
и не было иного дела мне,
чем впитывать её с немой отвагой
до самых стыдных потаённых недр -
и отдавать. Потом я был - река.
И ты плыла над ней, как облака.
Пришла зима, и всё сковало льдом.
Я изо льда пытался строить дом.
Ты уходила, после возвращалась,
стоически терпела этот лёд.
Ты мысленно со мной уже прощалась,
а я ещё был счастлив, идиот.
Ты поощряла новую попытку -
и я впивал как воздух эту пытку.
Но в миг, когда ты насовсем ушла -
я не поверил. И настала мгла.
Уже не знаю, что пришло на смену:
усталость, дружба, или просто быт -
но бесконечный перечень обид
вдруг выветрился и утратил цену.
Мы всё-таки общаемся. И мне
почти светло с тобой наедине.
Теперь я репетирую уход.
Страшна не смерть - страшно непостоянство,
фальшь в самой первой из небесных нот.
(А впрочем, ты не любишь гегельянство -
и соприкосновенье двух свобод,
навроде, отторженья не даёт.)
Теперь вокруг полно случайных лиц,
и я всё чаще - разум на ущербе -
умильно вслушиваюсь в милый щебет
видавших виды молодых волчиц.
И снова - с силой воли, равной щепке -
их головы склоняю к чреслам, ниц.
Скосив глаза в московское трюмо,
привычно наблюдаю (не без форса)
два невесть чьих переплетённых торса,
безликих, как безумие само.
Хочу забыть о будущем; не быть.
Мне, знаешь, больше некого любить
опричь тебя. Точнее - невозможно.
Мы, повторяю, нераздельны - там
внутри, где между рёбер пустота
пока ещё пульсирует тревожно.
Мне не на что надеяться. Но мне
дано так много, что в подлёдном сне,
в бреду московском, в яви залетейской -
я благодарен всхлипом горловым.
Весь этот Город - памятник любви;
и нам с тобой в его пространствах тесно.
Настанет некий невозможный год -
застонет, вспучится и треснет лёд;
и тронет в направлении к Заливу,
поддавшись неразумному порыву -
что означает смерть. И он умрёт,
приветствуя такую перспективу.
И дальше к Океану потечёт.
Я очень часто вижу этот сон…
В том безъязыком месиве - где всё
сольётся и воскреснет, где преграды
меж любящими, наконец, падут -
звучит аккорд иного звукоряда.
Он равно внятен облакам и льду.
Ритмический рисунок этих волн
не отражал от века никого.
Смешно, но я и вправду верю в это.
И что с того, что вновь стою один,
следя глазами нежности и света
ход облаков, подобный ходу льдин.
Басня
Промёрзший до костного мозга,
ушами хлеща по щекам,
бреду против ветра. И моська,
оскалившись, липнет к ногам.
Я все её слабости знаю -
но, Господи, как хороша
неумная, в целом дрянная,
а всё же живая душа.
Её эпатаж безыскусен,
реакции вторят чутью.
Пусть лает, пусть даже прокусит
слоновью кожу мою.
Пусть зрителей тешит картина,
пусть пальцами тычут вослед.
На что я тебе, животина? -
во мне и съедобного нет.
Мой ласковый зверь, неужели
не жаль своих чудных зубов?
…Так женщина мстит униженьем
за собственную нелюбовь.
* * *
Привыкший доверять пчелиным числам,
пустышкам снов и логике лозы,
я изощрил свой слух - но разучился
нормальный понимать язык.
Лужёным связкам, помнящим крещендо
мальчишеской атаки горловой,
без разницы: колоратурный щебет
издать, или звериный вой.
Вот это и зовётся продолженьем
традиции - когда, лишась корней,
ты подстилаешься под пораженье,
чтобы в итоге стать сильней.
И лишь завет, до крайности нелепый,
всё актуальнее день ото дня:
не есть бобов, не половинить хлеба,
не разгребать ножом огня.
Ода
на 300-летие Питера
На тающей земле лежал дерновый крест,
и рявкали салют победных пушек жерла.
Отныне и навек владыка здешних мест -
пощипывала ус шемякинская жертва.
А он своих птенцов мирволил батогом,
вплетая в русский мат голландские лексемы.
И разрушался миф о царствии благом,
и настилалась гать для пушкинской поэмы -
как сумасшедший швед, хозяин здешних вод,
свой скипетр за игрой в солдатики прохлопал.
Из пресноводных дюн, из гнилостных болот
на Третий Рим вставал Второй Константинополь.
Из месива костей, из воли и труда
он встал на берегу и отразился в водах.
И с рук его творца стекала не вода -
тускнеющая кровь, как при тяжёлых родах.
Империя дала непоправимый крен,
и трубочный табак над парусами лёгких
змеился как штандарт. Но ветер перемен
так засвистел в ушах, что по сей день оглохли.
Медвежие углы окутывала жуть,
но для немой страны со склонностью к веригам
стал никаким базар про свой особый путь
и про столетья под жидотатарским игом.
Растрескался гранит, истлели мертвецы;
Конь, Всадник и Змея поднадоели с детства -
но всё течёт река. И каменный Нарцисс
по-прежнему в неё не может наглядеться.
Он прочих гиблых мест сильней тысячекрат
по качеству стихов и уровню абстракций,
но не похож на миф - скорее, на театр
с неведомым досель масштабом декораций.
Жизнь внятна и честна - как знаки на воде.
Театр абсурда мне знаком не понаслышке.
Вот юркнул шустрый Нос, а вот бредёт студент -
и прячется топор в потеющей подмышке.
Я, помнится, любил вернуться в этот Град,
где статуй лик суров - по слову Якобсона.
Где океан чернил извёл тому назад,
не отличая кровь от клюквенного сока.
Здесь очертанья лиц текучи, как вода.
Здесь принципы тверды, но правила туманны.
Здесь невозможно жить без смеха и стыда -
как в ледяном дворце императрицы Анны.
Я ворочусь сюда, корнями прорасту
сквозь треснувший гранит в болотистое тело.
И он меня простит за наглую тщету
вписать свой слабый текст поверх чужого текста.
* * *
Мои года под горку катятся
с весёлым лязганьем трамвая.
А я ползу как каракатица,
за ними вслед не поспевая.
В дурной надежде стать услышанным,
под моросящей пеленою
бреду по улицам умышленным
к любимой, выдуманной мною.
Что ж, так и так дела хреновые,
пустые - как стремленье к славе.
С её неукротимым норовом
не мне, стареющему, сладить.
А мне - нарыть стишок нечаянный;
домой вернувшись, улыбаться.
Поставить на конфорку чайничек
и кофеёк себе забацать,
чтоб сочинять свою утопию,
успешно наплевав по полной
на семантические тонкости
и на житейские препоны.
А за окошком - ветер мечется,
хрипит, как в приступе падучей.
И ястребиный коготь месяца
на клочья раздирает тучи.
* * *
Рука машинальные буковки чертит,
чтоб ей не отвыкнуть. Башка
шевелит губами, но кровоточение
речи - не светит пока.
Вот тут-то, пожалуй, нелишне припомнить,
как я это всё проходил
по полной программе - однажды пополнив
ряды графоманов, дебил.
Смешно и противно: тогда, если честно,
тщеславно мечталось в ночи -
исполнив подобие предназначенья,
на кухонных лаврах почить.
Чтоб мэтры свой суд беспристрастный свершили,
одобрили до запятой.
Чтоб та, без которой темно и паршиво,
прониклась твоей правотой.
И - по уши в рифмах, прозреньях, бореньях -
не ведал счастливый юнец,
что это обманка, жестокая бредня,
в чужом табаке леденец.
Что жадный азарт, клокотание дури
и свежий стишок на заре -
неловкие подступы к литературе.
Большой непристойной игре.
В притихшей квартире белеет бумага.
Вот так же белела вчера.
И лист - как подобие белого флага,
который ещё не пора.
* * *
Рассекая по Питеру пёхом,
чёрт-те что машинально припомню -
и смирю непомерную похоть…
Мимо, наискось, к Марсову полю
чьё-то невероятное счастье
проскакало на лошади чалой.
И копыта стучат по брусчатке -
как при Пушкине, верно, стучали.
Жизнь становится всё своенравней.
Всё обыденней бред выживанья,
изощрившийся в схватке неравной.
И предметы меняют названья.
Но пока воздух времени втиснут
в мой подскобленный бритвой пергамент,
вопиющая бессобытийность
предстоящего - вряд ли пугает.
Так и так то, что в рифму лабаю,
с неизбежностью станет негодно
новым варварам, что наступают
узкой девичьей пяткой на горло.
Так и так - оставаться в сторонке,
утешаясь поправкой на возраст…
Я завидую этой девчонке -
как легко уступает ей воздух,
как прелестно скрывает гримаска
здравый взгляд на серьёзные вещи.
…А моя карнавальная маска
с каждым годом всё ветше и ветше.
* * *
Одуревший от кофе с женьшенем,
редактирую чью-то муру.
Что ж, прикинулся меченой шельмой -
так и надо. Окончу к утру,
и - на волю. Кремнист и причудлив,
свод небесный подвесил блесну.
Кот орёт возмущённо, почуяв,
что назавтра я когти рвану
из Москвы - и неделя свободы,
дрожи в сердце, стихов, маеты…
Там, где прожиты лучшие годы,
где навечно оставлена ты -
боль сердечная и головная,
первый в жизни нешутошный шок.
Всё о прошлом. Обрыдло, я знаю.
Но о будущем страшно, дружок.
Всяк по-новой себе примеряет
это небо, каналы, дома.
Совершенство пропорций швыряет
мордой в прошлое, сводит с ума.
Даже свыкшийся с жизнью подлёдной,
с беспощадностью и наготой,
кто я есть перед этой холодной,
обжигающей глаз красотой?
Дикий сплав трудолюбья и лени,
голос сорванный, слепнущий зрак…
Остаётся стоять в отдаленьи,
наблюдая завистливо как
горний бомж по аттической моде
крошит птицам свой собственный корм…
Совершенство отвратно природе -
как любая законченность форм.
Так и надо - но сил не достанет…
Лишь опомнюсь на пару минут,
что когда меня больше не станет -
те же птицы по небу черкнут.
* * *
Поцелуй обещания полночью вьюжной
и другой, на прощание, в мраморный лоб -
всё сбылось. Но не так, как восторженный вьюнош
грезил - увалень бедный, слюнтяй, остолоп.
Даже зависть пришла, клевета и нападки,
что сопутствуют славе и слаще, чем мёд…
Недописанный мир наступает на пятки -
подгоняет, торопит, расчётливо жмёт
к пустоте необжитой, исполненной жажды.
Это мой конвоир колет мне под ребро -
как того бедолагу, который однажды
возмечтал, чтоб к штыку приравняли перо…
Сам себя изгоняя из бреда пинками,
просыпаешься: комната, тумбочка, стул.
Всё и вправду сбылось. Слава Богу, покамест
шум в ушах всё послушней сгущается в гул.
Ледяная ладонь ночью сердце сминает -
значит, будь благодарен, над бездной скользя,
тёплой нити, которая напоминает,
что нельзя уходить, что нельзя, что нельзя…
Вальсок
Попробуй присниться - прошу,
и собственной просьбы боюсь.
Я мышкой в ночи прошуршу.
Я в дальнем углу затаюсь.
Под веками этого сна
не спрячется глупая мышь:
ты будешь изящна, грозна.
Мурлыча, меня закогтишь.
Попробуй присниться - молю -
даруй мне блаженства залог.
Я крылья себе опалю,
как глупый ночной мотылёк.
Под веками этого сна,
свечою горя за двоих,
ты будешь читать письмена
обугленных крыльев моих.
Попробуй присниться - в мой сон
вплыви, плавниками плеща -
где я, червячочек, пронзён,
вишу пред тобой, трепеща.
Под веками этого сна,
метаясь на мокром песке,
поймёшь ты, что это - блесна…
Но будешь уже на крючке.
* * *
С каждым годом уютней берлога,
несущественней явная грязь.
Странный дом, где не то чтобы Бога -
домового и то отродясь
не случалось. Лишь мелкий кошачий
точит когти, под сердцем мурчит.
Страшный дом, где я столько ишачил,
что уж лучше б таскал кирпичи.
Детский стих, обернувшийся былью.
Быт налаженный, слипшийся в бред.
Под стеклом покрывается пылью
непрощающий мёртвый портрет.
Сколько страсти, амбиций пустяшных,
зла и горя я зарифмовал,
чтоб однажды легко и бесстрашно
заглянуть в светоносный провал.
Что ж, душа так и так не жилица -
хоть и силится крикнуть вдогон…
Настоящие жёлтые листья
залетают ко мне на балкон.
* * *
Превоплощается в товар
напрасный праздный дар.
Седеет по утрам трава,
и переходит в пар
речь - обречённа и горда -
последний мой редут.
Вновь подступают холода,
дыхание крадут.
Повинный подбивать итог,
готовясь к платежу,
проверишь время на зубок
и обнаружишь лжу.
Пространства хрящ перемолов,
кровит провал десны.
И в воздухе - всё больше слов,
всё меньше новизны.
Довольно по верхам порхать -
доколе я могу
вдыхать слова и выдыхать
сырой начальный гул,
доколе длится этот ритм,
мерцая и дразня,
доколе нечто говорит
как бы опричь меня,
доколе плоти суждено
хотеть и говорить…
Всё начерно завершено.
Перегорела прыть.
Любовь - с которой пролетел -
навроде анаши
превозмогает память тел
беспамятством души.
Её ладонь ещё вольна
тебя заставить петь.
Но за изнанкой слов она
не сможет разглядеть
как пожирает мёртвый текст,
отточенность строки -
огонь, горящий в пустоте
законам вопреки.
2004
* * *
Об эту пору сна в помине нет
ни к голове, ни в теле;
и мёртвый непереносимый свет
под веками густеет.
Печальный бас, поющий tuba mirum,
искрясь как снежный невесомый прах,
пластается над новогодним "мылом",
над тёмной хвоей в праздничных домах.
Меняет кожу горний хлебопек
легко, как одеянье,
и смертного страшит уже не бег -
но времени стоянье.
Так ужасает первый крик младенца -
когда, покинув рай утробный свой,
весь путь от Рождества до Возрожденья
припомнит дрожью спинномозговой.
Пришёл покой, хоть ты и не просил;
присел на край постели.
Страх отступил - достало б только сил
в последнем важном деле:
чтобы сказав "прости" больничным шторам,
смирив свой жалкий суверенный шиз,
мутнеющим, вовнутрь упертым взором
благословить оставшуюся жизнь.
Гражданская лирика
Отблеяв, сменилась Коза
Макакою в Новом году.
Как бедный Некрасов сказал,
деревню в картишки продув:
"Поэтом ты можешь не быть,
а вот гражданином - изволь…"
Пора уже руку набить -
приелась античная соль.
Прискучили пробы пера
с экзистенциальной тоской.
Пора о насущном, пора…
А я, как нерусский какой,
двух слов не умею связать
по поводу этих затей,
поскольку обидно не за
державу - а лишь за людей.
Жизнь кончилась - и началась
какая-то вовсе не жизнь:
хошь в чёрную яму залазь,
хошь - с всяческой швалью дружись.
Я лишний на этом пиру.
Я судьбы отечества впредь
скорей с алкашом перетру,
чем без содрогания зреть,
как чинно войдя в кабинет,
задав секретутке разнос,
когдатошний кореш-поэт
изронит: "Решаем вопрос".
* * *
Это не подсознанка внахалку прёт -
это тайно, исподтишка
чернота разъедает бумажный плот;
и вода под ним глубока.
Это день ото дня леденеет река,
по которой давно плыву.
И не мне выбирать - на каком берегу
суждено преклонить главу.
Не сумеют сохранить берега
чёрный след на белом снегу.
То ли воздух железистый глотке тяжёл,
то ли влажный гул ассамблей.
Надоело класть за стежком стежок
на холстину снежных полей.
Непонятица выдохов и длиннот
по сей день несвободна от…
Я отдам вино италийских канцон,
мёд стоялый северных од,
если хвойное небо меня возьмёт
годовым безымянным кольцом.
* * *
Бахыту Кенжееву
Гармонии, подслышанной во сне
но так и не записанной под утро, -
как ни банально, или как ни мудро -
недостаёт безумия извне.
Из всех щелей сквозит сырая мгла -
сам поленился окна конопатить.
А собственную жизнь перелопатить
не лень на пыльной плоскости стола.
Зиме каюк. Свирепый гололёд.
Пробитый кумпол тошнотворно ноет,
чтоб ты передвигал с опаской ноги
и осторожней двигался вперёд.
В тот миг, когда не под ноги, а вверх
сторожко глянем, устрашась сосулек -
придёт весна. Но смёрзнувшихся судеб
и по весне не разодрать вовек.
Люблю холодный воздух нищеты,
тот бесконечный миг, когда природа
застыла в ожиданьи перехода.
И ветры люты, и слова просты.
Из пустоты, шуршанья малых сих
неспешно возникает нечто вроде
динамики несбыточных мелодий,
нечаянно преображённой в стих.
За стеклом
Окно и лампа. За стеклом,
покруче рифму отчебучив,
бессонный человек челом
навис над нитью чёрных буквиц.
А за стеной, надев платок,
под поясницу ткнув подушку,
старуха кружево плетёт.
И весело гремят коклюшки.
Булавками узор скрепив,
сучится нить, и ей вначале
послушен, позже - прихотлив
извив вольфрамовой спирали -
чтоб сочинять сквозь "не могу",
чтобы не замечать упрямо,
как вьётся яростно в мозгу
холодный белый свет вольфрама.
Окно в ночи горит звездой
и, радуясь своим мыслишкам,
уже давно немолодой
и счастливый не так уж слишком,
он думает, что он один,
что лампой творчества пылает.
А сам на деле меж витрин
слегка подсвеченных гуляет.
Невыносимые для глаз,
несовместимые по сути,
там выставлены напоказ
меж прочей застекольной жути -
жемчужиной под языком,
лежалой мелочёвкой в лавке -
нить лампочки под потолком,
нить жизни в старушачьей лапке.
В стекле перегорит вольфрам;
нить, размахрившись, досучится…
О Боже, неужели впрямь
уже ни разу не случится
бродить в поношенном пальто,
спешить, психуя, на свиданье
и морщиться - "не то, не то!" -
на собственное бормотанье.
* * *
Из влажной складчатой пещеры
нагим переползя на свет,
ты ищешь слово воплощенья -
но даже слов покамест нет.
Всё рассыпается на блики,
на запахи. Всё горячей
клубится силуэт безликий -
и обретает внятность черт.
Первичный мир разъят на части,
и лишь в прапамяти живёт
первопричина вязкой страсти,
речённая над гладью вод -
то как предсмертная икота,
то как ямбический набат -
животрепещущего грота
истома, бешенство, распад.
В крови всё менее железа,
всё больше извести запас,
но речь не станет бестелесна,
доколе распознать горазд
по позвоночному ознобу
бесстыдство или благодать -
вернуться в тёмную утробу,
комком безглазой слизи стать.
Там дремлют существа праречи,
там внятен времени испод,
там речь не мучает, а лечит…
Там омывают слабый плод
приливы внутреннего моря,
предвосхитившего строку,
творящими толчками вторя
начальному первотолчку.
* * *
Максиму Амелину
Стали сниться хорошие сны,
хоть нелепо - потворствовать сну.
Воробей на ладонь сиганул,
чтобы зёрен склевать просяных.
Как доверчивый Артемидор
за предметами видя слова,
несуразицу, выдумку, вздор
почитаю за перст божества.
В древней книге, проснувшись, прочти
цепкий отсмысл из тёмных пучин -
про древесную сущность мужчин
и про женскую жертвенность птиц.
Греки ведали ужас родства,
впечатляя в своё божество
и классический свет мастерства
и жестокость изнанки его.
Череду превращений простых
замыкают в аттический хор
липкой ночи горячий позор
и прозрачный приснившийся стих.
Птичий ветреный сон поутру
с этой верой врачующей слит…
Кожа Марсия стонет от струн
Аполлоновой лиры, болит.
Метаморфозы
О чём, поведай, Филомела,
эфирный щебет твой вдали?
- О том, что боги неумело
творили с дщерями земли.
Кот любит наблюдать, осклабясь,
как тщетно удирает мышь.
Скогтит - и хватку вновь ослабит:
беги. Для них всё было лишь
полупристойная забава,
как пубертантному - бордель.
Как смертный опыт прозябанья,
не сознаваемый досель.
А женщины, что ускользали
и не умели ускользнуть,
исконной слабостью связали
богов насильственную суть -
не ворожбой и не обманом,
а просто пробуждая стыд…
Но если бог не понимает -
он станет изощрённо мстить.
И вот: казавшаяся робкой,
но непокорной и чудной -
вечнозелёным лавром ропщет,
струится чистою волной,
безумствует морскою пеной,
стенает в небесах навзрыд.
Цветком цветёт. Взмывает песней.
Созвездием в ночи горит.
Сменились небеса и воды.
Века летят листвой с ветвей,
но эта женственность природы
темна - как прежде для мужей
прекрасной Греции и Рима.
И неприступная жена
по-прежнему непостижима,
по-прежнему обречена.
Та хохотушка, та плаксива,
та - прихотлива как вода…
И лишь Овидию по силам
воспеть блаженный миг, когда
девчушка - божий одуванчик,
пленительное существо -
присядет на чужой диванчик,
чтоб женщиною встать с него.
Тёмный певец
Обратный отсчёт приближает к молчанью,
смиряет размер с перебоями в пульсе.
В грядущем, которого не различаю
но помню - доколе меня не отпустит
трёхсложник, горящий как шапка на воре,
и груз пустоты, распрямляющий плечи, -
чем меньше здоровья, тем большею волей
тебя одаряет уступчивость речи.
Когда одиночество под сороковник
настигнет - навроде проверки на вшивость -
покамест противишься быт стариковский
примерить. Но прежнюю честность и живость
слабо распознать в меркантильном кретине,
в тварюге озлобленной, в спившемся хаме…
В свои восемнадцать мы были крутыми:
тягались пиписьками или стихами.
Теперь говоришь в нарушенье традиций,
в стремлении свыкнуться с мыслью лажовой,
что тёмным певцом не случилось родиться -
хоть уголь, неведомой тварью вложённый,
в груди разгорается как пахитоска…
О чём бы ни пел доморощенный мистик,
сомнение есть целомудренность мозга.
И шестерни скрип ускоряют при мысли,
что вскоре землицею обетованной
попотчует всласть неулыбчивый кравчий…
Звучащая шкура стекает с дивана
и щурится, задницу нагло отклячив.
Умильной пантерой, заслышавши голос,
приходит - и об ноги трётся, мурлыча…
Но всё не взаправду, поскольку негоже
смятенье мешать с механизмом молитвы.
Поскольку в телесном податливом ворсе -
отгадка того, что желанная дура
не то чтоб чужая - но попросту вовсе
не та, что однажды себе напридумал.
И чтобы об стену башкой не разбиться,
тебе остаются не ляжки и икры -
пушистые души домашних любимцев
чесание за ухом, жалкие игры.
Всё лучше, чем те ритуальные плясы
(кто б ни был ты: умник, эстет или мачо),
где певчую голову в качестве платы
беспечно подаришь менадам - как мячик.
Всё лучше, чем взгляд утвердить в перекрестьи
прицела, где жертва, в итоге, - добыча.
…А тёмный певец возлегает на кресле,
прищурив глаза и блаженно мурлыча.
Встреча
Начнём от порога, где таки столкнулись нос к носу,
за дюжину лет поотвыкнув от прежних повадок,
когда почитали, что дружбе не будет износу…
Увы, просчитались. Но воздух мальчишества сладок.
Судьба рассудила, что вместе нам попросту тесно.
Рассорила вдрызг, рассадила за разные парты,
схлестнула на бабе - и, помнится, уровень тесте-
стерона зашкалил- но всяк не умел на попятный.
Теперь у тебя небольшое, но крепкое дело.
Красотка-жена, ожидается третий ребёнок.
Ты перечисляешь свои достижения бегло -
и с завистью смотришь на мой свежевышедший сборник.
Ты с горечью сам признаёшься, что канули втуне
былые потуги любою ценою быть первым,
что жизнь тебя просто украла у литературы -
желанной красотки, капризной и взбалмошной стервы.
"Искусство не требует жертв - но начальной основой
является выбор, положенный за аксиому:
оно или жизнь. И когда бы возможно по-новой
всё переиграть - я бы строил года по-иному".
Продолжим на улице. Выжрем свирепую жижу,
закусим причудливой булочкой в зёрнах кунжута…
Жизнь мстит человеку за пренебрежение жизнью,
как женщина мстит за измену - неспешно и жутко.
Вот это уже обо мне. Ты же видишь: одышка,
здоровье ни к чёрту. Ни дома, ни крепкого тыла.
Жены и детей не предвидится вовсе. Иди же
к семье - и не стоит гневить Провиденье, дурила.
Не стоит того - преуспеть в авантюре суровой,
чтоб плакаться в рифму о том, что успел насвинячить
в душе и вовне. Ведь когда бы возможно по-новой
всё переиграть - я и сам попытался иначе.
Смешные уродцы, сменявшие шило на мыло, -
чей выбор окажется прав в домовине дощатой?
Я долго таращусь вослед, аж в глазах защемило,
как в зеркале он исчезает. Дай Бог ему счастья!
* * *
Избегший чести тихо истлевать,
прикрыв собой страну,
ты как убитый валишься в кровать,
протезы отстегнув.
Неотвратимость юбилейных дат,
двоящиеся сны -
как будто не страшат тебя, солдат
проигранной войны.
Пока ты устаканиваешь муть,
погодки обживают тьму.
Ты, в сущности, не нужен никому.
Никто не нужен никому.
Подхлёстывая кофеином мозг,
ты справиться спешишь
с фантомной болью ссохшейся в комок
шагреневой души.
Мир, что тысячекрат уже воспет,
мерцание Ти-Ви -
как будто не страшат тебя, поэт
проигранной любви.
Огонь послушен слову твоему.
Так пусто и светло в дому.
Ты, в сущности, не нужен никому.
Никто не нужен никому.
Примерив вживе тысячу смертей,
навряд ли будешь рад
возжечь огонь как новый Прометей,
а может - Герострат.
Неочевидность прожитого зла,
двусмысленность добра -
как будто не страшат тебя, зола
залитого костра.
Покинув обветшалую тюрьму,
насыть собой живую тьму.
Ты, в сущности, не нужен никому.
Никто не нужен никому.
Перемудривший в страсти и игре,
отдай на суд отчаяния грех
Тому, Кто словом озаряет тьму,
чтоб страждущий пришёл к Нему.
НА СМЕРТЬ ОТЦА
Реанимация
Мама четвёртые сутки не спит.
Тени надежды нет.
Реанимация. Менингит.
Сбивчивый батин бред.
В карих глазах, излучавших свет, -
боль и слизь забытья.
Мама не знает: надежды нет.
Знаем лишь брат и я.
Мама втирает камфарный спирт.
Мучит молитвой рот.
Верит, что если она не спит -
значит, он не умрёт.
Снова давления перепад.
Сбитый ком простыни.
Губы в молитве жалкой дрожат:
Господи, сохрани!
Рта запёкшийся страшный провал.
Капельница к плечу.
Господи, Ты ведь Сам врачевал -
так помоги врачу.
Это какой-то бредовый сон,
морок, психоз, заскок:
тысячи жизней спасавший, он
собственной не сберёг.
Мама страшится завыть навзрыд.
Марлей стирает пот.
Верит, что если она не спит -
значит, он не умрёт.
Господи, я ни о чём не просил,
впредь не осмелюсь - но
чуть милосерднее… Дай ей сил
пережить эту ночь.
Воздух палаты смертью пропах.
Прячет глаза Христос.
И - ни-че-го. Лишь на губах
вкус пересохших слёз.
Последняя ночь
Твоя рука в моих руках неловких
бессильна и пергаментно суха.
Хрипят соседи. Вентилятор лёгких
вздыхает как кузнечные меха.
Я где-то вычитал, что осязанье -
последнее, с чем расстаётся мозг.
Последней ночью, приходя в сознанье,
ты говорить пытался, но не мог.
О чём? О боли? и о том, как глупо
впервые в жизни так подвёл жену?
Я гладил лоб, мочил салфеткой губы -
ты затихал на несколько минут.
И каждая покойная минута
в глазах тускнела смертною слюдой.
…Отец, поговори со мной оттуда -
где ты сейчас, красивый, молодой,
тяжёлый свёрток тащишь из роддома,
конфузясь слишком уж счастливых глаз.
…Мне эта сцена в точности знакома:
рассказывала мама тыщу раз.
Ужели жизнь уже до донца спита?
Ворчи, угрюмься, только не молчи!
…У смерти запах камфарного спирта,
бессилия, молитвы и мочи.
На даче
"Но здесь ещё живёт его доступный дух…"
Е.А.Баратынский
В непоправимый крохотный прокол
он ускользнул, помолодев лицом…
Впервые летом не покрашен ствол
у яблони, посаженной отцом.
Жизнь подаривший речи серебру,
стал золотом натруженному рту.
Я провожу ладонью по стволу -
и пальцы осязают пустоту,
не ощущая, к своему стыду,
в тончайшем блеске паутинных пут,
что здесь живёт его доступный дух,
что здесь живёт его кромешный труд.
Сутуловатый позвоночный ствол
переломился. Небосвод семьи,
которую он волочил как вол, -
упал на плечи слабые мои.
И вот стою с мозгами набекрень,
зелёным листьям предпочтя листы,
бессильный осязать хотя бы тень
его начальной честной полноты.
Дощатый дом, лишившийся души,
беспомощно блаженствует в тепле,
и наглые живые мураши
снуют по неухоженной земле.
Что ж, нужно жить - сколь можно по уму,
готовиться к ответу не спеша,
в своей невечной памяти ему
пытаясь подарить повторный шанс
над книжкой недочитанной храпеть,
упорно усмирять свирепый быт…
Как будто вынут становой хребет -
и больше нечем мыслить и любить.
Да, нужно жить - предчувствием простым
неотвратимой встречи - где-то там,
где яблони, посаженные им,
вернут начальный смысл моим листам.
Молитва
Вот и осталось нас, в сущности, двое…
В пахоте дня и в ночном непокое
я неустанно, назойливо мямлю:
Господи, обереги мою маму! -
от слепоты и от злобы незрячей,
смертной тоски и несметных болячек,
вора, жулья и случайного хама…
(Ты ведь такая беспечная, мама.
Ты ведь по-прежнему в доброе веришь.
Мир изменился, и люди - что звери.
Крепкой опорой и внутренним светом
прежде был батя. Теперь его нету -
и заменить не получится, мама.
Ты ведь по-прежнему слишком упряма,
ты не умеешь с несчастьем смиряться…)
Господи, пусть её годы продлятся!
Прочь отведи самосуд ежечасный,
мысли, что прожита жизнь понапрасну;
не попусти ей отчаянья стужу -
всё остальное я как-нибудь сдюжу
сколько есть мочи и многажды больше…
Видишь: молюсь, неумел и безбожен.
Стану ей светом и стану опорой:
лишь бы подольше, лишь бы не скоро
на Ковалёво в холодную яму.
Господи, обереги мою маму!
СОДЕРЖАНИЕ:
2003
"Новогодний скрип под ногой"
"Пятый день над Москвой пуржит"
"Пусть дыбом стоит на загривке шерсть"
Post festum
"Примесь чёрного - в белизне"
Cras nihil
"Прослушав по TV прогноз погоды"
"Устав искать от добра - добра"
Посещение
Зеркало. Стилизация
Бабочка. Стилизация
Тигр. Стилизация
Гамлет. Стилизация
Иконокласт
Оглядка
Смерть графомана
Дауру Зантария
Прогресс-I
Прогресс-II
Пограничье
Поэт и…
Сонет ("Гордиться нечем: ни тугой мошной")
"Отправляю тебе стишки"
Сонет ("Зимою пешком - как по минному полю")
"Просыпаюсь от ужаса - как дитяти"
"Облаков кучевой фронт"
"Череп чуткой лапой раскроен"
30 апреля 2003
"Что-то совсем ослаб"
"Звоночек прозвенел - и заново"
Шлягер
"Весенним авитаминозом"
Ледоход
Басня
"Привыкший доверять пчелиным числам"
Ода на 300-летие Питера
"Мои года под горку катятся"
"Рука машинальные буковки чертит"
"Рассекая по Питеру пёхом"
"Одуревший от кофе с женьшенем"
Поцелуй обещания полночью вьюжной
Вальсок
"С каждым годом уютней берлога"
"Превоплощается в товар"
2004
"Об эту пору сна в помине нет"
Гражданская лирика
"Это не подсознанка внахалку прёт"
"Гармонии, подслышанной во сне"
За стеклом
"Из влажной складчатой пещеры"
"Стали сниться хорошие сны"
Метаморфозы
Тёмный певец
Встреча
"Избегший чести тихо истлевать"
На смерть отца
Реанимация
Последняя ночь
На даче
Молитва
