Виктор Куллэ
ПАМЯТЬ О БУДУЩЕМ
Стихотворения 2001-2002 гг.
Дорогая, мы квиты…
Иосиф Бродский
* * *
То, о чём я пытаюсь здесь говорить
(или, если быть более точным, писать),
вероятно, следует в землю зарыть,
кол забить и траву вокруг обоссать.
Я давно охрип. Голова в огне.
Вероятно, это болезнь. К чему
о себе, о родимом твердить вовне,
будто это впрямь интересно кому?
Сколь бы яростно я тебя ни любил
(если это ты вообще была),
сколько можно помнить щенячий пыл
и кормиться крохами со стола?
Наблюдаю, как изрыгает пасть
словеса, которые породил.
Вероятно, ниже возможно пасть -
но и тут уже кто-то опередил.
Я весьма наловчился лабать ремикс,
глядя в спину мёртвому поводырю.
Если в происходящем махровый смысл
и наличествует - я его не зрю.
И не зря, завершая свои труды,
слишком хищно ведаю что почём.
Над дорогой две глухонемых звезды
изучают азбуку Брайля лучом.
Иван на Патмосе
И Ангелу Лаодикийской церкви напиши…
Зачин: мели, Емеля, -
позорен твой помол.
Недолговечней меди
медлительный глагол,
что всякий педераст
заимствовать горазд.
Наперекор гаданью,
убалтывай века
не взрывчатой гортанью -
обмылком языка:
он, благо, без костей
и не плодит детей.
Косноязычьем мучась,
лишь твой кромешный стыд
да некую певучесть
привычно совместит
образчик общих мест -
литературный текст.
Не чехардой бесовской
разбужен - комарьём -
рифмуй в ночи бессонной
о будущем своём.
Шарообразна печь,
куда придётся лечь,
где отдохнёт трёхсложник
от дури игровой.
(Пускай поспит художник,
как спит мастеровой -
в обнимку с пустотой,
как некий Лев Толстой.)
Пущай на печке дремлет -
не трожьте молодца.
Без лакомого древним
скульптурного мясца
нежнейшей из Камен
не раздвигать колен.
В них изливает семя
любвеобильный галл -
а мы уйдём на Север,
где несподручно лгать.
Чай, правда, не про нас
классический Парнас.
Для северного Рима
привычен птичий бунт.
Там подбираешь рифму,
а выберешь - судьбу.
И выбор совершить
сложней, чем не грешить.
Там смерть грядет расплатой
за жизни торжество.
Что не сказал Распятый -
сказали за него.
В масштабах сей страны
и Ад, и Рай равны.
Там смертный избалован
победою Христа,
но Ангелом изблёван
из огненного рта.
Там Ванька-дурачок
о будущем молчок.
У христианства в плане
для человечьих тел
на выбор: лёд и пламень.
А ты, дружочек, тепл…
И Ангел за плечом
примерился мечом.
5.V.2001
* * *
Беспечность не есть одиночества плод,
но - мысль о грядущем жилье.
Мне тяжко таскать эту потную плоть,
прозрачную словно желе.
Пройдя в стороне от триумфов и дрязг,
от литературной борьбы,
я слышу не ножниц бессмысленный лязг,
но свинг сумасшедшей трубы.
Пока эта музыка не про меня -
но вскорости, видно, по мне.
Пусть мучает писчий предмет пятерня,
а жизнь безысходна вполне.
Одно утешение - что Божество,
бессчётно безвинных казнив,
скорее, мирволит тому, кто Его
кощунственно передразнив,
свой миф из начального праха слепил,
оставив живым за спиной
не призраки женщин, которых любил,
но образ любови одной.
* * *
"Ор<фей> насиловал судьбу…"
Алкей
На пролитое дуя молоко,
спохватишься - как ты бездарно влип.
Смириться с умиранием легко,
но на почётный сумеречный Лимб
довольно глупо раскатать губу-
не-дуру - и попасть эпохе в плен.
Вот так Орфей насиловал судьбу
(как сообщал Алкей из Митилен).
Пусть птицы замирают на лету
и падают - пока ты человек,
пересекая (вплавь ли, на плоту)
единственную из великих рек, -
попробуй оглянуться. И она
останется с тобой - отдельно от
той плоти, что сегодня так нежна,
но послезавтра вытравит твой плод.
Страх, а не похоть к перемене мест -
смысл содроганья струн, стремленья строк.
Бог торгашей, услужливый Гермес,
я говорю спасибо за урок.
За чистый лист, с которого давным
давно пора начать незнамо что -
спасибо. Я стал злобным и дрянным
за эти годы самоуничто-
жения - не говоря о том,
что в этом деле таки преуспел.
Похоронил жену, оставил дом.
Пытался петь - и, временами, пел.
Теперь весь этот миф не про меня -
я слишком стар насиловать судьбу.
Нагие пляски бешеных менад
несут не смерть - но попросту сумбур
и пустоту. Для голоса вполне
достаточно звериного угла
и той, что в сонме пляшущих теней
вслед за тобою из Аида шла.
* * *
Декабрь. Продают мандарины
и ставят меноры на окна.
Комку человеческой глины
насиловать певческий орган
бессмысленно. Но, между нами,
я с этим смирился навроде.
Привычно, почти машинально,
при всём при честном при народе
лабает стишки дурачина,
сизифов булыжник толкая.
Какая такая причина,
причуда какая такая
меня с неизбежностью гонит
зимой из столичной берлоги
в жестокий простуженный город,
возникший на Скифском Болоте?
Для шельмы, которую метит
Господь, эта влажная пакость,
как минимум, несовременна
и попросту небезопасна,
чревата надсадой мотора.
Но стоит сойти на вокзале -
и воздух с прослойкой ментола
в отвыкшие ноздри влезает.
И ухом, привычным к злословью,
вбираешь воскресшие ритмы.
Всё это зовётся любовью.
Мне нравятся точные рифмы.
* * *
Мы повстречались под северным небом,
зарифмовав его с чёрной водою,
в городе, где многократно больнее
боль - но легко примириться с бедою.
Вот и бумага, как водится, стерпит
бред монотонный, упёртость барана.
Мы повстречались в казарменных стенах,
где ты царила в компании равных,
где, пробуждая звериную ревность,
на переменах студенты резвятся.
Ты представлялась мне Спящей Царевной -
нужно лишь правильно поцеловаться.
Обок друзей, существующих мимо
мелочной, полуреальной толпою -
мы были молоды непредставимо.
Кажется - счастливы. Впрочем, не помню.
Странствуя в прошлом, легко оступиться.
Каждую ночь - как велит камасутра -
я сочинял тебе долгие письма.
Но не умел записать их под утро.
Годы прошли, не задев адресата.
Гакнулся терем с царевною спящей.
Вот и пришли мы с тобой, как когда-то,
к чёрной воде, маслянисто блестящей.
Нужно смириться и жить соразмерно:
будущее переигрывать поздно.
Что-то ещё остаётся, наверно, -
что-то хорошее. Впрочем, не помню.
* * *
Как брякнул картавый, про-
сти, что пишу не-
вменяемым, что перо
не удержать пятерне.
Не пушкинское клико,
не венечкина бормо-
тень - посильней алко-
голь отражён в трюмо.
Не гневайся. Нешто я
на что-либо претенду-
ю. Я пьян как свинья
в этом Новом Году.
Тем более: новый век
и, как там, millenni-
um. Поднимая вверх
глаза, я вижу огни.
Над Пулковым само-
лёт снижается. Я
расхлёбываю дерьмо
собственного житья.
На глаз к бортогням близка
пляска небесных тел,
кружение раска-
лённых шаров в пустоте.
А дальше (на прогресс
плевать, и не морщь нос) -
семь или девять небес,
слой неподвижных звёзд.
Кристальная эта твердь
спрессована из пустоты
и неколебима как смерть.
А где-то за ней - ты.
* * *
Китайский заяц ускакал с Луны,
сменив её на новую тюрьму.
Слова, известно, смысла лишены -
они чреваты смыслом. Потому,
скорее, это никакой пример,
нарытый ради красного словца.
Вращение пифагорейских сфер
заворожило желчного юнца.
Судьба - не воздаяние за звук,
но помогает, как контрастный душ,
твой внутренний тягучий воляпюк
отлить в каллиграфическую тушь.
Осваивать худое ремесло -
занятье не для нервных. Слеганца
намаявшись, рискуя слыть ослом,
я стал вещать от первого лица.
Поклонник серафических музык
сомнительный, без выхода в астрал,
я верил только в собственный язык.
И то - не верил, просто доверял,
поскольку понимал, что в свой черёд
споткнусь, как философствующий бош.
Что музыка, как женщина, соврёт,
сама поверив в собственную ложь.
Stella Polaris
Тот первый раз,
когда живая тьма,
не пряча глаз,
пришла ко мне сама,
сказав: "Куда
я денусь от тебя?" -
теперь звезда.
Пусть, свет её терпя,
я даже выжить
больше не хотел…
Но то, что движет
сонм небесных тел,
влекло вперёд
на холостом ходу…
Тот кислород,
который я краду
для чёрных лёгких, -
амплитуда чувств:
от звуков лёгких
к смрадному "хочу".
С кем я ни лягу -
подменяет желчь
живую влагу.
Ту, что нам уже
навряд ли светит
пить совместным ртом
(на этом свете -
меньше, чем на том).
Привычен холод,
ибо пасть - в пуху.
Идёт охота
где-то наверху.
Заслышав свору
и небесный рог,
забился в нору
трепетный комок.
Он вряд ли молвит
слово в простоте,
но тихо молит
(ибо сир и тепл):
"Заткни мне горло,
спарь меня с любой,
всё, что угодно, -
только не любовь!.."
Надпись на книге
Вот он стоит на полке: сплав слепоты и фальши -
искренне полагая, что сочинён тобою.
То-то, дружочек, дожил? Что будешь делать дальше?
Более не спасуешь перед тварью рябою?
Вдосталь отрепетировав, сам изумишься: сколь же
искусственно то, что вскоре похерят слепые черви.
Ежевечерне смывая в душе мёртвую кожу,
ужас потусторонний врачуя ежевечерне,
вряд ли уже надеешься, что обретёшь отмазку
в судорогах говорения, в смутном мерцании смысла.
Книга стоит на полке - и венецианскую маску,
вроде, не поздно напялить. Жаль, сочинитель смылся.
* * *
Год, сулящий зловещие числа,
отвоёван у небытия.
Книга тиснута. Жизнь получилась,
как ей было положено. Я,
до осклизлой изнанки раскрывшись,
уповаю на внятный конец.
То ли вправду поехала крыша,
то ли вновь, как сопливый юнец,
с терпеливостью твари подлёдной
заплывая из мёртвой Москвы,
грежу не о любви всенародной -
о единственной женской любви.
Этот образ притянут за уши,
но небесная корка тверда…
Полынья с каждым вдохом всё уже,
всё темнее и гуще вода.
Я люблю эту льдистую жижу -
мне другая навряд ли дана -
и, пока есть дыханье, не вижу
как река промерзает до дна.
* * *
Решившийся на затяжной прыжок,
поскольку, правда, нечего терять,
я воскрешаю то, что пережёг,
снимая с полки старую тетрадь.
Давнишний опыт, словно парашют,
глядишь, поддержит в воздухе меня.
…Тень, знающая место, прохожу
в свой уголок, подальше от огня.
Здесь всё знакомо, правила просты.
Одно пугает беглого раба -
тот неизменный привкус пустоты,
который мне несёт твоя губа.
Но я уже столь бестелесен, столь
привычен, что бесхитростный итог
не устрашит… По счастью, алкоголь
не столь капризен, менее жесток.
* * *
Новогодняя ночь со второго на третье.
Умерший телефон под рукой.
Мы знакомы едва ли не четверть столетья -
по причине такой и сякой
я прожил свою жизнь не особенно скушно,
как-то так. Но об этом - ни-ни.
Перед тем как откланяться, великодушно
умоляю тебя, извини,
что, трезвея на метафизической пьянке,
я томился как бедный Тантал,
что не смог соответствовать заданной планке
и доверия не оправдал.
Но былые стихи рикошетом вернутся,
и не минует чаша сия,
ибо влага, которой дано захлебнуться, -
не твоя. И ничья.
* * *
Плеск фонтана. Укромный столик.
Безошибочность этикета.
Изумлённому взгляду стоит
глянуть со стороны на это.
Мы общаемся очень славно,
очень бережно и покойно,
представляя ролик рекламный:
страсть и дружба в одном флаконе.
Возвышаясь над сбитой планкой,
мы ведём разговор о прошлом.
Снова времени кот наплакал.
Раньше, помнится, было проще,
то есть попросту находилось -
на звонки, на прогулки рядом -
но не как случайная милость,
а скорей как общая радость.
Ты куда-то спешишь, к кому-то.
Мы должны созвониться завтра.
Странно, но на душе не мутно,
а скорее - светло и зябко.
Я с проблемами деловыми
расквитался, и в ус не дую.
Пусть живые живут с живыми -
я давно уж не претендую.
* * *
Как видишь, мне ещё хватает воли,
что встретиться. Ещё
хватает воли оставаться возле,
хотя грядёт расчёт.
Я жив покамест - и на том спасибо.
Я отравляю лёгкие смолой.
Душа подобна луковице, ибо
за слоем слой
отшелушив напластованья - то есть
дойдя до пустоты -
смиренно сознаёшь, что ты не стоик,
а так, угрюмый тип,
что жизнь подряд сквозь снеговые хлопья,
мятущиеся в световом кругу,
набычась, наблюдает исподлобья
за шевеленьем губ,
распухших в предвкушеньи поцелуя -
как некогда в иной стране,
в минувшем веке. Даже если сплю я,
пусть это чаще снится мне.
Где все те маски, с коими срастался,
когда бывал с тобой?
То мудрый зверь, мурлыкающий стансы,
то - циник и плейбой.
Где музыка, ниспосланная свыше
в мой коммунальный смог,
которую не то чтоб не расслышал,
но записать не смог?
И вот теперь, в угоду послезвучью
перемогая в лёгких хрип,
я вслушиваюсь в тишину паучью
и в перекличку рыб.
Скорей всего, тебе отчасти лестно,
что мимолётно явленный каприз
ещё определяет выбор лестниц:
вверх или вниз -
но направление уже не важно.
Куда важней,
что мы обречены друг другу дважды:
и в мире слов, и в царствии теней.
* * *
Ты умолкла, задумавшись. Говори же.
Дань привычке, а может быть блажь созвездий -
но зимою нам легче быть чуть поближе.
Как обычно, при очередном приезде,
я пытаюсь нащупать подобье кода,
измышляя глупость очередную.
Нашей встрече минуло 22 года,
и 15 - первому поцелую.
Слепоте мальчуковой весьма подвержен,
то ликуя, то невесть чему печалясь,
я учился быть нежен, самоотвержен.
Иногда, с натяжкой, но получалось.
Иногда случалось и просто счастье:
горячо и беспримесно - то, что ныне
насовсем отпечаталось на сетчатке
и уже навряд ли меня покинет.
Раскрывая заветную дверцу настежь,
предысторию припоминая бегло,
понимаю, как был неуместен натиск,
побудивший тебя обратиться в бегство.
Оказалась бесплодной твоя попытка.
Невозможность встреч обернулась снами.
Если б я тогда не покинул Питер -
неизвестно, что бы случилось с нами.
Годы минули, въедливый бред врачуя.
Мы общаемся, не преступив лимита.
Не хочу истолковывать это чудо,
не хочу расшифровывать. La finita.
* * *
Город в заносах и пробках, почти-что-столица.
Правильный рай для условного финно-карела.
Как-бы-любовь, а теперь, вероятно, сестрица,
произошло невозможное - ты постарела.
Странно не чувствовать неутоляемой жажды,
и подмечать очевидное - тоже в новинку.
Ты постарела - и это, наверное, важно.
Я понимаю. Но вряд ли когда-то привыкну.
Впрочем, и ты, исцеляя космический холод
тёплым дыханьем, навряд ли захочешь общаться
с тем, у кого позвоночник становится хордой,
кожа - хитином, а крепкие кости - хрящами.
* * *
Погода впрямь сошла с ума:
то под ногами бурый клей,
то снова в Питере зима,
свирепая как водолей,
что вдруг влюбился - вопреки
интуитивным свойствам - сник,
сознав что угодил в силки.
И хочет вырваться из них.
Эк, размечтался. Видит Бог,
я ко всему давно привык,
но Город прямь-таки жесток
как женщина - не как мужик.
Злораден и капризен столь
беспримесно - что не вздохнуть.
И мощным каменным перстом
навряд ли сможет обмануть.
Коль над болотом благодать
иссякла - Город-содомит
покамест тщится наблюдать,
подчёркивая бледный вид,
как матовое серебро
небес - становится стальным.
Заложник северных широт,
на что тебе твой тусклый нимб?
Ты разучился изумлять
и изумляться. На хрена
оно тебе? Довольно знать,
что в утешение дана
отрада порченой души -
охота к перемене мест.
Здесь раз в году, разворошив
макулатурный эверест,
ты сможешь отыскать с трудом
собой написанную ложь…
Как ни смешно, но это - дом.
Иной навряд ли обретёшь.
* * *
Ты говоришь, что я теперь терпимей
в общении. Не значит, что любимей.
Не значит, что за хвост поймал удачу,
не значит, что вообще хоть что-то значу.
Я той же дымкой прошлого овеян -
и разве что чуть больше откровенен.
Негаданно подкравшаяся зрелость
придала окончательность и целость
стишкам. Но в них, ребяческих когда-то,
всё изменилось, кроме адресата.
Всё вроде как неправильно и мудро -
но всё-таки непразднично и мутно.
От омертвения душевной ткани
ни в Гималаях, и ни в Ватикане
не отыскать спасенья. Ни, тем паче,
не спрятаться на подмосковной даче.
Но есть одно проверенное средство:
мужчина иногда впадает в детство.
Безжалостно, как самый лютый ворог,
он самого себя берёт за ворот
и нечто романтичное глаголет…
Зачем мне возвращаться в этот Город,
где властвуют ветра и жгутся искры?
Зачем мне вновь играться в эти игры?
Не ты меня - так сам себя измучу,
отплясывая вечную качучу
на пепелище. Впрочем, даже славно:
я притерпелся, а тебе забавно.
Я сам себе не отдаю отчёта.
У каждого своих хлопот до чёрта.
И ты меня обходишь стороною
по Городу, написанному мною.
* * *
If equal affection cannot be,
Let the more loving one be me.
W.H.Auden
Расстанемся легко. Из нас двоих
я стану остающимся - по праву
того, кто любит. Ибо переправу
иную прочит привкус губ твоих.
Начинка сумасшедшей головы,
готовая смириться с пораженьем,
покамест служит шатким подтвержденьем,
что психоаналитики правы,
что эхо слов, гонимых на убой,
и душный спазм смиряющейся плоти
так или эдак запишу в блокноте,
тому назад подаренном тобой.
Когда стишки надёжней не начать,
а продолжать и вовсе непристойно,
изрядный искус - избежать простой, но
избыточной попытки зарычать.
Запутавшись в абстрактных словесах,
куда как предпочтительнее - опись
поступков безответных втиснуть в опус,
закончив горделиво: аз писах.
Попытка позабыть тебя в стихах
окончилась дешёвым афоризмом.
Припудренный божественным цинизмом,
от строчки к строчке проступает страх.
В кромешном прошлом, где не то что жаль
потраченного времени, но всё же
приелось повторять одно и то же -
невероятна каждая деталь.
Но лишь сейчас, приблизившись к нулю,
чтобы покончить с застарелой страстью,
я осознал, какою свирепой властью
облёк тебя, проговорив "люблю".
Попавшись на неосторожном слове,
нетрудно протрезветь наедине
с постыдной правдой, зреющей во мне
спокойствием смертельной нелюбови.
* * *
Сбывается исподтишка
всё то, что смолоду накаркал.
И это повод для стишка,
для бесполезного подарка -
вполне безадресного, без
амбиций. Так, ни за понюшку
истаяв, даришь сам себе
загадочную финтифлюшку
на день рождения, к иной
вполне неочевидной дате.
Не проживаешь путь земной,
но, собезьянничав у Данте,
буравишь время словно крот.
Перемогаешь в лёгких клёкот.
На смену тяжести идёт
нечеловеческая лёгкость,
когда, мотор зажав в горсти,
преследуем эриний сворой,
ты к двери пробуешь ползти,
чтобы открыть её для "скорой".
* * *
Прикосновение к смерти слегка непристойно -
навроде касания собственного тела
в точке, где предстоящее дышит знойно
и настоящее виснет осиротело.
Как эскимосы трутся при встрече носами -
утром бессонная плоть обретает свободу.
Так и валяешься солнечными часами,
вяло, почти наудачу тасуя колоду.
Так понимаешь, что влип - и ничто не отсрочит
ни на секунду ушами свершённого финта,
ежели стали друг к другу честней и жесточе,
вяло аукаясь в разных концах лабиринта.
Переступив, супротив обусловленных правил,
кодекс неписаный, смутно припоминая
прошлые жизни, которые сам переплавил
в то, с чем остался, распластанный как отбивная, -
довольствуйся потом времени, кислой отрыжкой
прошлого, чем-то конкретным: бедром, лодыжкой,
носиком, сморщенным для поцелуя, горстью
еле заметных веснушек под слоем пудры...
Не замечая в упор костлявую гостью.
Не различая, о чем говорят любомудры.
* * *
Полнолунье. Попробуй, прерви
ритуал одинокого воя.
После книги и после любви
остаётся лишь голая воля
к укрыванью башки под крыло,
к говорению без адресата -
самому себе явно во зло.
Так в притихшей утробе детсада,
расхрабрившись, ребёнок шалит.
(Вспоминай, пригодится наука.)
Всех забрали, за ним не пришли,
и под шкафом ужасная бука.
Помнишь, как это было, малыш?
Мир из воображения соткан.
Ты, красивый и мёртвый, лежишь -
и вокруг покаянные сопли.
Дивный мир детских страхов, обид.
Книжки, манная каша на ужин.
Неужели я вправду забыт
или просто не очень-то нужен?
Неужели за мной не придут?
…До чего же бесплоден и лаком
стыд стремления быть на виду
и гордиться штанами на лямках.
* * *
Выпьем с горя - и пойдём,
разойдёмся по отсекам.
Виктор Коркия
Дожив до скончания века
и переступив за порог,
мы все разбрелись по отсекам,
как спьяну Платоныч предрёк.
Фанаты расчистили сцену -
по дурости, или со зла -
и кодле партийной на смену
лихая тусовка пришла.
Не то, чтобы новый порядок
не в жилу - я сам не из тех -
но стал смехотворен и гадок
когда-то трагический смех.
Извечный закон победивших:
когда устаканен расклад,
забыть об истоках, родивших
намедни поверженный Ад.
Разделена поровну слава,
изжит на корню пиетет,
и сладкое слово халява
ужо обещает фуршет -
являй же напор и сноровку,
о постмодернизме трепись…
Закон коммунальной тусовки
не слаще, чем бывший совпис.
У власти, как прежде, уроды,
а дружества круг поредел.
Ревнителю тайной свободы
в диковину сей беспредел.
И скушно, дружочек, и грустно,
и некому морду набить.
…Вот тут и спасает искусство
жестоко и вдумчиво пить.
Лермонтовское
Итак, пригревает. Весенняя прель свингует за шторой.
В руках оживает двойная свирель, посредством которой
поэт-хитрован, охренев от тоски, вербует удачу.
Диван, на котором мы были близки, вывозят на дачу.
И этот весьма прозаичный сюжет, от коего кочет
сошёл бы с ума год назад - мне уже безумья не прочит.
С бутылочкой "гинеса" всё веселей отслеживать сонно
осклизлую глинопись местных полей сквозь стёкла вагона -
себя отслоив от того, кто живой чрезмерно, и кто не
почтёт за наив утонуть с головой в зелёном планктоне.
Угрюмство моё внеприродно уму, свободе, потере
условной "её". Я люблю полутьму - как зритель в партере.
По воле ума я пуглив как сурок, набивший навалом
свои закрома - и довольствуюсь строк случайным наваром.
По воле потери - печален как мышь, который не вылез
из банки. Постели для любящих - мы ж своё отрезвились.
Зато больше года я с некоих пор закован, как в панцирь;
и злая свобода сочится из пор, из кончиков пальцев.
Зато не страшусь никого, налегке - ну разве немного
того, что придётся прозреть в языке присутствие Бога.
Когда Он озвучит оставшийся путь (но определённо
прискучит) - я мирно нацелюсь вздремнуть в планктоне зелёном.
В своём ореоле, брадат и грудаст, Он глянет по-рачьи.
Покоя и воли, подумав, не даст. Свободы - тем паче.
30 апреля 2001 г.
Это - точка отсчёта,
стимул на гору влезть.
Вязнут в горних высотах
и проклятья, и лесть.
Намекни хоть на что-то,
если Ты таки есть.
От начального писка
над поверхностью вод,
омывающих в списках
не означенный плод, -
я пишу Тебе письма
(но не наоборот).
Благодарен за то, что
пробудив ото сна,
воровскую заточку
не всадил в пацана.
Дальше скушно и тошно:
быт, эпоха, страна.
Глядя в зеркало, то есть
оставаясь один,
зришь чухонские топи,
давку ладожских льдин -
узнаваемый топос
элизийских куртин.
Жизнь, что мне обломилась,
стала скользким стихом.
Годы сходят на минус,
и в остатке сухом
бесполезная милость -
мысль, поросшая мхом,
зеленеет пустяшно,
не стремится звенеть.
Окисляясь отважно,
спит набатная медь.
Право слово, не важно
сколь ещё зеленеть,
быть собой, завираться,
жить в кромешном труде
на манер декораций
к равнодушной воде
(как заметил Гораций)…
Ибо в будущем, где
всё до крайности просто -
то есть попросту нет
ни страны, ни погоста,
ни особых примет -
деревянный, по ГОСТу
сотворённый предмет,
скука облачных пенсий,
толкотня из-за мест.
Комариную песню
глушит аплодисмент.
Там лелеет свой пестик
преисполненный мент.
Не до влажных касаний -
ибо губы тверды
как у мёртвой Кассандры,
завершившей труды.
С любопытством кошачьих
ощущаю в груди
меч бессмертной любови,
разъедаемый ржой.
Не заламывай брови
изумлённой ханжой.
Голос собственной крови
с зовом крови чужой
совместить не надейся
в изощрённом мозгу.
Это - игры в индейцев,
шевеление губ.
Вся надежда на действо,
но о нём - ни гугу.
Чтоб раскачивать лодку,
нужно нежности клок
да по вкусу молодку.
Остальное - предлог.
Освежающий глотку
животворный глоток
станет не эликсиром,
но отравой во рту.
Только слову по силам
заполнять пустоту,
и промолвить спасибо,
заступив за черту.
Как постельная метка
на бывалом белье -
пустота незаметна.
Речь во Имя Твое
долговечнее меди.
Как и небытие.
* * *
Ещё один бездарный разговор
сошёл на нет, и тишина настала.
Души перенасыщенный раствор,
чреватый выпадением кристалла,
застыл не то чтобы в параличе -
но алчет, и не обретает веры.
Как, истончаясь, от прямых лучей
спасает Землю слой ионосферы,
сходя на нет, учусь держать удар,
быть если не живым - то просто честным.
Не дар напрасный, не случайный дар -
способность к сочетаниям словесным
поддерживает душу на плаву,
как тело на воде - избыток жира…
Мне жаль, что песнь (которую прерву
когда-нибудь, прельстившись пайкой сыра
небесного) навряд ли отразит -
из похоти, тщеславия и лени -
как был прекрасен краткий сей визит
в бездарнейшее из Его творений.
* * *
Вот - роскошь для подслеповатых зенок:
восторженные ветви разведя,
торчит самодостаточная зелень
под струями дождя.
И, за бесцельно прожитые годы
казня поднаторевший в рифмах ум,
вдруг замечаешь красоту природы,
в которой - ни бум-бум.
Бумажный червь, нажравшись книжной пыли,
навряд ли смог вкусить живых плодов
той мудрости, которую копили
тысячелетья до.
Но стоит чуть попристальней вглядеться -
мир прояснится, праздничный и злой,
переводной картинкою из детства:
сними бумажный слой,
и слух, привычный к перебоям ритма,
вдруг ощутит, как торкнулась во мне
не проповедь уже - но и молитва
пока что не.
Я знаю, что не вывезет прямая…
Но для чего пичуге заводной
так остро чувствовать, не понимая:
что делать мне со мной?
* * *
Звенящий весенний воздух
поможет просечь подранку
в гримасах судьбы стервозной
трагическую изнанку;
и вспомнит балбес печальный,
привычную жуть твердящий,
что музыка изначальна,
а прочее - преходяще.
Пусть хлеб отечества горек,
а сэндвич чужбины лаком -
покинь свой небесный город,
чтоб, странствуя по клоакам,
не клясть страну за зловредность,
но сделать чуток красивей,
пока иссякает время
в непрочной твоей клепсидре.
Пока ты в силе, пока ты
не слился с влекущей бездной,
и плечи женщин покаты,
а их улыбки любезны,
не след забывать о самом,
точней - единственно сущем:
что жажда слиянья с самкой
никак не в укор живущим.
Любовь отрицает хаос,
самою ей порождённый -
естественно, как дыханье
грядущего Армагеддона.
Всё прочее - масскультура,
инстинкт продолжения рода,
тусовка, губа-не-дура,
но, главное, несвобода.
Свобода бывает после:
когда, отлюбив и точка,
берёшь свой дорожный посох -
а та, что ночами точит,
захнычет как мандрагора,
семью посулит и славу…
Но певчим лужёным горлом
не след смаковать отраву.
* * *
Я потерял тебя, забыл про остальных -
…а в Переделкине, на даче у Булата
оравы красных роз в бутылочках пивных;
и мне идёт халявная зарплата.
Ещё уныл и гол скукожившийся куст.
Ещё не стал своим земной миропорядок.
Но мне всё реже изменяет вкус
и праздничный сосновый воздух сладок
как перед смертью, что не столь страшна,
сколь неизбежна. И невиновата -
как низкая печальная струна,
играющая basso ostinato.
Ей крепится гармония. Она
спокон веков в фундаменте музыки.
Окно раскрыто - и душа вольна
разбиться на сверкающие блики.
* * *
Стираются чёрточки лучших,
что прежде носила земля -
как будто их маленький лучник
отстреливает издаля.
И те, что солдатской пилоткой
легко затмевали лампас,
бредут стариковской походкой
в слюнявую чёрную пасть
забвения. Но не бывает
забвения - ежели впрямь
не смолкла струна болевая
с весёлым "клико" пополам -
забвенью придёт обожанье
на смену, хоть шансы равны…
Но наше мурчанье и ржанье
навряд ли оттуда слышны.
* * *
Привет тебе, чудище. В кои-то
решился в глаза заглянуть;
прервав затянувшийся коитус
с безносой красоткой - вздремнуть.
Ну что же, что профиль не греческий
и малость расплылись черты?
Вид морды - почти человеческий,
почти не опухший. Почти.
* * *
На брудершафт с лирическим героем
всосав глоток классической бурды,
как старый алконавт перед запоем,
пытаюсь честно замести следы.
Недостижимость внятного сюжета
сопутствует, мне кажется, любой
попытке, как бесхитростная жертва,
пойти на сделку с собственной судьбой.
Последний шанс всухую проворонен.
Из амальгамы скалится портрет -
сомнительный, как тени в подворотне
когдатошних посюсторонних лет.
Жаль, что уйти - как только англичане
умеют - не позволят вкус и слух.
…Лоб раскалён как выкипевший чайник.
И точно так же сух.
* * *
Сперва как похоть, как урок
небытия - потом как тать
мысль проникает за порог,
куда не стоит проникать.
Мисимы начитавшись, ты
стараешься не замечать
сей разделительной черты -
как ритуального меча.
Цель упражнения весьма
бесхитростна - путём прямым
изгнать страданье из ума,
давно беременного им.
Забавно, что скорей всего
эксперимент отчасти льстит
небытию - в тебе его
микроб. И мир за это мстит
исподтишка - башкой дурной.
Мстит неосознанностью зла
и рыхлой мышцей, что давно
пластами жира заросла.
Что пригорюнился, дружок?
Обрыдлый валидол соси,
смиряй натруженный движок
и веруй, и… того… неси.
Страданье - род познанья зла.
Ты зришь его глаза в глаза,
в упор. Но этого узла,
по счастью, разрубить нельзя.
1 мая
Се - очередь за пивом
(никак, грядёт облом)
с похмельным, незлобивым
измученным челом.
Се - с белыми висками
степенный инвалид
старушку пропускает.
Медаль его блестит.
Се - элемент пейзажа:
оскалив чёрный рот,
амбал, косая сажень,
без очереди прёт.
А се - кого-то месят
ногами по мордам,
поскольку здесь не место
чучмекам и жидам.
Я просто обожаю
свой праздничный народ -
как ёжиков рожаю
иголками вперёд
из той вонючей дырки,
что греет парапет.
Которой для подтирки
пригож любой портрет.
Новый Арион
Проснёшься в никакой стране -
а скверный анекдот,
намедни виденный во сне,
по ящику идёт.
Безумцы строятся в каре,
и лозунг их бредов.
Но, как в компьютерной игре,
на несколько ходов
скакнуть назад уже никак:
низя, дружок, шалишь!..
Зажарен лебедь, свистнул рак,
нафарширован, фиш
с экрана энергично врёт,
не пряча рыбьих глаз.
Не люди, а так наз. "народ" -
"отечество" так наз. -
заслышав прежний гимн, рачком
встают, потупя взор,
и маркируют "чужаком"
сказавшего: позор.
Довольно; рифмы не вольны,
а пафос нарочит.
Но пресловутый взгляд с Луны
навряд ли различит
как разлагающийся монстр
кровей сторожевых
пускает метастазы в мозг
покудова живых,
как время в варварской стране
взял под контроль Минфин…
Нас было много на челне;
здорово, брат дельфин!
Никак, на смену соловью
приходит ультразвук,
и ризу влажную свою
заштопать недосуг.
Вперёд составлен календарь,
а в будущем царит
двоякодышащая тварь -
особенный гибрид.
Он к власти ластится волной,
но заготовил чек,
чтоб нищий простодушный Ной
впустил его в ковчег,
когда, ломая ловкий план
и будущность карьер,
на сушу хлынет океан
без стука. Темза, сэр!
* * *
Живу, как будто не в стране
и не в эпохе - где-то обок.
Я не на дне - я просто вне
тусовки. Я недавно отбыл
в те допотопные края,
где душу ничего не держит.
Где сочиняют без вранья
и любят - даже без надежды.
* * *
Призрак, блуждающий вдоль аллей, -
влюбчив и бестолков,
всех превзошедший учителей
(как и учеников) -
сядь на пенёк, напиши стишок,
вспомни про Аню Керн,
с которой было так хорошо
в этом березняке.
* * *
В филологическом азарте,
где всяк коллегами тесним,
легко забыть об Александре
Сергеиче - и иже с ним;
довольно просто заиграться,
изгадить исподволь язык…
Но послевкусье деклараций
как стойкий перегар разит.
Язык не ведает закона
извне - он сам умрёт в свой срок.
Не заглянув в глаза дракона,
не свяжешь вместе пары строк.
Уже не пушкинские санки -
свистящим полозом в строке -
но клейстер аглицкой овсянки
как вязкий ком на языке.
В Англии
Ландшафт приедается, как приедается лжа
случайных контактов с неким себе подобным
заложником вечности. Тело в постели сдобным
или субтильным окажется - возлежа,
вроде без разницы. Главное, чтоб тепло.
Главное, чтоб толкователь хотя б на время
просто заткнулся, не вспомнив о том, как в Риме
(древнем, естественно) на пол с руки текло.
Сломавший кольцо с печатью, дабы никто
за ним не последовал, кутается в пальто,
качаясь на исторической табуретке.
Сперва безразлично, потом проявив интерес,
почти без брезгливости смотрит на тонкий порез
и комкает окровавленные салфетки.
Вокруг пируют друзья. Гонец на коне
ждёт вести для Цезаря. Пальцы тревожат лоно
любимой бритунской рабыни... Картинка не
для слабонервных. (Точнее, как раз для оных.)
Вот так, начитавшись Тацита, здесь, на краю земли
куда дошли легионы, чтоб бросить семя
грядущей Империи, чувствуешь, что твой Север
вневременней статуй, которые тут проросли.
В такие дни без любви (то есть совсем),
тихонько тупея, преображаешься в нечто
подобное оболочке, в которой семь
литров чужого вина. И мелкая нечисть
пляшет на дне. При взбалтывании она
способна напомнить - как читанный на ночь Оден
У.Х. или Бродский И. - что ты несвободен
от на халяву выпитого вина.
Провинциальная Англия - это когда нет выпить
после 11, и ни один таксопарк
вам не поможет. Сжигаем, как Жанна д'Арк
(но изнутри), - понимаешь, что воздух выпет.
Не воспоследует всплеска. В дело пошёл петит.
То-то Гораций Атлантики, морщась, терпел свой запах.
(У египтян душа, отлетев, на Запад
ястребом за пределы Внешнего Моря летит.)
Так успеваешь понять, обварив язык
ихней картошкой, остатки извилин морща,
что умирать приличней в Средиземноморье,
но умереть - вблизи Океана. Sic!
Воздух как в Нарнии. Звери чуть-чуть крупней
и добродушней. Реки гораздо уже.
И привиденья в усадьбах весёлый ужас
дамам внушают при помощи местных парней
(это похлеще оживших комсомолок с веслом!)...
Тут бы и задремать, как далекий предок.
Воображая, что никого не предал.
Не замечая, что делает под столом
печальная американка, которую я
так и не трахнул... (Видимо, ни черта
нет справедливости в Поднебесной. И выше -
тоже навряд ли.) Я, расплатившись, вышел
ровно в 11. Звёздная чернота
неблагосклонна к забредшим в эти края.
Памяти символизма
Воспеть хвалу смазливой профурсетке.
Под небом равнодушного Творца
жизнь просвистать как соловьёв на ветке,
до старости не потеряв лица,
и кончиться - причастье шутовское
всерьёз прияв - без страха, без стыда.
…Ужель бывало, Господи, такое
в те, чуть не допотопные года?
Дневниковый синдром
Тане и Томасу Венцлова
Заросшие лесом холмы пограничья.
Отчасти симпозиум, пьянка отчасти
в честь Томаса Венцловы. Рыбья и птичья
природа, почти не познавшая власти
безумных двуногих, поскольку монахи,
которые исстари здесь обитали,
вписались в пейзаж этой мирной монады,
не мудрствуя - лишь уточняя детали.
Заросшие лесом холмы пограничья.
Излом католических стен,
где след обитать, соблюдая приличья:
не пьянствуя, но вместе с тем
и не просыхая. Не в силах расстаться,
ведёшь в монастырский чертог
прекрасную польку, с которою в танце
сравниться не может никто.
Заросшие лесом холмы пограничья.
Лес, как иллюстрация, чересполосен:
стремительность шляхты и сила мужичья.
Роскошная польско-литовская осень
почти наступила - и прусские чайки
витают над озером в поисках рыбы.
Как местный буддист, прочищающий чакры,
безадресно шлю мирозданью спасибо.
Заросшие лесом холмы пограничья,
впитавшие бурую кровь.
Здесь нет равнодушия и безразличья -
лишь ненависть, либо любовь,
лишь выдохи вслед учащённому ритму,
да жуткий счастливый оскал.
(Пусть я старомоден, но лучшую рифму
никто ещё не подыскал.)
Заросшие лесом холмы пограничья.
До скорого, Томас. Покуда мы живы,
крестьянская музыка косноязычья
шлифует наш собственный, праздный и лживый -
но всё же любимый язык. Напоследок
невместно не вспомнить о том, что когда-то,
наверно, и мой экзотический предок
шёл этим путём к московитам с заката.
Заросшие лесом холмы пограничья,
которым не сложно простить,
что если пространство меняет обличья,
то время способно застыть -
как на фотографии наши фигуры
(чирикнул - и вся недолга)…
Присутствуют: Таня и Томас, Женюра
и Ваш непокорный слуга.
Сонет во сне
Приходит время спрятаться на дно,
отслеживая сквозь прозрачный панцирь
как расплетают старушачьи пальцы
тысячелетий тусклое рядно -
и жизнь тягуче, как в дурном кино,
течёт назад. Но глупо телепаться:
уже не рыбы - женщины толпятся
вокруг моей постели ледяной.
Как частный человек и честный враль
неравнодушный к всякой мертвечине,
я изыску предпочитаю шваль.
По этой уважительной причине
из данного стишка, мон женераль,
навряд ли воспоследует мораль.
Послесловие
Чай разлила, причёску поправила
и уселась ко мне на кровать.
Через час - по неписаным правилам -
мы друг друга начнём раздевать,
а пока, постаревшие умники,
ритуальную жвачку жуём,
вспоминая рассветные улочки,
по которым гуляли вдвоём
в прошлой жизни, где юные призраки
не предвидели этот расклад.
Но зрачки всё темнее и пристальней,
и всё чаще слова невпопад.
Из крючочков, из молний, из пуговок,
сокрушая покой гордеца,
ты предстанешь немного испуганной,
но решившей идти до конца.
Так и так литератору голому
принцип Индры превыше всего.
Тяжко трахать на трезвую голову
человеческое существо.
Слышишь, сердце неровно колотится
о непрочную ветхую клеть.
Завтра муж из загранки воротится.
Завтра оба начнём сожалеть -
либо приобретём индульгенцию,
спишем на неизбежное зло.
Повторяется фарсом, по Гегелю,
то, что прежде спасало и жгло.
Гневный Ангел стоит в изголовии.
Иссякает давнишняя злость.
Я хотел написать послесловие -
послесловие не удалось.
* * *
…и ласково ушами шевеля,
подкралась подсознанка. О-лля-ля!
На прежние лирические враки
поддамся я навряд ли.
Любая встреча через столько лет
(как бы в отместку давешнему "нет")
так или эдак кончится в постели.
Чего же мы хотели?
И ты, куря на кухне поутру,
мне вслух читаешь давнюю муру
мою же, что тебя всю жизнь томила.
Как это мило!
Как странно слышать стёртые слова,
но я им не поддамся - чёрта с два! -
я всё забыл, и вкрадчивому зверю
вновь не поверю.
Я, повторяю, всё забыл. Так что ж,
всё вроде как удачно. День хорош.
Мы на прощанье чмокнемся. Покеда.
Так вот она, победа, -
когда наиослейшим из ослов
бредёшь, и не находишь новых слов
(а прежние припомнить неуместно
и попросту нечестно).
Бредёшь, мурлычешь под нос сам себе:
судьба-судьбы-судьбою-по судьбе…
Бредёшь, и не подозреваешь - что там
за первым поворотом.
Песенка
Он пришёл издалека.
Я слыхала с чердака
как доносится с вокзала
звук протяжного гудка.
Он пришёл издалека.
Волос цвета молока.
Он похитил моё сердце -
подарил взамен щенка.
Пёсик маленький - ав! ав! -
чёрен и как я курчав.
У него смешные ушки
и весёлый резвый нрав.
А хозяин строг и сед:
на лице немало бед.
Я ему раскрыла губы
и забыла Божий свет.
Он уехал на вокзал,
ничего мне не сказал.
Я ждала его три года -
пёс лицо моё лизал.
Но ни поезда гудок,
ни на улице ходок
не заставят биться сердце
на четвёртый на годок.
* * *
Пете Ефремову
Когда художник был ещё философом,
он малевал не только ради денег,
но дабы воссоздать подручным способом
то, что зевнул божественный бездельник.
И двигало им не предназначение,
не зуд творца: доделать заготовки -
а некое начальное свечение,
сочащееся в мир из-под грунтовки.
Каков бы ни был изначальный замысел,
но Божий холст, лишённый белых пятен, -
есть знак, что в мироздании казарменном
невместен человек, который спятил
и тщит себя немерянной гордынею:
дополнить полотно хотя бы парой
мазков. Ведь проводя по сердцу линию,
слабо подняться над небесной сварой.
Художник неразумный не опомнится
на полпути: он верит, простодушен,
что красотой сокрытой всклень наполнится
несовершенный мир. Уже надкушен
соблазн насытить краской пятна белые.
Но что бы там чутьё ни говорило -
смертельно совершенство. Ибо целое
Создателю заведомо постыло.
Так человек, который серый госпиталь
расцветит простодушными мазками,
заране обречён - ведь ревность Господа
сродни блистанью лезвия Оккама.
Любовь и вера в одночасье ухнули.
Блесна надежды неискоренима.
(Так у Мантеньи карапузы пухлые
не помышляют о кровавых нимбах.)
И он живёт с какой-нибудь уродкою,
халтурит, квасит в творческом простое,
смиряется с посмертной сковородкою…
Но остаётся самое простое:
башку закутав алкогольной ватою,
забыв сюжет про яблоко и змия,
картинки красить незамысловатые -
эскиз ещё не созданного мира.
Колыбельная
Баю, мой маленький. Нужно спать.
Нету укрытья для нас нигде.
Не прекращается снегопад -
где уж сверкнуть сквозь него звезде.
Добрые люди пришли. Они
чем-то напуганы. Ну а ты
всё же не бойся, скорей усни.
Дали огня. Принесли еды.
Баю, мой маленький. Спи, сынок.
Дряхлый вертеп занесён на треть.
Если от нас отвернулся Бог -
я попытаюсь тебя согреть.
Вижу сияющий твой венец.
Вижу терновый на складках лба.
Если и вправду Он твой отец -
он ведь на смерть породил тебя.
Мне защитить тебя не дано -
я только женщина, ну а Он
сделает так, как Ему вольно.
Так повелось с начала времён.
Баю, мой маленький. Там, вдали
лучик звезды заблестел из мглы.
Видишь, игрушки к тебе пришли:
лошади, овцы, козы, волы.
Баю, мой маленький. Это мать
бодрствует, твой охраняя сон.
Спи, как уже не придётся спать
больше тебе до конца времён.
* * *
Голос радиоточки срывает с коек.
Взор свежеет, блуждая в рассветном дыме
кривоватых стволов, половине коих
и до смерти навряд ли узнаю имя.
Лицезрение этих чухонских топей,
с нежной глиной которых не разминуться,
возбуждает меня как сильнейший допинг
при подъезде к городу революций.
Ибо всё, что спасает сейчас проныру:
бормотание в рифму, цитаты, враки -
так и так достанется Граду и Миру.
Мир забудет, а сумрачный Град - навряд ли.
Заболев сызмала недержаньем речи,
получай ответ, обратившись в камень:
всё же было что-либо человечье
в неприятном, недобром твоём оскале?
* * *
Под небом победительных царей,
где львы от крови отряхают крылья,
я не пишу тебе стихи - скорей
на мёртвом камне выбиваю клинья.
Но неуклюжий неподъёмный том
скорее дрогнет под твоею дланью,
чем глинопись кладбищенская, что
навряд ли удостоится свиданья.
Сакральный лепет, ритуальный взгляд,
ток пустоты, струящейся по жилам -
уже не внятны мне, как тот обряд,
в котором соучаствовал полжизни.
Да, ты из тех месопотамских жриц -
с сердцами из кроваво-красной меди
и норовом свирепых кобылиц.
…Такие убивают, не заметив.
* * *
Твой, так и не написанный, портрет
со временем утрачивает чары
оригинала. Что до прочих дел,
то вычурной словесности полпред
пожрал остатки искренней сучары.
И волос поредел.
Не требую у мирозданья льгот,
но, движимый литературной злостью,
стремлюсь изжить в себе Господню сыть.
Ближайшие полгода или год
мне предстоит прогуливаться с тростью,
под Байрона косить.
Ночь. Питер. Несколько случайных нот.
Господень страх в еретике отпетом.
Сухой язык, срывающийся в бред,
не приучился к поцелую - но
так наловчился говорить об этом,
что, собственно, различий нет.
Смириться с умиранием легко.
Куда тяжеле: вольно иль невольно
смириться с жизнью наперекосяк -
на пролитое дуя молоко
и разгоняя крохотные волны.
Пытаясь так и сяк
забыть про несложившийся сюжет,
я обожал порассуждать на тему:
"актёрки в койке лучше поэтесс".
Но исступленье игрищ в неглиже
давно приелось, обрело систему.
Солгал лукавый бес.
На брудершафт с зеркальным vis-a-vis
стремясь достигнуть статуса растений,
мозг губкой поглощает алкоголь.
Не преуспев в карьере и в любви,
постыдно петь о заурядном теле,
помноженном на ноль.
Но любопытства смертной твари несть
несносней, непристойней и острее…
И если есть над нами Бог,
душа, которая, бесспорно, есть,
навряд ли склонится пред Ним - скорее
испуганно метнётся вбок.
* * *
Всё приходит слишком поздно.
Поздно или рано
и успех придёт - а после
засосёт нирвана
вопрошанье вперемешку
с мыслями благими,
эту гневную усмешку
на посмертном гипсе.
Я любил тебя не больше,
чем стихи - и пары
не составил. (Призрак Божьей
не стрешится кары.)
Но зато в сухом остатке -
неизбежный голос,
как в мальчишеской тетрадке -
твой случайный волос.
Но зато уже не будет
счастья и обмана.
Зарастает коркой бурой
радостная рана.
Говорильни мальчуковой,
безоглядной дури
в жизни не сыграть по-новой -
но в литературе
можно плюнуть на сравненье,
пересечь границы.
Чем старее - тем страннее
сокращенье мышцы.
Что не понял современник -
то оценят позже.
Я ведь не заради денег
так нелепо прожил
свой единственный огрызок,
разрушаясь телом.
Но зато, казалось, близок
был великим теням,
коим даже не наследник -
так, приблудный малый.
Слава Богу, быть последним
роскошь миновала.
Слава Богу: всё, что было,
обернулось только
памятью о том, как било
наши пальцы током.
Жизнь провёл - как на мякине
влюбчивая птичка.
Но последней не покинет
вредная привычка
говорить - как будто нету
дел иных на свете -
как положено поэту:
о любви и смерти.
* * *
Самую малость жмущий подмышками, мир
предполагает известные навыки свинства.
В мёртвом пространстве, словами истёртом до дыр,
маешься сам по себе - как обмылок единства
с кем-то подобным, кто мается сам по себе
где-то во времени, где-то в посмертном круженьи
без остановок, цепляя рукой при ходьбе
эти кошачие уши несбывшихся женщин.
Праздным сократикам послевоенной поры
не улизнуть - по периметру ставлены сети.
Сердце ржавеет, как яблоко без кожуры,
и усыхает, смиряясь с размерами клети.
Как получилось, что мы оказались скушней
и беззащитнее перед базарной насмешкой,
попросту выжили, дожили до степеней,
ежли медяк выпадал исключительно решкой?
Но ремесло - бесполезное как альбинос
в стае, где прочие особи заняты делом, -
всё же спасает, когда бормотанье под нос
много честнее, чем чёрные знаки на белом.
Deja vu
Картонный привкус утреннего кофе.
Некстати разыгравшийся гастрит.
"Уже с утра все мысли о Barkoff'е", -
как юная славистка говорит.
Она покамест спит. Плечо открыто.
И голубая бабочка на нём,
вкось распластав причудливые крылья,
сгорает в слове однокоренном.
Успевший стать объектом изученья,
но не сумевший стать самим собой,
пиит, кроша на простыню печенье,
восставшим чреслам говорит "отбой".
Пусть спит покамест. Злое любопытство,
сподвигшее её к ночной возне,
при свете дня навряд ли укрепится
поэзией, увиденной во сне.
При свете дня чужим и страшным станет
угрюмец с беломориной в руках.
Корректные как инопланетяне,
мы с ней молчим на разных языках.
И давешние вирши умиляют,
кичась запрошлогодним кутежом…
Ужо они ещё пощеголяют
на языке неведомом, чужом.
* * *
Как накаркал ещё Рейн,
глядя в Питерскую толпу:
доедай без соли свой хрен,
оставайся свободен и пуст.
От невемо каких строк,
от незнамо каких дрязг
твой насмешливый матерок
превратился в стальной лязг.
Жизнь, оставленную на потом,
так и так не вернёшь вспять.
И Нева течёт как питон,
чешуёю зрачок слепя.
Так смирись, не кидай понты
и наплюй на мненье коллег.
Здесь, под северным небом, ты -
человек ещё. Человек.
* * *
В конце концов, вот так и выправляют слог:
шлифуя допоздна стишата над тетрадкой.
Неравенство в любви - отличный оселок
душе иззубренной, ржавеющей украдкой.
Познав с младых ногтей несовершенство слов,
ты по сей день готов стремиться к совершенству -
но не гармонией чреват ночной улов,
а электрической щекоткой против шерсти.
Так получается, что музыка извне,
которой ты служил по мере разуменья,
не в силах примирить стремленье к новизне
и собственной рукой откованные звенья.
Ты виноват уж в том, что в Книге Перемен
39-я застыла гексаграмма.
Любовь давным-давно не требует взамен
подобия любви - лишь теплится упрямо.
Но следует вставать, о маме и отце
подумать, и на кухне жарить макароны.
Забыв о том, что ты - очередная цель
стреле из будущего, рифмой оперённой.
Стихи с эпиграфом
нет сердца - есть неровный стук…
Лев Лосев
Рыжий зрак вентилятора, рыжий зрачок папиросы -
атрибуты бессонницы. То есть писать ни о чём
вроде как неприлично. И толика краденой прозы
манит, как калачом.
Обнимая ночами подушку, как женщину - ибо
обнимать больше некого - свой застарелый бронхит
усмиряя тихохонько, я повторяю спасибо
за чужие стихи.
Если выпало умствовать в рифму - закон отторженья
на исходе эона под прочим подводит черту.
Интонация стёртая для языка не тяжеле,
чем монета во рту.
Ибо в лёгких черно. То ль от пыли прочитанных полок,
то ль от курева - кашель надсадный, хрипение, свист.
Милый Лосев, как я Вам завидую: я не филолог -
так, простой архивист,
что не может уснуть и сражается с кашлем натужно.
Но по-прежнему курит, стремясь к наилучшим словам
в наилучшем порядке. А впрочем, кому это нужно?
Разве только что Вам.
* * *
Вот и всё: я стар и страшен…
Евгений Рейн
Для того чтоб войти в кабак,
нужно крохотное усилье
над собой, чтобы густосиний
наркотический полумрак
не напомнил иную жизнь,
круглый столик в кафе "Орбита",
тот запретный, полузабытый
сладкий сплав слепоты и лжи.
Для того чтоб войти в кабак,
размахавшись стеклянной дверью,
отдавая дань лицемерью
(без которого нам никак),
нужно некий начальный страх,
притерпевшийся - не заметить.
И сплетать словеса заместо
сладкой жути, пронзившей пах.
Дальше, собственно, мы вольны
машинально когтить добычу,
за чредой воплощений бывших
наблюдая со стороны.
Дальше, видимо, впрямь пойдёт
по течению, как обычно:
беспощадно, асимметрично.
Глядь, и близость перепадёт.
Продолжается карнавал,
но подходит к концу love story.
Лучше глянь на соседний столик,
что давненько облюбовал
некий сумрачный господин.
Он по случаю принаряжен,
но как я теперь - стар и страшен.
Он печален и пьёт один.
Так и мне, от любовных склок
отстранясь, предстоит в остатке
из стишков выдирать цитатки
и оценивать на глазок -
констатируя "наш"/"не наш" -
узнаваемых лиц избыток.
И прихлёбывать свой напиток
как аксёновский персонаж.
Недоверчивый чёрный кот
прыгнул прочь от моей подачки.
Скоро деньги кончатся. Дальше,
глядь, и жизнь к концу подойдёт.
Вот и старость в моём дому -
привыкаю на всякий случай.
Состояние это лучше
репетировать одному.
* * *
Мокрый снег за окном мельтешит
так, что веки разлепишь с трудом.
Но душа покидать не спешит
свой, пока ещё дышащий, дом.
Сладко, как на губах молоко,
сновидение сходит на нет.
Прохудившейся крыше легко
пропускать непричёсанный свет.
И пока неразменный пятак
воли выжить не отдан в заклад,
остаётся дышать просто так -
сколь бы ни был допрежь языкат -
чтоб потом не уснуть допоздна,
изучая, что твой Парацельс,
мир живых в перекрестьи окна,
словно взятый окном под прицел.
* * *
Питер жесток, а Москва умеет любить,
даже прощать умеет - по-детски, наивно.
В Питере мне совершенно не хочется пить,
ну а любовь пронзительна и невзаимна.
Память о будущем не искажает черт
в прошлое канувшей доледниковой страсти,
сызнова встреченной. Чем человечней, чем
безукоризненней горе - тем безысходней счастье.
Ибо о будущем то и можно сказать
(как написал бы Бродский) - впрочем, уже не важно…
Ибо давно утрачен инстинкт говоренья, азарт
супротив правил вхождения в реку дважды.
Бросив перо, непривычной к кукишу пятерне
попросту неприлично мазать слезу по харе.
В новом искусстве этому места нет.
Хрен с ним, пущай вдыхают живородящий хаос.
Пусть ледяная кромка продышанной полыньи
вспять нарастает, следуя глупым законам жанра, -
там, где не верят пьяным слезам, но и
не выдувают слёз ветром кинжальным.
* * *
Рухнув навзничь, встретить лицом к лицу
своего оппонента. Спор,
вероятно, почти подошёл к концу.
И палач на расправу спор.
То, что сталось с тобой и ни с кем другим,
есть отныне воздух и свет -
но никак не триумф безносой карги,
коей, собственно, вовсе нет.
Есть - мгновенная молодость бытия
(если смог её распознать),
благодарные звуки. Есть ты и я.
Есть и будут отец и мать.
Пусть однажды, на новый круг заходя
(об ином помыслить нельзя),
я коснусь щеки твоей каплей дождя
и скачусь по ней, как слеза.
* * *
Сыгравший соло на душе,
потешив милых дам,
как прежде мается chercher -
но не идёт la femme.
У ней семья, карьера, цель;
её страшит молва,
ей просто страшно… И в конце
концов - она права.
Содержание:
"То, о чём я пытаюсь здесь говорить"
Иван на Патмосе
"Беспечность не есть одиночества плод"
"На пролитое дуя молоко"
"Декабрь. Продают мандарины"
"Мы повстречались под северным небом"
"Как брякнул картавый…"
"Китайский заяц ускакал с Луны"
Stella Polaris
Надпись на книге
"Год, сулящий зловещие числа"
"Решившийся на затяжной прыжок"
"Новогодняя ночь со второго на третье"
"Плеск фонтана. Укромный столик"
"Как видишь, мне ещё хватает воли"
"Ты умолкла, задумавшись. Говори же"
"Город в заносах и пробках, почти-что-столица"
"Погода впрямь сошла с ума"
"Ты говоришь, что я теперь терпимей"
"Расстанемся легко. Из нас двоих"
"Сбывается исподтишка"
"Прикосновение к смерти слегка непристойно"
"Полнолунье. Попробуй, прерви"
"Дожив до скончания века"
Лермонтовское
30 апреля 2001 г.
"Ещё один бездарный разговор"
"Вот - роскошь для подслеповатых зенок"
"Звенящий весенний воздух"
"Я потерял тебя, забыл про остальных"
"Стираются чёрточки лучших"
"Привет тебе, чудище. В кои-то"
"На брудершафт с лирическим героем"
"Сперва как похоть, как урок"
1 мая
Новый Арион
"Живу, как будто не в стране"
"Призрак, блуждающий вдоль аллей"
"В филологическом азарте"
В Англии
Памяти символизма
Дневниковый синдром
Сонет во сне
Послесловие
"…и ласково ушами шевеля"
Песенка
"Когда художник был ещё философом"
Колыбельная
"Голос радиоточки срывает с коек"
"Под небом победительных царей"
"Твой, так и не написанный, портрет"
"Всё приходит слишком поздно"
"Самую малость жмущий подмышками, мир"
Deja vu
"Как накаркал ещё Рейн"
"В конце концов, вот так и выправляют слог"
Стихи с эпиграфом
"Для того чтоб войти в кабак"
"Мокрый снег за окном мельтешит"
"Питер жесток, а Москва умеет любить"
"Рухнув навзничь, встретить лицом к лицу"
"Сыгравший соло на душе"
