Сын Европы

Памяти Чеслава Милоша

“Я жил долго во Франции и в Америке. Я сопротивлялся большинству движений в поэзии этого столетия и теперь могу сказать, что я победил”.

Эти слова сказал мне Чеслав Милош три года назад, во время нашей беседы в Кракове. И вот его не стало. Умер патриарх мировой поэзии. И дело даже не в Нобелевской премии и прочих почётных регалиях — просто поэтов такого масштаба, сумевших прожить столь долго, можно сосчитать по пальцам на одной руке. Причём не только прожить, но и сохранить едва ли не до последних дней изумительную поэтическую и витальную силу воплощать этот опыт в стихи.

Милош, родившийся в Российской Империи в 1911 году, мог считаться младшим современником Мандельштама и Цветаевой. Одним из величайших поэтов современности почитал его Бродский. Сам Милош отводил себе скромную роль “слуги незримого”, “секретаря” родного польского языка.

Величие Милоша уже в том, что он одним из первых попытался воплотить тот распад привычных связей, кардинальное изменение человеческой психологии, которые связаны в нашем сознании с ХХ веком. Он был свидетелем всех войн — и название группы польских поэтов-“катастрофистов”, в которой он начинал, в этом смысле оказалось провидческим. Как едва ли не все крупные европейские интеллектуалы своего времени он прошёл через все искусы века — чтобы в итоге придти к состраданию, о насущности которого всё настойчивей говорил в последние годы. И если Бродский в своей Нобелевской речи сказал о поколении, которое смогло написать музыку после Аушвица, то отцом этого поколения (или, по крайней мере, самым старшим в нём) следует по праву считать Милоша:

И сердце бьётся тогда,

Когда надо бы разорваться.

Из сокрушительного опыта изгнания он сумел вынести уроки не одного лишь мужества, но и мудрости. Став при жизни плотью и кровью национальной поэзии — подтвердил своё право именоваться гражданином мира. Но, в первую очередь, конечно же, Европейцем — урок, как никогда актуальный сегодня для России, переставшей быть азиатской Империей, но так и не обретшей самосознание европейского государства. В этом смысле милошевская самоидентификация — “Дитя Европы” — оказала неоценимое влияние на целые поколения стихотворцев восточноевропейских литератур.

Милош являл собой совершенный тип не только поэта, но и мыслителя, профессора-филолога, общественного деятеля с безукоризненнолй репутацией — своеобразной капсулы культуры, сохраняющей до лучших времен генетический код безнадежно больной эпохи. Впрочем, в диагнозе, вынесенном им европейской цивилизации, слов ободрения и надежды все-таки больше, нежели скепсиса и отчаяния. При всем своём “скептическом классицизме”, стихи Милоша отнюдь не претендовали огласить приговор палачам — скорее, они стремились стать финальным аккордом в реквиеме жертвам века.

Милош скептически относился к стоической позе, полагая, что позиция стоика есть позиция бездействия и, в итоге, трусости. Его действием было слово. Послевоенный сборник “Спасение” подвёл первые в европейской поэзии итоги катастрофы Второй мировой. Книга “Порабощённый разум” нанесла сокрушительный удар по тоталитарному сознанию. Никогда не позволявший навязать себе статус жертвы века, Милош, только что переваливший за 90-летний рубеж, обронил в нашей беседе: “Я оптимистически вижу будущее”. И этот итог совершенной судьбы поэта — тоже урок, который следует осознавать.

Светлая память.