“Литературная газета” № 52, 2003

Виктор Куллэ

Читателя! советчика! врача!

Читателя! советчика! врача!

На лестнице колючей разговора б!

— кричал зимой 37-го “в мёрзлый деревянный короб” Мандельштам. В “мёрзлом деревянном коробе” оказалась в те годы не только и не столько русская литература, но — прежде всего — именно литературная критика. То есть возможность адекватного прочтения, оценки и отклика. Вины критиков тут нет — они пострадали нисколько не меньше, нежели, собственно, писатели. Просто поэт или прозаик может сочинять “в стол”, а критик — нет. Критик питается свежим мясом только что напечатанного — а если произведение не напечатано (и, по идее, напечатано никогда не будет), то какой смысл о нём писать? Даже если дошли до тебя наивно рассылаемые Мандельштамом по редакциям воронежские стихи. Да и небезопасно это. А если что приличное и прорывается в печать — писать всё одно приходится с оглядкой, с ритуальными цитатами, с поправкой на внешнего и внутреннего цензора.

Наиболее честные переквалифицировались в литературоведы, прочие стали регулировщиками “литературного процесса”. Само это жутковатое понятие — “литературный процесс”, читаемое почти как “производственный процесс” — представляло собой небрежно замаскированную яму-ловушку, в которую дружно ухнула вся дозволенная литература. Как уже не раз бывало в литературоцентристской стране, слово предвосхитило явление. Сущность же явления заключалась в том, что на смену пониманию литературы как живого организма, развивающегося, согласно своим тайным законам, причудливо и нерегламентированно, пришло утопическое ощущение некоего единого (и, непременно, поступательного) пути её развития. Шаг влево, шаг вправо — по уставу караульной службы.

Тут-то и оказалась востребованной новая, мутировавшая критика, столь же далёкая от Белинского, как “Война” Стаднюка от “Войны и мира”, но внешние родовые признаки сохранившая и его, Белинского, именем клясться продолжающая.

Мандельштам в приведённой выше цитате перечислил, на мой взгляд, едва ли не все основные функции нормальной литературной критики. Но читательская функция со временем просто атрофировалась — потому что нельзя же, ей Богу, читать это всерьёз — “советчик” как-то сам собой превратился в учителя (и, как ни нелепо звучит, “эксперта”), “врач” — в санитара из психдиспансера, а разговор “на лестнице колючей” сменился трёпом в “гадюшнике” ЦДЛ. Если писатели, свято следуя словам лучшего друга всех писателей, должны были ощущать себя “инженерами человеческих душ”, то критики прочно и надолго ощутили себя “инженерами душ писательских”. При всех дальнейших потеплениях, похолоданиях, и даже при крушении режима комфортное это ощущение критиков уже не покидало. Разве что стало оно чуть менее явным — ушло вглубь, в подсознанку.

Справедливости ради следует отметить, что невозможно списать это лишь на издержки тоталитарной системы — сходные процессы протекали и на Западе. Скорее всего, тут мы имеем дело с метастазами одной из глубочайших утопий человечества: утопией превосходства критика (толкователя) над творцом. Предельным выражением которой является “Легенда о Великом Инквизиторе”.

Сказанное подразумевает, в первую очередь, отсутствие равноправия в разговоре. То есть — невозможность диалога. В самом деле, если функция посредника между созданным писателем произведением и его потенциальными читателями для критика неоспорима, то право на навешивание ярлыков и включение в “обоймы”, единое для критиков как вульгарно-идеологического (прежде) так и вульгарно-эстетического (ныне) направлений, вызывает большие сомнения. “А судьи кто”? Когда акмеисты критиковали символизм или Цветаева яростно обрушивалась на мандельштамовский “Шум времени” — они обладали правом конгениальности. Обладает ли подобным правом неведомый мне критик, позволивший себе применить по отношению к крупному современному поэту следующую формулировку: “Смесь Бродского и Мандельштама для бедных”? Не нравится — критикуй, на то ты и критик, но хамить-то зачем?

Причём, подозреваю: то, что писательским сообществом воспринимается как хамство, сообществом критическим расценивается разве что как перехлест в пылу полемики. Ради красного, так сказать, словца. Так плодовитый критик, член Академии современной российской словесности, может в статье окрестить стихотворца старшего поколения “полностью задроченным” — и коллеги-академики сделают вид, что ничего не случилось, так и надо. В самом деле: если им, писателям, ругаться по-всячески можно, почему нам, критикам, заказано?

Утрата современной критикой массового читателя уже стала общим местом. Одни об этом сокрушаются, другие искренне недоумевают, третьи пытаются понять — почему? Предложу свою, не претендующую на объективность, версию горькой правды. Россия попросту перестала (перестаёт?) быть литературоцентристской страной. Функция литературы в русской жизни всегда была чрезмерно гипертрофирована. Объяснялось это элементарной стеснённостью, если не отсутствием, жизни общественной. В ХХ же веке, в условиях тотальной несвободы литература узурпировала едва ли не функции Церкви. Она стала подлинным “умом, честью и совестью” — в противовес то жутким, то потешным лозунгам. И книги расходились милионными тиражами, и “шестидесятники” собирали на свои выступления стадионы, а решение об аресте писателя или его выдворении из страны принималось в аж кремлёвских кабинетах. Оставляя за рамками вопрос о фиксированных, определяемых не читательским спросом а функционерами тиражах, отметим, что феномен “самой читающей в мире страны” был обусловлен ещё и социальной защищённостью, бессмысленностью и необязательностью личной активности, которые предлагал человеку социализм. Теперь, когда люди вынуждены предпринимать нечеловеческие усилия попросту для того чтобы выжить, чтение стало тем, чем оно было изначально — роскошью. Если посещение концерта или поход в театр являются в жизни рядового гражданина событием всё-таки чрезвычайным, то почему исключением должно стать серьёзное чтение серьёзной литературы? И многие ли могут себе позволить это удовольствие?

Те, кто удовольствие это могут себе позволить, и составляют ныне реальный слой читателей — а значит, потенциальных потребителей критической продукции. Именно они нуждаются в литературных гидах — прежде всего, в рецензиях. Человек, читающий в метро Донцову, в рецензиях не нуждается. Тяжеловесные же критические обзоры и аналитические статьи по самой своей природе ориентированы на профессиональную аудиторию.

Реальный слой читателей оказался чрезвычайно тонок, и в этом нет ничего страшного. Нормальный тираж поэтического сборника сегодня в редких случаях превышает тысячу экземпляров. По сравнению с переполненными Лужниками — ужас. Но вспомним, каков был тираж первых изданий поэтов “серебряного века”. А в Лужниках нынче играют рокеры, пришедшие на смену “шестидесятникам” — и это ещё не худший вариант, т.к. рокеров уверенно теснят питомцы “фабрики звезд”, аналогичные условной Донцовой.

Всё, повторяю, нормально. Насильно мил не будешь, и прирост числа “серьёзных” читателей возможен лишь при постепенной эволюции общества, повышении его стабильности. Литература, утратив свои учительские, идеологические, проповеднические функции, продираясь сквозь искусы попсы и политики, возвращается к истокам. Для писателя (и, соответственно, для критика) всё более актуальной становится функция жреческая — функция хранителя традиции. Критика, по идее, должна становиться делом всё более внутрицеховым, и здесь следует сказать о ещё одной, печальной для ныне практикующих критиков, тенденции — утрате ими читателя в писательской среде.

Насколько я знаю из собственного опыта, коллеги по цеху, узнав о том, что кто-то из них удостоился рецензии или упоминания через запятую, не бросаются ныне читать о себе, любимом, написанное, а лишь интересуются: хвалят или ругают. Хвалят или ругают — важно, от этого зависит литературный статус и (в идеале, чем чёрт не шутит?) претензия на премию. Вряд ли кто-либо из современных критиков всерьёз полагает, что написанная им статья заставит объект оной статьи о чём-то призадуматься. Однако пишут ведь. Кому? — вот вопрос. Непрофессиональный читатель этого не прочтет — роскоши такой не имеет, времени лишнего. Профессиональному, за редкими исключениями, до лампочки. Читают, правда, свои же коллеги-критики, да ещё студенты-филологи, которым рефераты по современной литературе сдавать. Почему так получилось?

Дело, на мой взгляд, в том, что с упомянутой мною утратой отношения к литературе как к живому организму а не как к “литературному процессу”, наша критика утратила свой профессионализм. То самое “знание контекста”, о котором, как об определяющей профессиональной черте, справедливо писал Сергей Чупринин в “Знамени” (№ 5, 2003). Критики как-то позабыли, что литература всё-таки существует не по факту публикации, а по факту написания. Довольно забавно читать сетования о том, что нет серьёзных обзоров, подводящих литературные итоги года. Какие итоги, помилуйте! Можно подумать, что роман или стихотворная подборка публикуются в год их написания! Так, конечно, случается в последнее время, но всё же…

С началом гласности большая часть критиков старшего поколения должна была попросту признаться в собственной некомпетентности. Писателей эмиграции они ещё худо-бедно знали и довольно легко включили в новую литературную номенклатуру, писателей же андеграунда, “параллельной культуры” не знали вовсе. Более того — знать не желали. То есть попросту: знали Бродского — не знали Красовицкого и т.п. Но писательские сообщества — официоза, эмиграции и андеграунда — были сосудами сообщающимися. На более близком мне примере стихотворцев могу свидетельствовать, что практически любой яркий дебютант, если он засвечивался на поэтических вечерах или в “самиздате”, в сравнительно короткое время становился известен коллегам по цеху и ими оценен.

Для того, чтобы добросовестно заниматься литературной критикой с конца 80-х, требовалось заново переписать историю русской литературы ХХ века, или хотя бы его второй половины. Этого не сделано по сей день — целостной картины нет. Следовательно, нет контекста, нет понимания эволюции современных писателей, истоки творчества которых (за исключением самых молодых) уходят в доперестроечные годы. В том, что касается поэзии, какие-то попытки предпринимались Михаилом Айзенбергом, покойным Виктором Кривулиным, Владиславом Кулаковым, Иваном Ахметьевым и автором этих строк. Отношение к ним у профессиональных критиков было иногда снисходительным, как к возне малышей в песочнице, но чаще — барственно-распекающим (известная статья Станислава Рассадина “Голос из арьергарда”). Стоит ли теперь удивляться, что пустующую нишу заняли литературоведы? Ибо восстановление реального контекста второй половины века стало задачей уже историков литературы.

В “ужасные” (или “прекрасные”) 90-е наши “настоящие”, “профессиональные” критики образовали некое подобие фехтовального клуба. Основным развлечением членов клуба были нескончаемые критические дуэли. Писатель при этом оказывался в положении довольно двусмысленном — его произведение, как правило, служило лишь поводом, отправной точкой для того, чтобы критик А. ответил на рапирный укол критика Б., пропущенный им в какой-то другой дискуссии по поводу какого-то другого произведения. Я уже не говорю о политических игрищах, клановых расколах и всех прелестях с этим связанных.

Стоит ли удивляться, что на сегодняшний день Критик утратил доверие Писателя?

Данные брюзгливые заметки вовсе не имеют целью высокомерно бросить критикам: “Тень, знай своё место”! Я очень надеюсь, что современная критика в состоянии преодолеть родовые травмы и сможет заняться, наконец, своим исконным делом. То есть будет не регулировщиком “литературного процесса”, не прорабом на “литературном строительстве” — но садовником, заботливо ухаживающим за древом русской литературы, поливающим его и, по мере надобности, подрезающим мёртвые ветви. У критики, собственно, нет другого выхода. В противном случае её функции перехватят не только пугающие С.Чупринина “младофилологи”, но и — это пострашнее будет — поэты. Вспомним, что лучшими критиками начала века были Анненский и Волошин, Гумилёв и Мандельштам.

Впрочем, очень уж не хотелось бы. Уверен, что в конечном счёте всяк пишущий, невзирая на профессиональный снобизм, готов сегодня крикнуть вслед за Мандельштамом:

Читателя! советчика! врача!