Сергей Костырко

Старик

Представьте теперь старика. Жителя районного городка. У него радикулит и неврастения. Позади - колхоз, ФЗУ, война и тридцать лет на железной дороге. Член партии. Дети разъехались. Дом старый, деревянный. Участок в шесть соток. Летом старик ковыряется с женой на огороде, зимой болеет и смотрит телевизор.

Он щелкает выключателем, устраивает прямую как кол спину в кресле и смотрит на экран. Смотрит час. Два. Постепенно рот его перекашивается. Дыхание тяжелеет.

Это начинается, ну, скажем, с передачи "Кабачок "Тринадцать стульев"". Перед стариком гладкое лицо молодящейся пани Моники: "Ты только представь, Петр, мой Бонифаций до сих пор не запомнит, что по гороскопу мой камень - сердолик. Сер-до-лик! А он каждый год дарит яшму..." - и старик холодеет от ненависти: "За-р-ра-а-за!".

Он клацает переключателем, и вот уже несколько мужчин в креслах, и один, осанистый такой, с широким лицом, говорит про то, какой замечательный актер, его сосед слева, "как волнительно быть его партнером по сцене... высокий гражданский накал... пафос проникновения в простого труженика войны... сороковые-роко-вые... взыскующий взгляд тех, кто грудью шел на амбразуры..." - выпуклый лоб мужика наморщился, брови кустистые сошлись, лицо скривилось по-бабьему, в глазах чуть ли ни слеза стоит. А?! Перед кем же ты, падло, придуриваешься?! Перед кем, твою мать? Ведь это же я за тебя там был, пока все вы по ташкентам отсиживались!... И как глянул, интеллигент чертов! Как глянул, сытый, гордый, как на вошь глянул, на него, на перекошенного радикулитом, огородом, гниющей крышей, на которую уже ни денег нет, ни сил!

Трясущаяся рука тянется к переключателю - на экране Капица с ошалелым от своей учености взглядом. ...Вчера детсад показывали. Кем хочешь быть, мальчик? - Космонавтом. И второй, и третий. Ну ладно, маленькие. Но это та, с микрофоном, она-то чему радовалась? Кто тебя, дуру, кормить в старости будет, если все в космос полезут? Прости, господи, космос им понадобился, страна в грязи тонет - не пройти, не проехать, вор на воре, а они прошлый раз какого-то кучерявого показывали, цыган, что ли, все уговаривал, как по-современному одеваться надо, какой теперь "си-лу-ет" нужен. Да ты мне штаны, обыкновенные штаны дай, такие, чтоб не сваливались, и чтоб не перетягивали тебя, как глисту, что ты мне голову своими "силуетами" морочишь? А придурок этот тут же вскочил и промеж девок распатланных под музыку задергался: вот, мол, как надо! вот как надо! ...

И снова на экране пани Моника...

Ну, вот спрашивается, кто она такая? Кем она работала? Сколько детей вырастила? Что в жизни она такого сделала, чтобы вот так выдрючиваться? А? Чем она такое право заслужила, чтобы ее на всю страну показывали?

У него от работы до сих пор кости ломит. Он всю жизнь вставал в полшестого и шел в депо. И сколько их там утром сходилось. И после работы на партсобрание оставались. И Интернационал хором пели. Постановления партии слушали. Он человеком себя чувствовал. Рабочим классом.

А где он теперь, рабочий класс? Вот эти, патлатые? Под магазином что толкутся? Которые через полчаса после смены уже не люди, а грязь, прости, господи, это что ли, рабочий класс?

Брехуны чертовы!

Нет. Был раньше порядок. Был. Пусть из-под палки. Хрен с ним. Зато работали. Старались. С получки обновки покупали. На праздники песни пели. И никаких моник, никаких циолковских и "силуетов" ихних не знали.

Потому что нас много было. Рабочий класс был. И партия над ним была. Была и смотрела. И если что не так, будь любезен, друг, подвинься... Было кому похвалить, было кому и одернуть. И люди чувствовали это. И жили потому веселее.

А теперь кого слушать? А? Куда все подевалось?

Не знаешь? Так я тебе скажу: вот эти, панимоники сожрали. Все сожрали! Сердолики ей нужны, а не яшма. Нет, ты понял, сердолики!

Старик переводит взгляд в окно, в февральскую оттепель с туманом, с каплями на голых ветвях рябины и серым пятном соседского дома через улицу.

Вот что ты за все получил - радикулит, гнилой угол и пани Монику по телевизору. И ведь ничего уже не сделаешь. Ничего!

Единственный сын старика живет в области, в центре. Искусствовед. Дураку под сорок, лысина уже, а приедет - штаны в обтяжку, все швы наружу, того и гляди - задница вылузнется. И все пыжится что-то, все пыжится - реализм, модернизм, а глаза прячет. Нехорошие глаза. Больные. Не надо было ему уезжать из дома. Куда там! - в городского захотелось поиграть. Да кто ж тебя туда пустит? Разве там люди? Они-то знают, зачем придуриваются. Они-то своих сынков к станку не пошлют. А этот жилы из себя тянет - ползарплаты на книжки отдает. Нет, милый, не-е-т, там и своих-то девать некуда.

Был старику несколько лет назад сон: будто идет он с огорода во двор, и вроде кто по двору в дом прошел. Быстро так шмыгнул. И вроде как это сын. Старику не по себе стало: чего это он в неурочное время, да еще - тишком. Старик поднимается на терраску - никого, в кухню - пусто, а тишина такая, что чувствует он - есть кто-то. И тут - стон, да жуткий такой, как выдох протяжный, незнакомый и вроде - знакомый, и старик - ноги отказывают и не идти нельзя - в комнату заходит, а там в углу, за шкафом - сын. К стенке прижался - руки прячет. Страшные руки - побитые все, в крови засохшей. У старика все холодом зашлось, губ не разлепить, замычал он: что, а, что? А сын: да ничего, папа, вот видишь, руки обгрызли собаки, это ерунда. А сам глядит исподлобья. Как в детстве - со страхом и упрямством. Не подпускает к себе отца. Не твое мол дело. Эх, дурак, ты, дурак! От кого прячешься?

...Старик переводит тяжелый взгляд на экран.

Дочки, ладно, что с них взять - бабы. Только и разговоров, как правильно питаться, да какая мода. А что ни скажешь, все не так - "не вмешивайтесь, папа, теперь запросы у людей возросли". - "Да не в ту сторону они возросли, вы б о себе подумали" - "А Вам-то что? Мы жить хотим, жить, а не так, как вы, - вприглядку да вприкуску". И мать, нет, чтоб одернуть их, туда же: "Чего, спрашивается, психуешь? Дел мало, что ли? Рассаду надо вон готовить, да горбыль для забора переберешь когда-нибудь, или нет? Или мне за топор браться, хозяин? Нет, он как пацан в этот телевизор воткнется и вот нервы себе мотает, и вот мотает! Ну что от твоего психа там изменится? Нам-то до всего этого какое дело?" - "Вот именно, нам-то какое дело? Как баранами были, так и оставайтесь?" А дочки: "Да что Вы разнервничались? Всем давно известно, что сама система наша прогнила. Зачем всерьез воспринимать, что по телевизору говорят". И ведь как спокойно говорят - "система прогнила", даже с гордостью, что и тут успели, и это знают. Да разве вы можете это знать? Это ж вам не про новую моду узнать и хвастать. Это ж жизнь крушат, вас уродуют! - "И никто нас не уродует, должны же люди красиво одеваться, вы просто нового стиля не чувствуете". - "Да поймите, если так дальше пойдет, то само государство развалится. Ведь должен же быть порядок во всем, и в одежде, и в прическе, и чтоб воровства не было, брехни не было, пьянства, чтобы работали люди!" - вот, вот про пьянство они услышат, мужей понесут, а то, что их обезьянство под всяких пани моник страшнее всякого пьянства, это до них никогда не дойдет! - "Да не берем мы с нее примера, папа, ну сами подумайте, как можно брать пример с юмористического персонажа?" - "Да как же не берете, если вы этой заразе только что в рот не заглядываете?!" - "Ой, ну как Вам не надоело все про одно и тоже?". И весь разговор.

Ну ладно, бабы! Но сын. Он-то вроде не дурак. И учился, и язык подвешен. О чем-то он ведь все время думает. Когда домой приезжает, по полночи иногда не спит. Ворочается. Уходит на цыпочках в кухню курить. А выйди к нему - ничего не скажет. Так и будем по полночи лежать, не спать, а словом не перемолвимся.

Старик смотрит в экран на толстые щеки пана спортсмена, пытается вслушаться в его слова, но никак не может сосредоточиться. И снова поворачивает голову к окну, за которым уже стемнело.

1983