Сергей Костырко

Человек из очереди.

Ну, вот и все. Конец. Можно укладывать вещи.

Только что позвонила Нина. Сказала, что будет ждать его в двенадцать на автостанции. Если, конечно, он тоже возвращается. А пока она прогуляется по магазинам.

Говорила спокойно. Абсолютно.

Но почему?

Володя прислушивается к себе - боли он не чувствует. Облегчения - тоже.

Дребезжит стекло в окне, подвывает неплотно прикрытая форточка. Ветер. Вчера снег, сегодня - ветер. В номере жарко. Толстые стены, могучие батареи. Володя лежит на кровати, сбросив одеяло, и курит. Ему видно только серое небо.

Домой.

Слишком неожиданно все кончилось. Под утро он спросил Нину: "Ты плачешь?" - "Ну, нет, милый. Свое я давно отплакала". Без злости, без укора. Устало. Как будто задвинула открытый по ошибке ящик: "...свое я давно отплакала". По-дружески даже как-то. Почти доверительно.

С ума сойти!

Володя потянулся за брюками.

Собственно говоря, и это - "пора домой" - уже лишено смысла: двадцать километров от дома до его службы или две тысячи от этой гостиницы - принципиальной разницы нет.

За окном гнутся прутья каких-то южных деревьев. Море такое же серое, как и небо. Городок угнетает уродством. Особенно дом напротив - трехэтажный, из почерневшего кирпича с мокрыми потеками на стенах. Почему он не видел его летом?

И ни одной ее вещи не осталось. Ни заколки какой-нибудь, или флакончика. Было, как не было.

 

День, когда они познакомились, Володя помнит плохо. Помнит, что утром вместо надышанного за ночь кисловатого воздуха по комнатам гулял сквознячок. Помнит строительные запахи новенькой кооперативной квартиры. Сверкающий под солнцем тоже как будто новенький березняк. Помнит неестественную, почти похмельную, бодрость - ночью закончил четырехмесячную халтуру: перевод для издательства. Остаток долга за первый взнос.

Потом - провал. Наверное, обычная суета в их мастерской. Под вечер - маятное ожидание редактора в издательстве, духота, прилипшая к спине рубаха. Потом - автобус, в котором ехал к Ленке. Голова уже была чугунная, хотелось домой, в ванну, к жене и дочке, полистать чего-нибудь на ночь и вырубиться. Даже радости не было, что свалил перевод.

И весна не радовала. Последние годы она означала жару, бензиновый смрад и глухую тоску пополам с раздражением при виде полуголых девок на улицах, к факту существования которых каждую весну приходится привыкать как бы заново.

Но покорно тащился через весь город - не ехать было нельзя. Последнее время они собирались только на дни рождения да на Новый год. Почти ритуал. Хотя это лучше, чем их служебные застолья. Но с годами неизменность компании и друзей превращает в сослуживцев. В сослуживцев по застолью.

У Ленки он приятно удивился, увидев несколько незнакомых лиц. Но дошло это только после того, как принял пару рюмок. "Ну вот, и Володя проснулся",- привычно пошутили за столом. Он поймал несколько заинтересованных взглядов. Приятные моложавые лица, особенно вон у той, смуглой с черными глазами, похожей на болгарку, как ее? Оля-Лена-Лариса? Завели музыку. Володя танцевал с Олей-Леной-Ларисой. Потом еще выпивали, потом уж скакали под музыку, потом стало темно, и Володя оказался с Олей-Ларисой в коридорчике, они шли в кухню покурить, но в кухне тоже было темно и качались две фигуры, Лена-Лариса потянула назад: "Володя, туда нельзя. Там целуются". - "Но я тоже хочу", - и Володя, уже сильно перебравший, потянулся губами, руками и вдруг почувствовал, как послушно подалась к нему Оля-Лариса.

- Но-но, женатый он! Обманет, - раздался голос.

Они еще танцевали, но Володя уже начал трезветь. И Оля-Лена-Лариса смотрела на него с некоторым удивлением и, как Володе показалось, с интересом. По инерции он еще смог попросить телефон.

Пили чай. Свет уже горел, музыка молчала, и все сидели встрепанные, как будто проснувшиеся. Лена с Ларисой-Олей что-то уносили, приносили, Володя из своего угла смотрел, вернее, старался не смотреть на нее.

Прощаясь, он шагнул к ней поцеловать и - не смог.

- Ну что, понравилась тебе Нина? - спросила Лена, провожавшая его до автобуса.

- Какая Нина?

- Господи, а кого же ты целый вечер преследовал?

- Я думал, ее зовут Лариса. Или Оля.

- Ты совсем зашился со своей квартирой. Очнись!

 

Гораздо отчетливее Володя помнит следующий день. Он гулял с дочкой по березнячку. Утро было теплое, пасмурное, тихое. Дочка переваливалась через ветки и корни, сгребала пластмассовой лопаткой прошлогодние листья, чему-то радостно изумлялась и оглядывалась на отца, приглашая разделить ее восторг. Володя никак не мог сосредоточиться на прогулке. Вспоминалось высвобождающее скольжение рук по его плечам, движение ее зрачка, когда он наклонился поцеловать Нину. Вспоминалась ее тихая усмешка, когда разливали чай, и Володя потянулся к ней со своей чашкой без очереди. Но ничего конкретного. Нина? Да, конечно, Нина. Но... Что?

Он автоматически, как в знакомой игре, делал то, что полагалось делать - переносил дочку через поваленный ствол, шутил с соседями у подъезда, менял краны на кухне, и, странно, делал все это с удовольствием.

- Ты это чего? - насмешливо спросила жена.

- С похмелья.

- Неужели? - так же насмешливо и равнодушно отозвалась жена.

Володя даже вызвался сходить в универсам, и, разгуливая между рядами контейнеров с крупами, мороженой рыбой, сырой, отдающей гнилью, картошкой, возвышаясь над старушками в очереди за свежими огурцами, все перебирал и перебирал вчерашнее. И когда вышел с сумками из магазина, изнутри уже что-то давило. Володя вошел в телефонную будку, свалил у ног сумки - сил и терпения не оставалось пристраивать их на крючок - и набрал номер.

- Алло, - отозвался знакомый голос.

- Нина?

- Да.

- Как ты себя чувствуешь?

- А это кто говорит?

- Володя. Мы с вами вчера у Лены познакомились. - Пауза, она сейчас должна удивиться, вдруг почувствовал ее молчание Володя, и действительно:

- Володя? Я рада, что вспомнили. Чувствую себя прекрасно. А вы?

- А я еще вчерашний. Не хожу, а плаваю.

- Вы что же, не ложились спать?

- Не в этом дело... Нина, а если нам еще раз встретиться?

- Встретиться? - снова удивление, но Володя чувствует, что оно немного наигранное.

- Очень хочется. Нина, ради бога, соглашайтесь... Прошу вас!

- А когда?

- Во вторник.

- Почему не в понедельник?

- Я суеверный.

Во вторник в шесть часов вечера он стоял у газетного киоска на выходе из метро "Динамо". Вечер у Лены, Оля-Лариса-Лена и озноб, трепавший его на следующий день - все отодвинулось. Почти рассосалось. Володя со страхом думал, что может просто не узнать Нину. То, что он делал сейчас, делать не нужно было. По крайней мере, ему.

Самое унизительное, - он даже цветы купил. Совсем засуетился.

А может не придет? Может, не придет, и тогда... Из высоких дверей вышла Нина.

Она показалась ему выше ростом и совершенно непохожей на ту, какой представлял он себе: во взгляде был холодок и отчуждение женщины знающей, что на нее оглядываются.

Володя сделал шаг навстречу. Нина еще секунду смотрела перед собой, как бы удивляясь - чего это я потащилась сюда, но, увидев Володю, улыбнулась ласково и чуть насмешливо:

- Володя, не держи так цветы. Ты похож на деревенского жениха. Чуть-чуть небрежнее. Вот так...

- Итак, юноша, что же будет дальше? - спросила она, откидывая голову, и в вопросе этом, заготовленном, видимо, заранее и должном прозвучать шутливо и легко, прорвалась какая-то тяжесть и излишняя серьезность. Володя почувствовал, что Нину саму смутила интонация. Он выдержал паузу.

- Да ничего такого, собственно... никаких гнусных предложений я еще не делал.

- Да, действительно. Это я чего-то погорячилась. Мы просто гуляем?

- Да!

- С цветочками? - уже знакомо ухмыльнулась Нина.

- Если стесняют, пусть в портфеле полежат.

- Зачем же? В старомодности есть своя поэзия. Мы, как люди пожившие, это чувствуем.

- Ну-у? - уже легко протянул Володя, искоса глядя на Нину и не пряча этого взгляда, - так-таки и сильно пожившие?

- А что ты смеешься, - сказала Нина, - сколько ты думаешь мне лет?

Володя пожал плечами.

- А все-таки?

- Двадцать семь - двадцать девять.

- Спасибо. Тридцать девять, - во взгляде Нины был почти вызов.

- А мне двадцать девять. Ну и что? - Володя чувствовал, как уходит напряжение. - Ну и что? - открыто глядя на нее и радуясь ее смущению и своей прибывающей силе и уверенности, спросил Володя.

- А ничего. Я к тому, чтоб ты слушался меня.

- Еще чего. Я вон и брюки гладил и на цветы тратился. Нет уж.

- Ну, как знаешь. Куда идем?

- Прямо.

Приятно было чувствовать на сгибе локтя ее длинные и, видимо, сильные пальцы. Приятной была легкость, с которой Нина подстроилась под его шаг. Володя с интересом наблюдал за собой, как бы играющим полузабытую роль.

Нина расспрашивала о гостях Лены, она почти никого там не знала, попала туда, в сущности, случайно. "Но это приятная случайность, да?" - "Володя, откуда же мне знать. Не надо торопиться". Нина слушала внимательно. Время от времени она перебивала его неожиданными вопросами, но он видел, что ей действительно интересно слушать, и интересен ей прежде всего он сам. О себе Нина рассказывала мало - живет с матерью и дочкой, специалист по интерьерам, работает вместе с Леной.

Часа через два, когда они оказались на маленькой скамеечке прогулочного теплохода, Володя высвободил руку, чтобы обнять Нину за плечи и не осмелился. Вечера у Ленки как будто и не было. Было ощущение дистанции, которая разделяла их и которую еще только предстояло преодолевать. Скованность не проходила окончательно, но и не угнетала.

Когда они уже в сумерках подошли к дому Нины, она вдруг посмотрела ему прямо в глаза.

- Тебе не хочется поцеловать меня, а?

- Очень, - признался Володя и потянулся к ней, но Нина чуть коснулась губами его щеки и отстранилась.

- До свидания, милый. Звони.

И Володя не посмел даже тронуться с места.

 

Он позвонил на следующее утро, в девять часов пятнадцать минут. "Что же так быстро? Помучил бы девушку денек-другой... Нет, сегодня не могу, если хочешь, завтра".

В их следующий вечер моросил дождь. Они укрылись в кафе-стекляшке. От хорошего кафе Нина отказалась - "я не одета". Пахло мокрой одеждой, соусами и дымком подгорающего мяса. По соседству сидели три мужика и пялились на Нину. Володя нервничал, Нина как будто ничего не замечала. Наконец Володя не выдержал:

- Пойдем отсюда куда-нибудь. Возьмем еще бутылку и пойдем.

- Куда?

- К моим друзьям.

- А я никого не напугаю своим появлением?

- Нет, - честно ответил Володя.

В такси Володя очень старался быть уверенным и раскованным, и только в лифте, с ужасом перед тем, что сейчас может произойти, сознался:

- Только боюсь, там никого нет.

- А как же мы? - не поняла Нина.

- У меня есть ключ.

- Володя! Это что такое?

- Ничего. Абсолютно ничего, - забормотал Володя. - Дождь ведь на улице. А тут уютно. Посидим-поговорим.

Больше всего он боялся, что Нина не выйдет за ним из лифта. Но она стояла рядом, терпеливо ждала, пока он, путаясь в ключах, открывал дверь. Потом по-хозяйски вошла в квартиру, пристроила раскрытый зонт, остановилась у зеркала - поправить волосы.

Володя открыл холодильник. "Нин, тут все есть - колбаса, консервы, яблоки, цыпленок. Ну, цыпленка мы трогать не будем".

- Почему это? Масло есть? Посмотри, должно быть! Я люблю поесть! Особенно цыпленка-табака. Ты, я думаю, тоже. Ищи посуду.

Через час они сидели за маленьким столом на кухне. Нина подкладывала ему на тарелку, они чокались и вели неторопливую содержательную беседу на волнующую обоих тему - дети, их воспитание, их характеры, а также, взаимоотношения полов; и Володя пел как соловей, почему-то ощущая эту тему совершенно нейтральной. А Нина поощрительно кивала головой и вставляла реплики. На улице хлестал дождь. В кухоньке было тепло, сухо и уютно от присутствия Нины. Ощущение дистанции на время прошло. Было хорошо, было очень хорошо, так хорошо, что Володя испугался: что же это, он сидит черт-де где, в чужой квартире с полузнакомой женщиной, они уже допивают вино, осталось чуть-чуть, ну а дальше-то что?..

- Задерни занавески, - вдруг сказала Нина. - И выключи верхний свет, а то мы как на сцене.

Володя дернулся к окну, потом к выключателю и застыл посреди кухни. Он хотел пересесть на диванчик к Нине, сделал шаг, остановился, но и сесть на свой стул уже не смог. Он стоял не в силах сдвинуться с места.

- Ты чего вскочил? - с улыбкой спросила Нина. - Садись.

Но тут же встала сама.

- Ну что же ты, милый? Так нечестно, заманил девушку, а сам в кусты!

- Нина, Нина... я... ты знаешь... я, -тупо забормотал Володя, положив руки ей на плечи, и тупость произносимых слов не смущала его. Нина вяло, расслабленно, как будто прислушиваясь к чему-то, трогала его губами, отстранялась, и снова поворачивала голову и подставляла губы, они опустились на диванчик...

- Отпусти, милый, - услышал Володя. - Отпусти. Кости поломаешь. Где здесь телефон? Не ходи за мной, я предупрежу маму.

 

Странное наступило время. У него, у Володи - любовница. Женщина опытнее и старше его. Они "встречаются". Они прячутся от друзей и знакомых. Они постоянно в поисках пустой квартиры. И странным было то, что Володя не чувствовал особой влюбленности. Чем больше он узнавал Нину, тем спокойнее был. Сама по себе она как будто и не нравилась ему. То есть, нравилась, конечно, очень нравилась...

- Господи, а это что, жирок? - спрашивала Нина, собирая на его животе складку. - Брюшко начинается?

- Ну какое брюшко. Так, возрастное.

- Чего-чего? Возрастное? Смотри у меня - кожа. Только кожа. А скажешь - тоща? Форму надо держать.

- Для кого?

- Ни для кого. Для себя.

- Этого я не понимаю.

- Еще поймешь, бог даст.

Единственное, что томило Володю, это его неспособность найти точное и исчерпывающее определение тому, что происходит с ним. Любовь? Нет! Блуд? Тоже нет! Что тогда?

...Но ведь - блуд же! В чистом виде! Откуда тогда ощущение силы, молодости, радости, более того, прилив любви-благодарности к жене, к родителям, даже к сослуживцам. Синдром вины? Да нет и в помине никакого чувства вины. А если это любовь, то что это за любовь, если он абсолютно спокоен.

"Да черт с ним, с определением, с осознанием, - подумал Володя. - Хорошо нам? Хорошо! И дай бог, чтобы было так всегда".

И все-таки, что происходит? Однажды он проснулся под утро. Рядом спала Нина. Темные волосы спутались, закрывая лоб и глаза, в складке припухших губ - неведомая ему горечь. Володя проснулся от холода - простыня почти сползла, от приоткрытой балконной двери раздувая шторы, тянул сквозняк. Нина пошевелилась и, не просыпаясь, движением совершенно непроизвольным подалась к Володе, уткнулась головой в бок, закинула ему на живот руку. Осторожно, чтобы не потревожить ее, Володя повернул голову. Начинался рассвет, и зеленоватое с розовым холодное небо потянуло вдруг воспоминания о другом небе. О небе над кладбищем.

Хоронили его родственника. Володя стоял в стороне от гроба, стараясь не смотреть на лицо покойного. Полчаса назад, когда гроб еще стоял на стульях возле подъезда, это лицо было серо-желтым, как у всех покойников, но по дороге на кладбище, под жарким солнцем, на жестком прыгающем дне грузовика - с ужасом и отвращением смотрел на это Володя - по лбу и щекам его начали проступать и расползаться багрово-черные пятна, и пока дотряслись до кладбища, багровость залила почти все лицо. И покойник лежал страшный, с черным одутловатым лицом. Потом, когда Володя вместе с другими мужчинами нес гроб к могиле, его неприятно поразило то, что снизу доски гроба были сырые и неструганые, неприятной была неожиданная тяжесть гроба и противоестественная неподвижность лежавшего в нем. И вот, стоя в стороне и отводя взгляд от темного профиля над красным краем гроба, он все равно хорошо видел высокий острый нос, похудевший лоб, затянутые куда-то внутрь глаза под сомкнутыми веками и безобразно раздувшуюся шею.

По мутно-голубому небу мчались белые рваные облака, то закрывая солнце, то открывая, и тогда лучи его обжигали. Могила была у самой ограды, рядом - шоссе, автобусная остановка, рев грузовиков. Володю томила не физическая слабость, а незнакомая ему скука, выпотрошенность, от которой как будто даже подташнивало. И вдруг вздохнули трубы тысячу раз слышанным, затертым, заезженным маршем Шопена, заплакали по-человечески, сквозь музыку прорвался голос вдовы, потом закричала дочь - гроб опускали. Музыка смолкла, и потрясенный Володя вдруг услышал, вернее, осознал, что на автобусной остановке уже давно надрывается какой-то младенец, и крик его в этой духоте и противоестественной неподвижности у гроба, раздражал Володю, как ноющий зуб. Но сейчас, в заново наступившей тишине от крика этого, чего-то требующего, негодующего, по спине прошел холодок восторга: "Кричи, милый, кричи! Надрывайся! Требуй! Не останавливайся! Не замолкай!"

И все это - тяжелый запах земли, слепящее мутное небо, музыкант, вытряхивающий слюну из мундштука - слилось в нечто, чему названием могло быть только - радость. Радость и сила...

Что с ним было тогда? И почему вспомнилось сейчас?

Свое новое положение Володя переворачивал в себе, перекладывал несколько недель, пока не почувствовал какой-то усталости. Нет, не усталости, он просто ощутил какой-то сбой в их отношениях, еле слышный, почти неощутимый. Хотя ничего не происходило, скорее, наоборот, отношения их крепли, и все же он почувствовал страх, что это кончается. Что "это", он не знал, он просто чувствовал, что тот Володя, каким он был эти восемь недель, кончается, начинается другой, хуже-лучше, неважно, другой: и от этого было не по себе. Тогда у него возникла идея куда-нибудь поехать. "Куда?" - "Куда-нибудь из Москвы, хотя бы на недельку. Пожить вместе, чтоб никого вообще не было, только мы с тобой". - "Дозрел", - непонятно усмехнулась Нина.

Ехать решили в Крым или Прибалтику. Романтический вариант - маленький провинциальный город на какой-нибудь реке - Нина отклонила сразу: "Как ты себе это представляешь? Где мы там жить будем? Как устраиваться вместе? Надо ехать туда, где к разврату привыкли. Крым все-таки".

Но август прошел, вернулись из лагеря дочь Нины, началась суета со школой, потом Володе надо было перевозить своих с дачи, налаживать быт на осень и зиму.

В Крым. Это держало его весь октябрь, а потом - ноябрь. Дело даже не в Нине. Дело в том, что ему двадцать девять, через два месяца тридцать, - четвертый десяток. А он по-прежнему мечется по хозяйственным магазинам в поисках краски, бустилата, плитки - устраивает свою будущую жизнь.

Володя - архитектор, но из тех, кого называют "бумажными". Когда-то, на четвертом курсе он выиграл международный конкурс "Музей XX века". Вторая премия, правда, но все-таки. Была публикация в журнале, короткая, но громкая слава в институте, внимание преподавателей, да и не только их. Собственно, потому и взяли его в этот институт, возглавлять группу в информационном бюро. И все эти годы, счастливый, что попал именно сюда, Володя ждет места в перспективной мастерской, и вот тогда...

Полгода назад, когда дождались наконец квартиры, и отпала необходимость ездить тем жутким маршрутом мимо бессмысленно громадных кубов на проспекте Мира, когда за автобусными окнами возникли сквозные березнячки; белые и голубые, скользящие сквозь листья, дома Ясенева; когда глазу стало просторно на залитых асфальтом, или покрытых ярко-зеленой новенькой травкой полян между домами, между "жилищными массивами" (даже от этого слова "массивы", всегда коробившего Володю, вдруг запахло силосом, листьями, свежим ветром без примеси городского смрада), когда вошел он с женой в пустую квартиру, просторную, залитую желтым закатным солнцем, Володя впал в некую эйфорию. Все было новым: и пейзаж за окном, который действительно был пейзажем, и маршруты его по квартире, и лестница, и метро, и свет, и даже люди в автобусе казались новыми. И он тоже - новый.

Этого хватило на пару месяцев. Потом Володя снова почувствовал себя в хвосте очереди. Кончилась очередь на квартиру - остались другие: за книгой в библиотеке, за луком, за брюками, за билетами, в поликлинике - к врачу, в управлении - к главному специалисту, к редактору - в редакции, а потом ожидание публикации, ожидание мастера в парикмахерской, ожидание, когда пройдет болезнь, слабость, раздражение; ожидание дня рождения, ожидание Нового года, отпуска, конца отпуска...

Он ждет автобуса в своем Ясеневе, ждет, когда набитая людьми жестяная коробка, раскачивающаяся на мягких рессорах, остановится у метро и можно будет отделиться от ее начинки, сделать несколько свободных шагов и снова втиснуться в толпу забитого до отказа вагона, и распластавшись по стеклу сомкнувшихся дверей, ждать. Ждать, когда, наконец, окажешься в дверях своей конторы, в своем кабинете, за своим столом. А зачем?

 

"В Крым, в Крым!", - заклинал Володя судьбу. "Крым" разрастался и уже не означал только Нину. Всего, что было связано с ней стало очень много, слишком много, а ему нужна была именно Нина.

Он старался не вспоминать их последнюю встречу. Они договорились увидеться вечером, но за полчаса до конца работы Нина позвонила по телефону: "Как хорошо, что я тебя застала. Я не могу. Все понимаю, но никак", - голос потерянный.

- А что случилось?

- У дочери десну разнесло, боль, наверно, дикая, надо зуб рвать и чистить, а у нас этого не делают. А я не могу, не могу на это смотреть!

- Успокойся, Нина. Не заходись. Позвони вечером, попробую договориться через тестя с их поликлиникой.

Утром они сидели в коридорчике военной поликлиники. Нину в кабинет не пустили. Она держала Володю за руку. Из-за двери доносились звуки, отдаленно напоминающие мычание, пальцы Нины напряглись. Она цеплялась за Володю, как бы вымаливая у него облегчение для дочери, взгляды ее на проходивших по коридору медсестер были почти заискивающими.

Слабость Нины была неожиданной для Володи, И неприятной.

Наконец дверь открылась, и в сопровождении сестры появилась дочь Нины. Володю уколола стремительность, с которой Нина отдернула руку. Девочке было лет четырнадцать, вряд ли она могла сейчас обращать внимание на что-нибудь кроме себя. Сильным гибким движением, которое холодком отдалось у Володи в груди, Нина присела перед дочерью, снизу вверх глядя на ее лицо. "Ну как?" - девочка вдруг ухмыльнулась совершенно Нинкиной ухмылкой и промычала сквозь забитый ватой рот: "Здорово я орала?"

- Все в порядке, - дежурным отстраненно-внимательным голосом говорила сестра. - Болеть не будет, опухоль рассосется за пару дней, - и улыбнулась, глядя на еще невысохшие победно сияющие глаза девочки.

- Спасибо вам! Огромное вам спасибо, - говорила Нина сестре уже совсем другим, сильным уверенным голосом, ни тени заискивания.

Они уходили по коридору вдвоем. Володя смотрел вслед. Дочь отпустила такие же как и у матери волосы и рост был почти один, и даже как будто походка. Как похожа, подумал Володя.

И целый день потом его мучила какая-то тяжесть. Непонятно от чего. Ревность, - догадался он наконец. Ревность и как будто боль за Нину, как если бы ее кто-то обидел. Как будто девочка, которая так похожа на Нину и так явно входит в свой возраст, вот-вот должна забрать у матери - и у него - все, что было Нинкиным... Девочка оттесняет их.

Больше в тот месяц они не виделись. Разговаривали по телефону. У Нины был усталый голос. "Опять что-нибудь с дочерью?"

- Нет-нет, там все в порядке. Подожди немного, милый, потомись, - невесело шутила Нина.

Володя не допытывался. Все равно о своих семейных делах Нина ему не расскажет. Володя тянул эти недели как под местным наркозом, стараясь не забыть света, угасающего в листьях над их скамейкой, тяжести ее руки у себя на колене, когда ехали в такси, запаха ее духов на губах.

Они встретились накануне отлета у касс, где лежали заказанные для них билеты. Володя чуть запоздал, и Нина, уже пропустившая очередь, покачала головой: "Чтой-то вы, Володя, становитесь небрежны и рассеяны". И Володя, немного отвыкший за эти дни от ее глаз, улыбки, ощутил себя входящим в солнечный свет. "Господи, Нинка, я просто закрутился. Да я... Я..." - "Тише, тише". - "Давай прогуляемся, ну хоть в кино", - взмолился Володя, когда они вышли из агентства. "Только до метро, только до метро, - с удовольствием глядя на него, говорила Нина. - Завтра, милый".

В самом начале их поездки было сильное и неожиданное переживание, которое Володя воспринял как знак, как обещание. К самолету он приехал вымотанный утренней беготней. Нина тоже казалась уставшей, сосредоточенной на чем-то своем. Посадка была суматошной и при этом какой-то сонной. Они устроились в креслах и молча смотрели в окошко, на бетонное поле с редкими лужами, на грязно-коричневую полоску леса.

Потом - разбег, качнуло уже в воздухе, и небо исчезло. Они влетели в облако серого пара, в самолете стало сумрачно, как в автобусе в дождливый день. Володя взял руку Нины, и та не поворачивая головы сжала пальцами его ладонь.

Так сидели они неподвижно, еще не оторвавшись полностью от своих московских дел и заморочек, привыкая к гулу самолета, к соседству друг с другом, к сонной сосредоточенности салона, и вдруг в самолете неожиданно быстро, так что они не успевали за этой стремительностью, начал прибывать свет. В глаза ударило горячее солнце, засверкал пластик обшивки, засветились белые чехлы кресел и занавески и во всех окошках разом полыхнуло чистейшей голубизной. Самолет насквозь просвечивало, продувало простором и светом, а то, что минуту назад было тусклой ватной мглой, опускалось грядами облаков, напоминавшими гигантское поле ледяных торосов и одновременно легких, вздыбленных снежных сугробов.

Володя оглянулся на Нину и поймал на ее лице отблеск того же изумления. Таким было начало Крыма, и Володя суеверно молчал, боясь нарушить то, что происходило с ними.

 

Часа через два самолет снова качнулся. В креслах заворочались пассажиры, щелкая пряжками ремней. Мазнуло по стеклу туманом. Еще и еще, и самолет провалился в серую мглу.

А еще через час они ехали в автобусе, и Володю больно поражало то, что он видел. Не было той бархатистой, искрящейся под солнцем поверхности гор, издали напоминавшей ласковую шершавость персика. Не было иссушенной ветром и солнцем травы, зеленых деревьев. Бурая каменная осыпь. Черные и желтые клоки мокрой травы на них, редкие темно-зеленые листья на голых деревьях под резким ветром.

Перед спуском к поселку, глянуло наконец море - чужое, стального цвета, с жесткой линией горизонта...

На Володю надвигалась минута, которой он боялся, - оформление документов в гостинице. Пугала возможность унизительной, а может, и просто скандальной сцены. Все оказалось проще. Когда Володя заполнил бланк и, присев, начал вытаскивать заготовленную еще в Москве коробку с конфетами, Нина быстрым движением задвинула коробку назад. "А как?" - взглядом спросил Володя. Раздраженно, как показалось Володе, отведя взгляд, Нина потянула из рук его паспорт, мельком глянув в сторону, вложила туда два червонца, и сама пошла к стойке администратора. Володя остался на месте. Он видел, как администраторша взяла их документы, начала заполнять какие-то карточки. Нина повернула голову, и в ее взгляде Володе почудился вызов и одновременно смущение.

Повозившись с ключами, коридорная открыла дверь, и они вошли в двухместный номер, с креслом, столом и двумя кроватями.

- Ну вот, - сказала Нина, опускаясь в кресло. - Приют любви.

Володя, плюхнувшийся на кровать, потянулся к ней, но она протестующе качнула головой.

- Вымоталась. Длинная дорога и казенный дом... Иди под душ.

Загородившись прозрачной шторой от унитаза, на бачке которого он разложил свою одежду, Володя открыл воду. В кране забормотало, засморкалось, пару раз плюнуло и полилась холодная вода. Володя упорно стоял, пытаясь унять дрожь. Вода постепенно становилась теплее, потом стала совсем горячая. Ржавые потеки на потолке затянуло паром, цементный пол с отломанными плитками кафеля перестал жечь холодом. Усталость переходила в блаженную истому - горячие струи били по плечам, по спине. Нежил гостиничный ущербный уют. "За какие-нибудь два сорок столько наслаждения", - думал Володя, ворочаясь под душем.

Когда он вышел, номер был уже прибран. Нина, по-домашнему устроившись в кресле, говорила по телефону: "Да, мама, да, только ты не волнуйся. Нет, тут тихо. Гостиница практически пуста. Ага, съезжу обязательно. Ну, целую". Нина прикрыла трубку: "Ложись, отдохни, я тоже погреюсь".

Володя разодрал жесткие крахмальные простыни.

В сквозняке от форточки - соленый морской дух, стол, дешевенький эстамп на стене. Нелепая люстра пятидесятых годов. Из коридора ни звука. Володя усилием воли держал слипающиеся глаза открытыми и когда уже стало невмочь, закрыл их. Шуршание воды в ванной длилось. Кровать как будто покачивало.

Сквозь сон он почувствовал, как рядом легла Нина, прижалась к его руке и плечу, и это тоже было частью сна, в котором были корни деревьев, гудела бензопила, тянулась и тянулась забитая льдом река. Последним осознанным движением Володя обнял ее - Нина пошевелилась, устраивая потяжелевшую голову у него на плече, - и провалился в сон.

Проснулся Володя в сумерках. Нина была уже на ногах.

- Ну и любовника бог послал. Умираю с голоду. Про ласку уж не говорю. Не трогай, не трогай, иди умывайся.

 

- Выпьем за наш побег, - сказал Володя, разлив вино. - Жаль, не могу поцеловать.

- Успеется, - кивнула Нина.

Из множества люстр под потолком полупустого ресторана, горели только две. Столик их стоял в углу у окна, и они из полутьмы, как из зрительного зала, наблюдали за действом в центре, где стояли сдвинутые в ряд столы, заставленные сверкающей посудой, вдоль столов торжественно прохаживались официанты, поправляя приборы и перекладывая вилки. На эстрадке по-домашнему непринужденно переговаривались музыканты.

- Дождешься от них музыки, - кивнул в сторону музыкантов Володя, и, обслуживавший их официант в неопрятной куртке откачнулся от своей компании и расхлябанной походкой подошел к ним:

- Что-нибудь еще?

- Почему музыка не играет?

- Хотите заказать?

- Он шутит, - сказала Нина.

- Да, - по-свойски сказал официант. - Эти обдерут. Это не наши. Их военные летчики из санатория заказали на банкет. Вы подождите немного, они уже должны подъехать - тогда и музыка будет. А пока, если хотите, проигрыватель. Что поставить?

Володя пожал плечами.

- Понятно.

Официант разболтанной походкой подошел к автомату, нажал кнопку, хрипло взвыли саксофоны, потом барабан и с цыганским надрывом и сладостью запела Пугачева. Официант вопросительно оглянулся на них. Володя кивнул.

На улице стемнело. Они доканчивали бутылку, но хмеля почти не было.

- Слушай, а сколько раз ты бывала в Крыму?

- Даже не знаю, - сказала Нина равнодушно. - Много.

- Ну, а последний раз?

- Последний, - протянула Нина и осеклась. - Давай о чем-нибудь другом.

Через зал к банкетным столам группами потянулись люди - молодые по-военному подтянутые парни, несколько семейных пар.

Соседние столики почти все были заняты. "К музыке пришли", - догадался Володя. Неподалеку устраивались три молодых девки, они быстро оглядывали зал, задержались на Володе, с интересом глянули на Нину.

- Чуют шалавы, что клиента отбила. Заманила старая калоша.

- Ну так уж и старая. Так уж и заманила. Может, это я тебя заманил.

- Может, - серьезно сказала Нина. - Да ты не пугайся, я пошутила.

- Я и не пугаюсь.

Оркестр уже играл. С колонны возле эстрадки мигал разноцветными стеклами прожектор. Летчики еще сидели за столом, а вокруг колыхалась толпа.

- Пойдем потанцуем.

- Пойдем, - как будто без особого желания сказала Нина, но встала с готовностью.

Странно было обнимать Нину на людях. Потом к их столику подошел летчик.

- Вы разрешите, - обратился он к Володе.

- Нин, я разрешаю?

- Конечно, разрешаешь сказала, поднимаясь, Нина.

Летчик был рослый, молодой, гораздо моложе Володи. У него были светлые пушистые усы и, несмотря на профессию, добрый, почти растерянный взгляд. Танцевал он немного старомодно и старательно. Володя не сводил с них глаз. Почти без перерыва заиграли следующий танец, Нина с летчиком только на секунду остановились и пошли снова. Володя долил себе остатки вина, выпил и кивнул официанту, катившему к банкетному столу тележку с бутылками. Тот подрулил к Володе.

- Слышь, у вас уже за четвертной перебежало. Будешь еще?

- Давай. Нина вернулась.

- Шампанское? Гуляем, да? Слушай, а хорошие, наверно, ребята. Представляешь, откуда? С Сахалина. Женщин, говори, месяцами не видят. Так что не жадничай.

- Ну и темку вы выбрали. А на вид он такой степенный.

- Нет-нет, он очень скромный. Ничего такого. Они там одичали просто... Ну, что я говорила? К ним шли три летчика.

- Ох, ребята, - сказал Володя. - Сколько вас.

Он выпил с двумя оставшимися летчиками и пошел к столику соседок. Там оставались только две девушки, и одна из них, издали поймав взгляд Володи, встала и сделала шаг навстречу.

Потом Володя снова сидел за столиком и смотрел на Нину, смотрел, как разгораются ее глаза, лицо, как блестят зубы, как потряхивает она волосами. И, наконец, не выдержав, подозвал официанта расплатиться. "Приходите за этот столик, я теперь почти каждый вечер здесь", - парень явно перебрал свою норму. Володя встал. Нина встретилась с ним взглядом, и губы ее задрожали от сдерживаемой улыбки. Она что-то сказала партнеру, он остановился, оглянулся на Володю и отпустил Нину.

Тесно прижавшись к Володе плечом, Нина пошла с ним к лифту.

 

Утром Нина долго приводила себя в порядок, запершись в ванной. Володя валялся в постели. Потом ждали, когда дадут разговор с Москвой. Володя звонил родителям. После разговора пошли гулять. В кафе выпили по стакану сухого вина и съели люля. Вино не оживляло, наоборот, ночная усталость стала более явной. Они тихо брели по улицам, зашли на базарчик - пусто.

- Пошли в горы.

- Пошли, мой горный орел, пошли, мой милый. Они вышли за город и пошли по шоссе, сходя на обочину, когда мимо проносились тяжелые грузовики. Ветер налетал порывами, забивал дыхание. Резкость его была приятна. Горы были незнакомыми Володе, хоть он и узнавал их очертания, но это были другие горы - серо-коричневые, с голыми кустиками.

Потом свернули с дороги, долго шли вдоль изгороди абрикосового сада, потом сквозь редкий лесок спустились в лощинку. Внизу было море, вокруг покатые склоны разлинованы рядами усохших виноградников. Володя собрал хворост, точнее какие-то сваленные в кучу колья. Развели костер. Он сильно дымил и выедал из глаз слезы. Шумел ветер, других звуков не было. Нелепо было тащиться за несколько километров, чтобы сидеть возле этого тлеющего костра. Нина привалилась к Володе, он обнял ее за плечи. Они молча следили за перебегающими по седым обугленным веткам языками пламени.

- Чудно все это, - сказал Володя.

Они вернулись в поселок на попутном автобусе, прошлись еще раз по поселку, зашли в кино - крохотный зал, громко переговаривается публика, духота, нелепые приключения двух французов на экране, даже и не смешно.

По пути к гостинице, свернули на набережную. Начинались сумерки. Накатывал прибой. От вида лопающейся пены охватывал озноб.

- Пойдем отсюда, - сказала Нина. - Все равно купаться не будем. Пойдем ужинать.

Зал ресторана, как и вчера в начале вечера, полупустой и полутемный, чем-то напоминал санаторскую столовую - гостей в этот час явно не ждали. За несколькими столиками ужинали люди похожие на командировочных. Они вяло проводили взглядами Володю с Ниной. Подошел вчерашний парень с меню.

- Нам по двести вина, и какой-нибудь закуси, полегче.

- Завтра с утра ко второму причалу подойдет катер соседнего колхоза. Будет морская прогулка. Они в десять отойдут.

- Это идея, - сказала Нина. - Катаемся завтра, да?

- Катаемся, - сказал Володя, - обязательно.

- А может, просто бутылку возьмем в номер, и каких-нибудь харчей, а? Что у вас есть?

- Сегодня только "Стрелецкая".

С бутылкой "Стрелецкой" они поднялись в номер, попросив дежурную разбудить их в восемь. Нина полезла в ванну.

Володя стоит у окна. Гнутся под ветром ветки. Кусок освещенной пустой площади, теплый свет абажуров и чужого уюта из окон дома напротив. Он налил себе полстакана и выпил. Настойка обожгла горло, выступили слезы. Он в Крыму с Ниной. Крым уродливый, холодный, чужой. В номере душно от горячих батарей. Володя открыл форточку, донесся слабый шум волны, потом машина погудела, и снова шелест волны. Тихо. Глухо. Пустой номер. Плеск из ванной: Где я? Что это со мной? Крым. Нина. Ветер. Пустой номер. Он налил еще. Какое все это имеет ко мне отношение?

- Оставь мне, - сказала Нина, выходя из ванной. - Да не трогай меня, не трогай, дай обсохнуть.

- Нин, давай я тебе стихи почитаю, я раньше много наизусть знал.

- Давай, давай. Стихов ты мне что-то не читал. Давай что-нибудь из Пушкина, "Буря мглою", нет, лучше это: "Дорогая, сядем рядом"... Что с тобой?

- Знаешь, Нин, странно все это. Я в Крыму, ты со мной. Ходили на какой-то дурацкий фильм.

- Ну и чего тут странного?

- Понимаешь, я был здесь четыре раза, последний раз пять лет назад.

- Ты уже говорил об этом.

- Нет, давай я тебе стихи почитаю.

- Милый, ну согласись, читать стихи перед женщиной, в нумере, с бутылкой этого сучка, да еще если женщина эта практически голая... Согласись, действительно, странно, что ни говори... Ну-ну, милый...

- Действительно, - хотел сказать с обидой Володя, но получилось легко. - Действительно, - сказал он обнимая Нину.

- Иди в ванну, от тебя до сих пор копотью разит.

 

Невыспавшиеся с тяжелыми головами они стояли на причале в толпе таких же нахохлившихся под ветром людей и смотрели, как катерок в третий раз пытается подойти к бетонному причалу. Пожалуй только мысль, что в стороне от толпы будет холоднее, удерживала людей вместе.

- Ну, как, милый, не отступишь? По-моему, это коллективное самоубийство.

Когда скрежещущий о бетон борт катера оказался перед их ногами, Володя прыгнул вперед, потом поймал Нину, потом они смотрели, как двое матросов пытались перевести невероятно толстую женщину по ерзающему трапу, та взвизгивала от ужаса, вырывалась, но постояв в стороне, упорно лезла на живую доску трапа.

- Это ж надо, - сказала Нина. - Учись.

Над головой защелкал, затрещал, завыл давящим уши звуком громкоговоритель и с остервенелой четкостью радиоголос заговорил: "Товарищи отдыхающие, мы предлагаем вам морскую прогулку вдоль восточного побережья Крыма. Вы увидите мыс Меганом, бухту поселка Новый свет со знаменитым гротом, в котором пел Шаляпин..."

Когда отошли от берега, качать стало меньше. Катер переваливался с боку на бок. Володя с Ниной вышли на пятачок кормы. Здесь сгрудились несколько человек. Пена и брызги летели назад к берегу. Каждый раз, когда нос катера проваливался вниз, а они зависали над водой, с носа на корму доносился радостный визг толстушки. Наконец радиоголос, бивший по барабанным перепонкам замолк, и тут же захрипела музыка. На секунду к ним прорвалась Пугачева: "Я так хочу, чтобы лето не кончалось!"

- Ну, кайф, милый, полный кайф! - сказала Нина.

- Не мутит?

- Что ты, на таком-то холоде.

Володя смотрел на берег. Между мысами, выступавшими в море как будто загнанные туда ветром, зацепились клочья тумана. За туманом должны были быть бухточки, которые Володя помнил.

...Было жарко, пот стекал из-под мышек, ступни обжигала горячая галька, оранжевые круги плавали под закрытыми веками, шипела и с тихим звоном лопалась на песке пена: по их губам, испачканным арбузным соком, ползали осы. Там они жили в сентябре после стройотряда, палатки стояли на двух террасках высоко над морем. Вот на таких горах. А может как раз на них.

Катер шел уже вдоль берега и сквозь туман вдруг стали проступать эти бухточки, и Володя не мог оторвать от них глаз. Черная рваная дыра грота, голый берег, камни, - господи, неужели здесь? Да, других бухт здесь не было. Значит, здесь! Вон там, наверху, стояла их шестиместная палатка. Вон, с ужасом и холодком увидел Володя, вон те камни, два валуна рядом и между ними полоска серого песка. Вон тропинка, по которой они взбирались на свою терраску, уткнувшись взглядами в серую каменную крошку и редкие полузасохшие растения, а потом на секунду останавливались и поворачивали голову и глаза их ласкала синяя туманная на горизонте гладь моря, по которому вот сейчас плывет он, втянувший голову в воротник плаща, трясущийся то ли от холода, то ли от волнения.

- ...погляди на них, милый, в такую-то качку!

...Он просыпался рано утром и смотрел, как вставало лимонно-желтое солнце, как гуляли по мокрому плотному песку чайки, похожие на больших куриц...

- ...а тебе не хочется хлебнуть, а?

...а однажды вечером вдруг рубанул страшный ливень, все затопило пенистой водой, хлынувшей сверху, по склонам гор и на пляже возле санатория, собралась толпа. Крушили украденные лежаки, жгли костры, а потом на катерах примчались пограничники - что это за фестиваль хиппи!..

 

- Володя, да проснись же ты!

На пустом берегу лежали сложенные в кучу пляжные грибки. Ветер шевелил их полуоторванные пластиковые крыши. Нина смотрела на мужиков рядом, которые по очереди прикладывались к бутылке коньяка. "Хотите?" - предложили они Володе, поймав его взгляд. Володю передернуло, и Нина засмеялась.

- Нин, давай сходим туда, в гроты.

- Лучше выпей, - сказала Нина. - Нечего там делать.

И все-таки на следующий день они потащились к гротам. С гор сползали темные рваные тучи. Поселок был похож на кучу мусора - низенькие каменные домишки, сараи и заборы заплетенные веревками виноградных лоз. Здание бывшего дворца без зелени, без солнечных пятен и теней, казалось аляповатым. Пляж не убран, отсыревшие газеты, смятые пачки из-под сигарет.

- Ну и что ты хотел показать мне? - спросила Нина. - Где эти исторические места?

- Вот они. Вот будка, вот ложбинка, вот труба, вот здесь в трех шагах от пляжа, под этими кустами я спал. У меня было одеяло.

...действительно, вот здесь. Здесь выходил он утром на сырой песок, и чистейшей была голубизна неба, желтыми были горы, горела на море лимонная дорожка перед встающим солнцем. Потом солнце отрывалось от воды, на глазах набирали зеленый цвет горы, кожа лица согревалась жаром, и сухой уже песок скрипел под ногами первых пляжников.

Володя помнит, как однажды он смотрел на молодую женщину, ей было лет тридцать и у нее была - "еще была", как подумал тогда Володя, - прекрасная фигура, спортивная походка, гладкая кожа на лице, но смотрел он на нее с острой жалостью: поезд ее ушел - тридцать лет! Она устраивалась всегда на одном и том же месте и раскрывала толстый том "Саги о Форсайтах". С ума сойти - такая толстая, такая нудная книга! в Крыму!

Он поежился от сырости. Несколько одиноких фигур в пальто с поднятыми воротниками растянулись вдоль линии прибоя. Дышат воздухом. Остальные сидят в жарко натопленных санаторных холлах с опухшими от бесконечного сна лицами, в шлепанцах и тренировочных костюмах, лениво шелестят листами "Огонька", или тасуя карты, поглядывают на часы, скоро ли позовут на обед.

Володя скосил глаза на Нину. Натянутая на уши вязаная шапочка, руки в карманах куртки. Нос покраснел от холода.

- Мы почти пришли. Осталось только подняться по тропинке. Вон на той скале мы гнездились. Видишь два дерева?

- Вижу.

До тропинки оставалось еще метров сто, над ними сейчас нависал склон другой скалы. Володя провел взглядом по бурой каменной стене. В его воспоминаниях склон этот был круче и выше. Гораздо выше. Но все равно, он и сейчас производил впечатление. Здесь, на виду у всего пляжа с мужественными и отрешенными лицами демонстрировали свою силу и свое презрение к смерти скалолазы-любители. А Володя однажды без подготовки, без страховки "сделал" этот склон за полчаса. Сдуру.

Сюда приходили загорать музыканты из харьковского ансамбля. С музыкантами были две девушки, их солистки. Они держались отдельно от ребят и всегда были вдвоем. Володя не помнит, чтоб видел их порознь. Девушки располагались чуть в стороне и лениво наблюдали за студентами, а студенты, то есть Володя с друзьями, трепались с музыкантами. Те очень старались быть на уровне столичных студентов, и Володя с друзьями тоже очень старался поддержать уровень именно столичных студентов.

В день своего восхождения Володя сидел рядом с музыкантами и норовил не замечать их девушек. В Володиной компании были девушки не менее эффектные, чем эти, и он понимал, что здесь гипноз слов: актриса, солистка; к тому ж, неотразимой была их молчаливость и отчужденность, в которых не чувствовалось ничего деланного. Володя не стал бы смущаться своего интереса к этим девушкам, если б не присутствие Светы.

В Свету он был влюблен на первом курсе. Безответно. Потом у Володи все прошло, осталась только некоторая скованность в ее присутствии, и скованность эта страшно злила Володю. Ведь у него, действительно, не осталось ничего к Свете. Но все равно; в ее присутствии он немного терялся, и отстраненно-сочувствующий взгляд Светы только раздражал и уязвлял Володю.

Глупо, конечно, но для Володи было невозможным сейчас встать и подойти к двум девушкам на песке, разложившим свои мокрые волосы на спинках и спрятавшим глаза за огромными стеклами одинаковых темных очков, - не понять, смотрят они в их сторону, или просто дремлют на солнце?

И вот тут появились альпинисты. Обгорелые дочерна в шортах, обвешанные позванивающей при каждом шаге альпинистской сбруей, глубоко взрывая песок ногами, прошли они в двух шагах от Володиной компании.

Провожая их взглядом, Володя сказал:

- Пижоны.

- Так уж и пижоны, - отозвалась Света.

- Ага. Только заметь, что для тренировок они выбирают самые людные часы.

- Володя, ну согласись, что ты говоришь это еще и немножко от зависти. Сам-то не полезешь.

- Да просто неохота выглядеть дураком.

- Ну и не выгляди. Когда ты вот так злишься, вид у тебя не слишком умный.

- Да ерунда все это. Мужество напоказ - дешевка !

- А чего злишься, если дешевка?

- Ты думаешь я не смог бы?

- Ой, Володя, только этого вот не надо. Ты же сам знаешь, что нет.

- Ну, смотри!

Володя встал и пошел к каменной стене. Сзади оживились. "Давай, Володька, давай родной, не посрами компанию!". Пока все было шуткой, и Володя тоже шутил. Он разбежался и пробежал несколько шагов по покатой стене. Потом зацепился рукой за камень. Надо сказать, что ощущение было приятное. Он легко находил выступы, тело послушно подтягивалось. Он лез и лез. Хорошо, конечно, если б камни не так жгли ладони, да полукеды не болтались на ноге - он не зашнуровал их внизу. А так все прекрасно. Снизу крикнул кто-то из скалолазов: "Эй, парень, бери влево к тропинке и начинай спускаться. Дальше нельзя. Опасно", - "Без сопливых обойдемся", - буркнул Володя. Он вошел в азарт. Лезть было просто. Если не было четвертой опоры, он попросту повисал на руках, или одной руке и ноге и в конце концов какой-нибудь выступ всегда находился.

"Володя, - донеслось снизу, - хватит. Остановись. Тебе сейчас помогут". Осторожно отведя локоть в сторону, он глянул вниз. Берег оказался неожиданно далеко. Неимоверно далеко. В узкую щель между рукой и стеной вместился и пляж, и деревья и полоса прибоя. Фигуры друзей были совсем крохотными. Володю прошиб пот. Он висел над пустотой. Если сейчас на секунду закружится голова, или он качнется, или судорога, или просто не за тот камень схватится!.. Не удержавшись он еще раз глянул вниз - море, пляж, накат волны - отсюда казались по-прежнему безмятежными, праздничными. Володя прижался лицом к камню. Какая-то муть текла по позвоночнику в голову. Застучало сердце.

Слабость растекалась по телу. Онемевшей рукой он зашарил справа и нащупав выступ, с огромным трудом передвинул по стене отяжелевшее тело. Очень медленно и очень осторожно он продолжал двигаться вверх. Сделав несколько движений, он застывал, переводя дыхание и не отрывая взгляда от сгиба руки. Кожа на руке была коричневой от пыли со светлыми бороздами царапин. Болели пальцы ног, скользили в полукедах мокрые от пота ступни.

Долго отдыхать он не мог, накатывал страх и Володя лез дальше. Он уже не останавливался на отдых. Снизу постукивали молотки по камню - лезли на помощь скалолазы. Потом разом, вдруг, заломило плечи и шею. Володя снова начал делать остановки для отдыха. После очередной передышки он выбросил левую руку вверх и, вместо ожидаемой плоскости стены, рука утонула в пустоте, холодом прошило позвоночник и ноги, рука дернулась вперед и вцепилась в траву. Володя осторожно поднял голову и увидел чуть выше головы клоки травы и крону дерева. Он был у вершины.

С огромным трудом, не доверяя тому, за что цеплялась рука, Володя нашарил правой ногой щель, подтянулся, потом уперся в выступ левой и начал подтягиваться вверх. Наконец ему удалось подняться настолько, что он мог положить локти на край плоской террасы. Очень медленно и осторожно, он нащупал левой ногой еще один выступ и разогнул дрожавшие от напряжения колени. Теперь он лежал животом на плоскости террасы. И наступил самый страшный момент, когда усилием воли он заставил себя оторвать ноги от опор и на секунду, зависнув половиной тела над пустотой, Володя рванулся вперед и перекатился на спину.

Он лежал на вершине. В ушах зашумело. На несколько секунд он вообще оглох. Потом Володя отполз от края и сел. Руки и ноги дрожали.

Мимо Володи к краю террасы прошли два альпиниста, Володя даже не удивился. Он повернул голову в ту сторону откуда появились эти двое и увидел третьего. Тяжело дыша, он вырастал над кустами, Володя махнул ему рукой и хрипло спросил:

- Откуда?

- По тропинке, в обход.

Те двое стояли над Володей.

- Придурок, - сказал один из них.

- Действительно, придурок, - легко согласился Володя.

- Дать бы тебе по роже, - сказал третий. Он открутил крышечку у фляги. - На, глотни.

Володя взял в рот теплую противную воду, выплюнул, плеснул из фляги на голову.

Альпинисты возились у края, разматывая веревку. Володя встал. Они оглянулись: "Хочешь посмотреть?" В их голосах Володе почудилось уважение. "Да". Его с двух сторон взяли за локти и Володя шагнул к краю. Гладкая стена почти отвесно уходила вниз. Край моря тонул в синем тумане. Редкие фигурки плавающих, отсюда, сверху казались парящими. Володя отыскал глазами своих и махнул им рукой. Ему не ответили. "Где тропинка?" - "Там", - махнули альпинисты.

На трясущихся ногах Володя начал спускаться по тропинке, и хоть она была не такой уж крутой, но Володя, воровато озираясь, цеплялся руками за кусты и медленно задом сползал вниз. Перепрыгивать с камня на камень было уже не под силу - переползал на коленях.

Стараясь не встречаться со взглядами людей, поворачивающих за ним голову, Володя шел по пляжу. Шел по ровному, по плоскому берегу. Шел, тяжело взрывая песок. И сладка была ему тяжесть собственного уставшего тела, и взгляды эти, в которых сквозь насмешливое недоумение все же пробивалось уважение и зависть. "Что же делать, и боги спускались на землю", - заготавливал Володя иронию для своего лица и голоса, но ничего не получалось. Петушиная гордость разбухала в нем. И когда он подошел к своим, встретился с их насмешливыми, угрюмыми взглядами, с их молчанием и заговорил: "Ну, ребята, глупее я, наверное, ничего не делал!" то вместо заготовленной усмешки на лице его расползалась глупо-счастливая гордая улыбка. Он, конечно, чувствовал стыд, вину за то, что заставил их волноваться, неловко было перед Светой, сидевшей сейчас спиной ко всем, обхватившей руками колени и, наверно, страшно злившейся на него за свой пережитый страх, а может быть, что скорее всего, это чисто женская злость не за пережитое волнение, а за дурацкое положение, в которое она по его воле попала. Но это чувство вины было у Володи ненастоящим, то есть, настоящим, конечно, но в общем-то слишком малым, незначительным рядом с радостью, что разбирала его. Да и не надо, наверно, преувеличивать их участие во мне, подумал он, и у Светы наверняка больше оскорбленного женского тщеславия, нежели страха, хотя, наверно, и страх был - и мысль эта, уколовшая бы его раньше, прошла сейчас легко, свободно: "чего тут огорчаться, так есть, и это не хорошо и не плохо". Повинуясь взглядам, которым показали ему на Свету, Володя шагнул к ней, тронул за плечо: "Свет". Та мгновенно вскочила, как будто ждала этого прикосновения. "Оставь меня!" -прошипела она, не поворачиваясь. И Володя вместо заготовленной для нее речи неожиданно для себя обнял Свету за плечи: "Света, Светочка. Не злись. Ты тут совершенно ни при чем. Видит бог! Это мне наказание за глупость. Такого страха хлебнул, - Света молча выдиралась из его рук. - Скажи, что не сердишься".

- Да какое мне дело до тебя! Господи, чего тебе от меня надо!

Тяжело дыша, она стояла уже на свободе, лицо кривилось в злой презрительной усмешке, но тут же, не выдержав, она со всего маха хлестнула Володю по лицу. Володя охнул от боли, охнула и присела от испуга Света.

- За что же ты его так, Светочка? А? Нехорошо, - укоризненно потянули голоса однокурсников.

Света глянула на Володю растерянно и виновато, но уловив зарождающуюся на его лице улыбку, всю его теперешнюю радостную гордую непрошибаемость, нашлась: "А он говорит, что в гору полез не из-за меня... Не трогай, не трогай меня, - отбивалась она от Володи. - Иди умойся".

Тяжело разбежавшись, Володя нырнул, ласкающая прохлада расступилась перед ним, прошла вдоль живота, спины, ног, рук. Володя долго и неподвижно скользил в полутьме. Волны, шедшие поверху, раскачивали его, и когда кончился воздух, Володя выскочил на поверхность и увидел разом все: сине-зеленую воду, начинавшуюся у глаз и уходящую вдаль, до промытой взмахами волн дальней панорамы берега с желтой ярчайшей полосой пляжа в предзакатном солнце, золотой туман над дальним синим мысом, пену на камнях, деревья, горы, и группу стоявших на берегу друзей - молодых, загорелых, красивых, эта картина на мгновение вспыхнула в мозгу, как взрыв, и он снова погрузился в воду, и снова вынырнул и открыл глаза, и увидел пусть не с той остротой, но все тот же сияющие ему мир. И не опуская головы, не отрывая глаз от берега, Володя лежал на воде почти неподвижно, чувствуя, как медленно подталкивает его прибой к берегу. Он не встал на ноги, и когда дно уже цеплялось за грудь, и заскрипел песок, и над ним прошли в воду две девушки из ансамбля. Сил не было вставать, и не хотелось. Он лежал до тех пор, пока возвращавшиеся девушки не наклонились над ним: "Эй, ты не утонул? Вставай". Они вышли втроем из воды. Ребята уже собирались в поселок. И вдруг одна из девушек, шедшая рядом с Володей, протянула руку и провела рукой по его плечу: "Здорово расцарапался, да? Щиплет наверно?" Володя скосил глаз и увидел под ее пальцами набухшие царапины. - "Не очень". - "Ну да, не очень. Вон как все покраснело. И на животе, и на ногах. Пойдем, у нас крем есть". Володя растерся полотенцем, и девушки начали втирать крем. Изо всех сил Володя старался "держать лицо" - за процедурой молча наблюдали однокурсники, а потом кто-то из них не выдержал: "Знал бы чем это кончится, сам бы полез!", и все засмеялись, а девушки вдруг засмущались, и уже ничего в них не казалось Володе романтическим, загадочным - просто две молоденькие симпатичные пэтэушницы из Львова с хорошими голосами. Очень милые девушки.

И ничего больше того, что получил он в тот нелепый и счастливый день ему и не нужно было, у Володи тогда хватило ума понять это.

Он аж замычал от боли, причиненной этим воспоминанием. Нина повернула голову и глянула настороженно, чуть сумрачно, и в ее взгляде Володя увидел понимание. Полное понимание. И чуть-чуть - не ревность, нет, раздражение, и как будто, или это только показалось ему? - брезгливость.

- Мы уже пришли, - сказал Володя. - Вот здесь я жил.

Они стояли на площадке, где когда-то стояла шестиместная палатка. На отвесной скале надписи: "Здесь были Олег и Таня", "Коля, Киев 1969", "Вера, Боря. 1970" и сверху одна, отдельная, огромными буквами "Люблю". Нина, втянув голову в воротник куртки, разглядывала надписи.

- Интересно было бы посмотреть на этих радостных идиотов. Особенно на того, верхнего.

Володя сглотнул и, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обиды, сказал:

- Один из них, как раз верхний, перед тобой.

- Ой, прости, милый. Мне и в голову не могло прийти, что... что в тебя вмещалось столько романтики. Прости.

...Мокрый камень. Два небольших деревца. Уже наполовину без листьев. Сырая горка золы. Крым. Декабрь. Почему?

- Милый, не шевелись.

- Что?

- Не шевелись. Вступишь.

Володя опустил голову. Под ногами две свежие кучки. Краем глаза он ухватил сжавшиеся губы Нины, она сдерживала смех.

- Ладно, пошли отсюда, - с неожиданной для себя резкостью сказал Володя.

- Пошли, - согласилась Нина и, не оглядываясь, начала спускаться к дороге.

Володя не торопился ее нагонять. "Какого черта, - шептал он бессмысленно. - Какого черта, а?!" Нина поджидала его внизу, на дороге.

- Володя?.. Ты не замечал, что уж очень легко ты стал обижаться? Хорошо ли это?

- С чего ты взяла, что я обижаюсь?

- Это уже немного лучше... Но только немного, - она хотела что-то еще сказать, но не сказала. Взяла под руку. Шаг вместе. Еще шаг. И еще, и еще, и молчание уже не тяготит, справа внизу - море, слева вверх - камни, под ногами - дорога, по которой следует идти и идти вместе, идти к поселку, идти хотя бы потому, что там люди и там автобус...

- Да нет, Володя, - примиряюще заговорила Нина, - действительно уж очень был ты значителен, уж очень томен. Раз привел - скажи, на что смотрим. Про "люблю" не спрашиваю, но ведь зачем-то же ты вез меня сюда?

И Володя, только что уверенный, что рта больше не раскроет, услышал свой голос: "Здесь я чуть с жизнью не распрощался".

- Да? - на этот раз иронии не было. - Что же ты не рассказываешь?

- Рассказываю.

...Казалось, что Нина не слушает, что она сосредоточена на чем-то своем, постороннем, но когда до остановки оставалось метров двести, а Володя все еще висел где-то на середине своей горы, Нина придержала его за локоть, и восхождение не прервалось.

- Хорошо рассказываешь, - сказала она. - Записывать не пробовал?

У автобусной будки стояла металлическая бочка на колесах, из каких в Москве торговали когда-то квасом. Здесь продавали вино. Вино оказалось кислым, холодным и греть оно начало только в автобусе, когда стронулся и поплыл за окнами запотевший каменный Крым. Нина откинулась на спинку сиденья.

- Смешные вы, мужики.

- Почему это?

- Нет, ну ты послушай сам. Ты ведь мне рассказывал чуть ли не о моменте истины, да? О том, как глянул на все оттуда - из, так сказать, между жизнью и смертью, и вдруг ощутил, что такое жизнь, гармония и так далее?

- Да, - сказал польщенный Володя. - Формулировка точная.

- А теперь посмотри, как эту гармонию вы добываете: сами, по своей воле лезете на очень большой и очень опасный камень, при этом сильно пугаетесь, но продолжаете лезть и не падаете. И страх проходит, и вот уже тогда - полный кайф: и жизнь прекрасна, и вы вроде как - настоящие мужчины в этой жизни.

- Но я действительно, был между жизнью и смертью.

- Да кто ж тебя заставлял?! Извини, - Нина погладила его по руке, - но это, знаешь ли, как перчик к мясу. Гурманство, а не жизнь.

- Ладно, Нин, перестань.

- Я что ж, не права? Тогда - в чем?

- Ну хотя бы в привычке мыслить категориями: мы - бабы, вы - мужики. Бессмысленное разделение.

- Возможно. Но мы-то с тобой оказались здесь как раз по этим признакам, согласись. По-моему, разделение замечательное. До него дорасти еще надо.

- До чего, до чего дорасти?

- А до того, чтобы не смущаться этого, чтобы ценить в полной мере.

- Да ведь ты же сама сейчас иронизируешь над мужиками.

- Ну что ты. Я как раз свято блюду... Ну ладно, не дуйся. Меня, действительно, что-то начало заносить... Спать надо больше.

Они уже прогуливались по своей набережной у гостиницы, под боком дремотно хлюпало море, небо провисло неподвижными тяжелыми тучами, по мокрому песку зябко перебирали лапками большие жирные птицы, совершенно не похожие на чаек; и несмотря на странный разговор, Володе было почти хорошо.

- Ну что, подкрепил свой дух прошлым? - спросила Нина, останавливаясь у щита с афишами. - Ринемся в настоящее?

- Куда это?

- Выбирай.

"Только два концерта! Проездом в Японию! Александр Градский!" "Звезды амурской филармонии Петр Балабанов и Вероника Уссурийская!", "Ресторан "Прибой" предлагает набор восточных блюд и специально подобранной музыки". - Ну уж нет! Шашлычная гарь, пьяные хари и "Бони М". Надоело!

- Не торопись, не торопись. Пробросаешься. - Нина деловито обшаривала глазами афиши. - А вот! Просто и ясно: "ДК "Красный винодел". Танцы." А? Утомленное солнце нежно с морем прощалось?

- Ты когда-нибудь ходила на танцы? По билетикам?

- Я в книжке читала. У Хемингуэя. И в фильмах итальянских видела.

- Нина, здесь не Италия. Может в гостинице останемся?

- Нельзя. Как выяснилось, нам нужно в вихрь музыки и танца...

На танцы Нина собиралась долго и тщательно, и когда явилась перед Володей в незнакомом платье с измененной прической и лицом, Володя взмолился:

"Останемся!"

- Нет-нет, милый. Не будем механизировать процесс. Мы идем на танцы.

 

- Ох ты! - вырвалось у Володи, когда узкая улочка вывела их к небольшой площади, на которой, гордо подняв треугольный портик, высился малогабаритный комод Дома культуры. - Может, все-таки не надо, Нин?

- Да-а... Но отступать некуда.

В тесной раздевалке с запахами туалета, сырой штукатурки и остывшего табачного дыма они сбросили свои куртки гардеробщику и с неожиданным волнением вступили в зал.

Дощатый пол школьного спортзала, огромная медная люстра под потолком, расписанным фресками на темы всеобщего "парка культуры и отдыха"; из громоздких тумб усилителей ревело: "И снится нам не рокот космодрома.... Зе-е-ле-е-ная! зе-е-еле-е-ная! Трава!" В гулком пространстве - несколько пар. По виду - курортники, из санаторских. Местная молодежь, не обращая внимания на музыку и танцы, толпится у сцены, возле странного сооружения, напоминающего одновременно и стойку бара и кафедру в католическом храме.

После короткой паузы усилители грянули: "Родительский дом ...начало начал... надежный причал..." Из компании санаторских вырвалась и закружилась по залу пара по-деревенски румяных крепких женщин. Остальные держались посолиднее. Мужички на возрасте со снисходительными улыбками прижимали своих зрелых партнерш, кокетливо клонящих завитые головки. Две женщины со статью исполкомовских дам, старательно удерживая на лицах манящую тайну, потряхивали друг перед другом могучими, обтянутыми шалями плечами. А на отшибе - странная пара: мужик, уже сильно за сорок, с лицом сумрачным, почти угрюмым, бережно обнимает худенькую женщину с испуганными глазами. Когда кончается музыка, они застывают на месте, не разнимая рук, и терпеливо пережидают шипение иголки.

- Паноптикум!

- Что ты сказал?

- Я говорю - паноптикум.

Нина пожала плечами.

Заскрежетала снимаемая игла. В тишине раздался голос: "Вас приветствует дискжокей Фред, для близких, просто Федя..." Голос принадлежал молодому человеку, возникшему внутри бара-кафедры, но рассмотреть его Володя не успел, - пала черная тьма, утробно зашуршало, заурчало из динамиков нечто приближающееся, накатывающее на зал. Взвыла электрогитара, полыхнули разноцветные мигающие прожектора, толпа молодежи остервенело ринулась на середину зала. Тень люстры металась по фигурам пионеров и отдыхающих граждан на потолке. Музыка перекатывалась где-то в позвоночнике. Володя на секунду увидел лицо Нины, что-то говорившей или кричавшей ему, но звуков больше не было - вокруг ревела разноцветная пульсирующая тьма.

Но это было еще не все. Над кафедрой вспыхнул экран, и на нем крупным планом - яркая, неестественная в естественности своих красок алая роза, капли воды на лепестках; экран сморгнул и - длинная, переливающаяся бликами, легковая машина с девицей у распахнутой дверцы, и - встающая волна, белая пена, и - длинноногие девушки в купальниках бегут по ослепительному песку и - горнолыжница на фоне горного отеля, и - томный взгляд красотки из сиреневой полумглы парфюмерной рекламы, и снова - роза - патлатый рок-музыкант - запотевшая кружка с немецким пивом, - яхта, парус, брызги, мокрые плечи, грудь, летящие по ветру волосы... А под волшебными картинами - изломанные локти, перекошенные рты, горящие глаза...

Совсем близко от себя Володя увидел все ту же пару: худенькая женщина, уткнувшая голову в грудь мужчины, а над ней вспыхивает мужское лицо с утонувшим в себе взглядом, лицо человека, уже как бы прожившего свое, и должного теперь обеспечивать жизнь других, но вот - позволяющего себе танцевать здесь, обнимать эту женщину, укрывая ее от грохота, от толпы, от ее собственного страха, от предстоящей дороги домой в плацкартном вагоне... Володя скосил глаза на Нину, та бесстыдно, в упор рассматривала этих двоих, и выражение лица ее было странным - почти негодующим, почти брезгливым, и... оскорбленным? жалким? Нина, почувствовала взгляд Володи, и он, не успев отвести глаз, как бы пойманный на чем-то нехорошем, ляпнул:

- А эти упорствуют, да?

- Уйдем отсюда! - крикнула Нина ему в ухо.

- Зачем? Здесь становится интересно.

- Нет. Слишком громко.

Экран сморгнул очередной слайд: они вступили в вязкую, ласкающую мглу площади с будничным шарканьем подошв и рычаньем грузовика. В ногах, груди, ладонях медленно остывали жар и дрожь. Узкий тротуарчик казался неестественно будничным.

- Так и не удалось тебе потанцевать.

- Увы, не послушала тебя. Зря пошли... Наша музыка играет там, - Нина кивнула на вывеску "Бар".

Баром оказалось затемненное на вечер кафе: стойка бара, почти как настоящая, розовые светильники, бармен - белая рубашка с коротким рукавом и черная бабочка. Из магнитофона за его спиной по-домашнему плескались голоса "АББА". Усадив Нину за дальним столиком у зашторенного окна, Володя отошел за вином, а когда с двумя бокалами двинулся назад, то увидел Нину в странной позе: спиной к залу, почти уткнувшуюся в штору.

- Что случилось?

- Закрой меня. Там, за вторым столиком знакомый по театру... Глупее не придумаешь! Погоди, не оглядывайся. Сядь вот так. Теперь нормально.

- По театру?!

- Да, ты ведь не знаешь - я была театральным художником. Много лет. Хорошим художником, между прочим. Это теперь я рукоделием занимаюсь.

- С ума сойти! Выходит, я о тебе ничего не знаю.

- Зачем тебе?

- Как это? А зачем я тебе вообще нужен?

- А нравишься если.

- И все?

- Этого мало? Ну ладно, ладно, не будем. Ну не знал, и - не знал. Делов-то.

- Согласись, обидно.

- Да что ж обидного?

- Получается, что ты меня за кобеля держишь какого-то.

- Ну это ты, Володечка, круто! Извини, но я тоже обидеться могу.

- Нин, а если серьезно?

- Я и так серьезно. Уж куда больше... Слушай, давай лучше его позовем.

- Кого?

- Его зовут Женя. Тебе будет интересно. Он писатель. Драматург. Написал когда-то две прекрасные пьесы - до сих пор поставить не могут. Видишь, сидит здесь. Один. Скучает. А?

- Ты действительно хочешь?

Нина встала: "Я сейчас".

Володя наконец-то смог оглянуться: усы, очки, кожаный пиджак и соответственно - пижонская поза: раскрытая "Литературка", откинувшись на спинку кресла, не читает - просматривает, левая рука лежит на столе, придерживает высокий стакан с вином; выражение лица скучающе-заинтересованное. "Прямо хоть на слайд его. В дискотеку". Нина тронула его за плечо. Мужчина охнул, вскочил, они расцеловались. Потом он глянул в сторону Володи и, захватив бутылку, двинулся за Ниной.

- Знакомься, это - Володя. Мой друг.

- Очень рад, - широкая улыбка, крепкое рукопожатие. - Где ж вы раньше были? Я уж собрался уходить.

- А мы только пришли. Да и кто ж знал, что ты здесь. По слухам, ты в Париже. В командировке от Генштаба.

- От какого Генштаба? Вы там с ума посходили! У меня договор с "Политиздатом", с "Пламенными революционерами". Ездил натуру смотреть. - Тон старого знакомого, почти естественный тон, все мы тут - свои, а между своими... Чего уж... Друг, так - Друг. И - все, никаких вопросов.

- Ну что, за встречу?

- Выпьем... И что, Женечка, в самом деле Париж существует?

- Разумеется.

- Ерунда. Есть такое слово "Париж". Обозначает историко-культурное понятие. Еще есть несколько пейзажей на открытках. И декорации для французских кинокомедий. А города такого, извините, нет!

- Вообще-то, есть. Я даже был там. Но в чем-то ты права. Париж, это, знаешь ли... другая цивилизация. Там - жизнь. Понимаете, жизнь! А не эта вот... хохлома. Знали, - подмигнул он Володе, - знали большевички, куда эмигрировать. Только нам-то зачем они этот концлагерь построили?.. Слушайте, что за дрянь мы пьем? Нина! Володя! Жутко рад нашей встрече! Наконец-то появились человеческие лица.

Они заканчивали вторую бутылку, и Женя очень нравился Володе. Не подумаешь, что писатель. Спортсмен - да. Актер - да. Надо попробовать себе такие же усы отпустить.

- Володя! Очнись, Володя. Женя зовет к себе. Ты как?

- Обязательно.

- Вот видишь, с мужиками всегда легче договориться.

Они снова, уже втроем, идут через площадь. Нина с Женей чуть впереди, перебирают незнакомые Володе имена. Придушенно бухает музыкой Дом культуры. Улицы пусты и неподвижны по-ночному. Володя поднял голову, чтобы увидеть небо, но там - непроницаемая мгла. И он попробовал сосредоточиться на мысли о том, что может быть, Нина права, может быть, действительно, не нужно так зацикливаться на прожитом: ведь вот же он, Володя - абсолютно сегодняшний! Он идет сейчас, ночью, по чужой улице, в чужом городе, у чужого моря, и впереди - Нина, Женя, писатель, из Парижа и все это - реальность, и он сейчас вступит в этот мир... и все-таки, жуткий вид был у Нины, когда они сбегали из ДК, провинциальный шик дискотеки здесь ни при чем, здесь другое - когда он помогал Нине надевать куртку, как будто дрожь какая ее била... а сейчас - легкая, уверенная, победительная, Володя слышит, как она смеется. И у него, у Володи, впереди еще целый вечер, не начавшийся еще вечер у Жени, а сейчас вот эта кривая улочка, по которой они спускаются к морю, а слева - их гостиница, куда они вернутся с Ниной потом. Вдвоем. Господи! - вдруг как бы дошло до Володи, - у них же есть свой собственный дом, своя комната, они могут там закрыться ото всех, от всего мира, а за окном будет только море... Что?

- Пришли, - отвечает Женя, открывая двери, а Володя оглядывается на потрясающе вежливого, потрясающе доброжелательного вахтера - в такой-то час! - и никак не может вспомнить, что это за дом, и как они входили в него.

- Осваивайтесь, - говорит Женя.

Просторные комнаты с диванами, креслами, люстрами, застекленными шкафами, телевизором и даже - пианино!

- Женя! Вы - резидент.

- Что, что, Володя?

- В том смысле, что у Вас тут резиденция. Потому что странная квартира, столько всего для уюта, а жилого духа нет.

- Да. Это квартира для гостей, - говорит Женя. Нина стоит рядом, и Володя наклоняется поцеловать ее руку, и вдруг - тишина, пауза, Володя заметил, как Нина и Женя глянули друг на друга, его жест что-то прервал. Что?.. И все-таки, о чем они сейчас говорили? - напрягается Володя, не слушая Жени, который что-то объясняет ему. Они стоят перед открытым шкафом.

- Ну, Володя, такого хладнокровия я не ожидал! - услышал он наконец голос и видит перед собой ряды бутылок. - Это из коллекции завода... самые знаменитые марки... мускаты...

- Вы - коллекционер?

- Нет. Просто - забота моего работодателя. Выбирайте.

Володя потряс головой:

- Работодатель?!

У Нины чуткий, настороженный взгляд, "бедная", - подумал Володя, и значит, что-то было в этом взгляде, бедная! - и сказал: "Господи, Нина, как я тебя люблю!"

- Володя, тебе хватит. Хватит.

Володя уже допивал из тяжелого бокала густую медовую жидкость. "Как масло", - сказал он.

- Не в коня корм, - сказал Женя. - Надо было у меня начинать.

- Иди в ванную, - сказала Нина. - Иди. И сейчас же.

...под прохладной струёй дико заломило голову. Что ж ты так наклюкался, а, Володечка? "Мой друг", - сказала Нина. Мой друг. Мой друг слегка перебрал, мой друг слегка ужрамшись. Друг. Мой. Володя выключил воду. В квартире мертвая тишина. Этого еще только не хватало! Сколько ж я просидел тут? Володя натягивал рубашку и прислушивался. Открыл дверь. Может мне теперь в окно надо уходить?.. И почему так близко лежит эта мысль, а? Почему так испугалась Нина, обнаружив в баре Женю? И почему... Но голоса все-таки были, просто Володя забыл о размерах квартиры.

- Володя, что Вы сделали с Ниной? - Женя сидел на диване, раскинув руки по его спинке, пиджак на стуле, тонкий свитер прорисовывает мускулы. Нина стоит в другом конце комнаты, опершись спиной о шкаф, прямая, напряженная. Они повернули головы навстречу Володе. Что-то тлело в комнате.

- Я обнаружил, что она стала законченной феминисткой. Я не помню, чтобы она так яростно обличала мужчин.

Мнительность? Но ведь было! было что-то надтреснутое в дружелюбном напоре Жениного голоса, и Володя глянул на Нину - разгоревшееся лицо и... как будто немного встрепаны волосы? или показалось?

- С чего вы взяли? Она вполне уважает мужское общество, - заговорил Володя, осекаясь: "что мелешь, придурок". - Во всяком случае, внимание интеллигентного мужчины, - не в силах вывернуться из начатого и холодея от унижения, произносил Володя, - как всякая женщина...- нес он, стоя в дверях перед этими двумя совершенно незнакомыми ему людьми; "Мой друг"? - по-прежнему, прямой и жесткий взгляд Нины:

- Мы, Володя, в твое отсутствие говорили о любви в русской литературе и о любви русских литераторов. Жене не нравится то, что я говорю.

Женя успокоено разливал вино по бокалам.

- Спасибо, я на сегодня кончил.

- Подумайте, Володя, такого вина вам уже не попробовать.

- Нет, нет, спасибо, - старательно, чтобы не выдать себя, говорил Володя, но на него, похоже, уже не обращали внимания. Нина поставила пригубленный бокал, придерживая волосы наклонилась над Володиной зажигалкой, откинула голову.

- ...самый омерзительный, самый трусливый вариант, не обижайся, Женя, о присутствующих не говорю. Но ведь вы всегда предпочтете Полину Виардо или Лилю Брик. Тут все уже готовое - романтика, драматизм, отчаяние. Безнадежная любовь! И прочая лабуда. И все только потому, что - чужая. И значит - безопасно. Можно себе волю дать. Можно даже застрелиться от отчаяния. Как красиво! Жизнь не позволила. Роковые обстоятельства. А почему, собственно, они - роковые? А? На самом-то деле, очень и очень удобные. Да будь Виардо свободной, неизвестной начинающей актрисой, пусть даже сверхгениальной и раскрасавицей - на пушечный выстрел бы он не подошел. Куда ему, такому чувствительному, такому утонченному тащить на себе живую бабу... Или посмотри на фотографии, где Маяковский с Лилей. Дешевое актерство. Поза вечного влюбленного. И для кого эта безутешная поза, Женечка, для кого? Для фотографа! Для истории! Я и Лиля! Я и моя Любовь. Я и единственная женщина, которую может любить такой поэт как Я. Единственная! А почему? А потому что рядом - надежный Ося. Не было бы его, не было бы великой любви великого поэта для фотографов, клоунады этой... Ой, Женя, только не надо: твоего вечного: вы - бабы, вам не понять нас. ..."Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся" - это ж надо было такое сморозить. Лучше б он собственный роман прочитал.

- Так это и есть из романа.

- Нет. В романе все наоборот. Все! Когда Ларина была свободна, молода, влюблена, Онегин ее в упор не видел, нотации ей читал. Он ведь не по жизни, он был спецом по "науке страсти нежной". По-нашему, ходок. Но вот когда Ларина является снова, та же самая, но - замужем, но - светская красавица, но - недоступна, ну вот тут прямо, страсть! отчаяние, прямо-таки, сердце разбито. Было б что разбивать-то.

- Нина, прости, но ты не понимаешь. Есть вещи, которые так просто не объяснишь.

- А ты попробуй.

- Ты ведь не будешь отрицать, что почти все, кого ты перечислила, - художники. Они не принадлежат себе, есть такое понятие...

- ...обожженность искусством, да? Слышала. Это - для доверчивых дур. Художник отрезан от жизни своим даром. Роком. Обыденное в нем выжжено искусством и проч. и проч. Каким, Женечка, искусством, а? Это не тем ли, которым ты сейчас занимаешься? Чем же там так уж можно обжечься?

- Нина, ты послушай, что говоришь, - пытался остановить ее Володя.

- Нет-нет, не мешайте ей. Это наш давний спор.

- А вам что-то не нравится, да? Вам больше нравится себя дурить судьбой-разлучницей? Роковыми обстоятельствами? Вы посмотрите на себя! Вы и с жизнью своей, и с профессией, как с чужой женой обращаетесь. Не моя. Чужая. Потому можно и не стыдиться, что ничего толком не делаешь, а только страдаешь, что не делаешь. Удобно. Эффектно. Комфортно.

- Ну и какой ты вывод из этого делаешь, - подобрался Женя.

- А никакой. Не моего ума - делать выводы. Меня это вообще не касается. Это уж извини, ваши проблемы.

- Нина, хватит пить.

- Нет, ты скажи, скажи, что мне-то, бедному литератору делать в этой жизни и стране. Скажи, если ты все так хорошо понимаешь.

- А ничего не делать. Ты свое уже сделал. Живи спокойно.

- Тогда, Нина, прости, но еще вопрос. Насчет обожженности искусством. Хотелось бы поконкретнее. Ведь ты-то всегда считала мои пьесы искусством.

- Твои?! Твоими они были десять лет назад. Понял? Ты же про большевиков подрядился писать. Про пламенных революционеров.

- Нина, остановись, - Володя протрезвел окончательно.

- Нет-нет, пусть объяснит нам, недоумкам.

- А тебе еще и объяснять что-то надо. Ты ведь, отверженный, что здесь делаешь? Героическую историю винного завода ваяешь. Тебя, как блядь вокзальную, купили, чтобы ты Героя Соцтруда директору сработал. Ты можешь. У тебя перо. Ну и пиши. И в Париж езди. И вина коллекционные пей. Только не морщись при этом. На становись в позы. Сам выбирал.

Володя обнял Нину за плечи: "Нам пора. Пора. Пошли".

- Нина, - опустив глаза на кончик горящей сигареты, тихо заговорил Женя. - Нина, а тебе ли говорить все это?.. Уж чья бы, как говорится, корова мычала...

- Что, - запнулась Нина, - что ты имеешь в виду? Женя снова откинулся на диване - склоненная набок голова, ласковый прищур, губы дудочкой:

- Ой-ой-ой! Чтой-то мы стали такими забывчивыми? Ничего не помним, ни про творчество, ни про тех же, уж прощения покорно просим, чужих жен...

В комнате стало очень тихо.

- Что ж ты замолчала? Так все красиво было. Сценично! Ну?! Ну, не мучь себя, выскажись, выскажись, рыбонька!

Володя не успел - рука Нины дернулась назад, бутылка сорвалась с коллекционной полки и хряснула в стену совсем рядом с головой Жени. Брызнули осколки и вино. Нина вырывалась из Володиных рук: "Подонок! Вонючка! И ты посмел?! Мне?!... Мне?!"

- Уведи ее! Уведи, прошу, - отпрянувший от стены Женя так и остался на диване, согнувшийся, с посеревшим лицом и багровыми пятнами на свитере.

 

- Да пусти же, - в темноте, на набережной Нина стряхивала Володины руки.

- Нет, ну ты видал, какая дрянь, а? Какая дрянь?!.. Ведь знала же, дура, знала. Нет, потащилась снова... Дрянь! - Нину качнуло, и Володя обнял ее, опустил на скамью. Уткнувшись в сгиб локтя, Нина сразу затихла...

Усилившийся ветер с моря давил в спину, лепил брюки вокруг ног. В темноте на пляже хлопало что-то брезентовое. В ночных стеклах сувенирного магазинчика двоились их неподвижные фигуры; женская - на скамье, и сверху - зябко ссутулившаяся, руки в карманах, мужская.

Володя тронул Нину за плечо, она начала сползать по скамье: "Что с тобой?" - он наклонился, глаза Нины закрыты, Володя осторожно хлопнул по щеке, глаза открылись: "Ты что?.. Нет, в обмороки я не падаю, милый. Похоже, мы просто нажрались. Отведи меня домой, а?"

 

Поздним утром, уткнувшись лицом в подушку, Нина промычала: "Сходи, позавтракай сам. Я не буду спускаться. Захвати мне что-нибудь из буфета".

Когда Володя вернулся, она была уже на ногах - толстый халат, припухшее лицо с обозначившимися подглазьями.

- Ну что такой кислый?.. Эх, надо было тебе с ним схлестнуться! Он вообще-то сильный, он бы врезал тебе как следует, и тогда я бы носила в номер еду, промывала твои раны и была бы у нас насыщенная жизнь. Романтика. А так - похмелье... Ты что, не будешь? Зря. В таких случаях хорошо с утра чуть-чуть выпить. Но только, чуть-чуть. И закусить как следует. А потом выспаться. Встанешь, как новенький! Ну, перестань киснуть. - Нина пыталась зубами вытащить самодельную пробку из бутылки с остатками "Стрелецкой", - да помоги, что ли... Твое здоровье! Да нет, Володя, не смотри на меня так. Ну что я вчера блеванула на кого? выматерила? закатила истерику?

- Ну, Нина! Ты же вчера своего приятеля чуть не угробила.

- И за дело.

- Бутылки-то зачем бить?

- Володя, ему еще пять раз по стольку привезут. Сегодня же целая бригада примчится и все залижет. За кого-кого, а за него не беспокойся... Это я вчера, как дура, бисер перед ним метала. Он ведь по природе глухарь. Кроме себя вообще никого не слышит.

- Тогда зачем?

- Так там вроде как и ты, Володя, присутствовал...

- Ой, да не смотри на меня так. Знаю, что страшна. И не говори ничего. Лучше иди погуляй. А я посплю. Там ветер. Прибой. Знаешь, как романтично смотрится на пустой набережной фигура одинокого стройного мужчины. Прямо - Феллини, итальянское кино. Ну... Уйди, прошу тебя! Уйди, а?!

Натягивая куртку, Володя еще раз глянул на Нину - наклонившись над тарелкой, она рвала зубами холодную утку, волосы свешивались вокруг лица, и Нина пыталась убрать их плечом, не отрываясь от утки.

Этот жест и "Уйди, а?!" преследовали Володю в лифте, в холле, на крыльце, по которому он спускался в серый плоский свет давно начавшегося дня.

По безлюдной набережной от магазина тащились два мужика. Курортники. Руки оттягивали тяжелые сумки. Такие мужики почему-то всегда выбирали из выставленного на витрину самую-рассамую отраву, какой-нибудь "Солнцедар" или "Южное" - вот, мол, какие мы крутые ребята, во как презираем мы всю вашу местную кислятину! Привычное раздражение прошло и не коснулось Володи. Это - не сегодняшнее, это раздражение уже было когда-то... Они прошли совсем близко - жесткие, красные от холода лица; взгляды, в которых застарелая привычная скука чуть разбавлена тяжестью сумок - местная анестезия, болеутоляющий укол.

Набережная кончилась. Володя спустился на песок и пошел вдоль прибоя к близким уже горам. Воздух был неподвижен, дали раздвинулись, посветлели, похолодали, и разом, закрывая его от городка, повалил снег. Пляж белел на глазах. Вокруг колыхалось и еле слышно шуршало лохматое серое пространство. Что он здесь делает? Зачем потащился? И что теперь? ...Нина? она сейчас дома, в своем - Женя, бутылки, театральный художник, "чья б корова... "Ну и черт с ней!" - вдруг подумал Володя и ужаснулся тому, что может так про Нину. Но ведь его, Володю, даже и не прогонял никто. Просто, возник Женя, и выяснилось, что Володи вообще нет. А может, и не было. И от этого так больно? Нет, Володя, нет, себе-то хоть не ври. Досадно, унизительно - да. Но больно от другого. От чего? От того, что не больно по Нине?

Володя вздрогнул - снег, накопившийся на воротнике, сполз под рубаху. Прогулка его длится уже больше двух часов. Пора возвращаться. Куда? Как?

Подниматься в номер ему не пришлось. Проходя через холл к лифтам, Володя зацепился глазом за раскрытую дверь ресторана - там, в совершенно пустом зале, за крайним столиком, почти у самых дверей, сидели двое. Володя непроизвольно шагнул за стеклянную стенку аптечного киоска.

Не осталось и следа от утренней, припухшей, и растрепанной, Нины, - в холодном свете молчащего зала, как бы на минутку, неудобно боком к столику присела женщина из рекламного журнала: перехваченные на затылке волосы стекают по нервно выпрямленной спине, тяжелая льдинка серьги на протяжной подвеске, время от времени чуткий поворот головы в сторону дверей, и Володя видит смуглую тугую кожу подбородка и щеки. И напротив - Женя: нога за ногу, синеватым дымком исходит сигарета в длинных пальцах; в позе чуть подавшегося вперед свежего, безупречно одетого джентльмена мужественность и вкрадчивость.

На стуле рядом - его кожаное пальто и длинный белый шарф. Смешно представить тебя, Володя, таким же уверенным, небрежным, способным заставить в неурочный час открыть для тебя и твоей дамы зал и принести кофе. Как хорошо смотрятся они вдвоем! Но эта женщина, Володя, оглядывается на дверь потому, что ждет тебя; у сгиба ее локтя на голубой скатерти стоит пирамидка ключа от вашего номера - мысль эта тоскливо и больно сжала что-то под горлом.

Женя встал. Потянулся за пальто. Уходят. Володя отступает дальше за киоск и видит, как проходят они через холл, задерживаются у стеклянной двери, Нина подставляет щеку для поцелуя, Женя уже за дверью, он спускается по ступенькам вниз, а Нина разворачивается и идет к Володе.

- Что не подошел?

- Зачем он приходил?

- Извиняться. Тебе особый привет и извинения за вчерашнее.

- С чего бы это?

- А на всякий случай. Он всегда насторожен с незнакомыми. Инстинкт такой.

- Ну а ты?

- Да бог с ним. Приняла извинения... Зазывает в какой-то блатной закрытый комплекс - бассейн, теннисные корты, сауна и прочее. Володя дернул головой.

- Я тоже так думаю. Надеюсь, мы с ним больше не пересечемся... Прогуляешь меня, или устал?

И снова - та же набережная, уже лохматая от сугробов, закрытые "Соки" и закрытые "Шашлыки".

- Снег, - сказал Володя.

- Да, - равнодушно откликнулась Нина.

Они молча прошли всю дугу набережной, повернули назад, дошли до гостиницы и, не сговариваясь, прошли мимо.

У Володи уже давно гудели ноги, но они шли и шли, отворачивая лица от слепящего снега - тепло Нининой руки, размеренный шорох курток, согласный, завораживающий шаг, бессмысленная целеустремленность этого движения, этого полуобъятия, в котором не нужно думать, а только привычно переставлять ноги, чтобы дойти вон до того поворота, потом до того, обогнуть магазинчик, потом - подняться по дорожке на смотровую площадку к утонувшей в близком небе ретрансляционной башне... Остановились они на площадке для обзора. Плотный непроницаемый снег летел вниз, туда, где был городок и море.

- Странно как - это Крым? - охрипшим от долгого молчания голосом сказал Володя.

- Держись, милый, держись.

- И все-таки.

- Ты сейчас похож на мою Катьку. Маленькая - она все на дачу просилась зимой. Ей казалось, что если летом, когда мы там живем, все зеленое, теплое, ласковое, пруд, клубника, солнце, то так всегда.

- Но согласись, здесь-то должно все быть по-другому.

- Не соглашусь. Здесь только так, как есть. Как и везде...

Тем же путем они спустились вниз, к набережной. Китайским фонариком светился в синих сумерках газетный киоск. Вспыхнули фонари, и в мгновенно уплотнившейся чернильной темноте исчезли дали. На деревьях под лампами искрился новенький снег. С тихим шуршанием, в котором ухо улавливало позванивание лопающейся пены, откатывала черная волна. Звук этот неожиданно отозвался в Володином теле забытым ощущением свежести и холода, высвобождающего от знойной крымской истомы. Ощущение было острым даже сейчас, когда он ежится под снегопадом... Володе стало легче. Что делать? Как есть - так и есть.

На этот раз гостиница впустила их. Теплый уютный номер, гудят ноги, горит кожа лица.

- Одно хорошо в нашей прогулке - аппетит нагуляли, - сказал Володя.

- Ага, - отозвалась Нина. - Нагуляли. В конце концов, мало ли что. Какое мне дело до ее прежней жизни. Фигура Жени удалялась и истончалась в снегопаде; получив прощение и прощание Нины, он уходил в прошлое, если оно вообще было. А они, вдвоем, проходят через ресторан к своему обычному месту, выкладывают на столик сигареты, листают меню. И Нина обычная. И свет. И музыка.

- Вино берем?

- Только немного.

Ничего страшного. Человек как слоеный пирог. Нужно перетерпеть и все. Володя разлил вино.

- Замечательное, - сказала Нина.

- Да.

Нина как будто возвращалась. Она снова казалась умиротворенной, тихой, покорной.

- И все-таки, - Володю уже подхватил тихий восторг. - Мы с тобой будем жить в Крыму, да? Начнем с сегодняшнего вечера!

- Не надо об этом.

- Но почему?

- Просто... просто, пожалей меня, Володечка!

- Дурочка! Я помочь хочу.

- Володя!!

- Ну что ты, что ты. Я ж не один приехал. Ты зачем-то ведь тоже ехала. Ведь не только для того, чтобы укрыться от чужих глаз... Нам здесь ничего не мешает быть по-настоящему близкими. Мы убрали все, что нам мешало.

- Ты думаешь, это хорошо? - вырвалось у Нины. - Что уж так мешало нам в Москве?

- Но согласись, у меня были свои проблемы.

- Твои проблемы, это залезть на большой камень и не сорваться. Но я-то тут при чем?.. Давай не портить сейчас хотя бы того, что у нас есть.

- А что у нас есть? И сколько его?

- Ровно столько, сколько ты можешь унести. И будь благодарен тому, что ты называешь "проблемами".

- Это смешно.

- Можно я задам один вопрос, а ты попробуй ответить на него честно.

- Спрашивай, спрашивай, - ободряюще закивал он.

- Как у тебя с женой?

- Что? - не понял Володя.

- Как что? Какие у вас отношения.

- Нормальные.

- Она догадывается обо мне?

- Думаю, что нет. А впрочем... Не знаю.

- Вот видишь. И это при том, что ты производишь впечатление абсолютно честного человека. Ты действительно, я знаю, не можешь врать... А?! Ну, о каких проблемах ты говоришь? Ты можешь, прости, изменять жене и чувствовать себя совершенно спокойным. Ты думал когда-нибудь об этом?

- Думал. Мне трудно это объяснить... Моя жена, это настолько далеко от нас... То есть, она сама по себе. Отдельно.

- Как, например, твоя дочь, да? Или родители?

- Пожалуй.

- Ну а я? Я - кто?

- Ты это ты. Не понимаю вопроса.

- Ну, кто - я? Женщина для удовольствий? Физиологическая потребность? Или, для романтики? как говорите вы, - для души?

- Нин, ты что?!

Ничего не изменилось. Вчерашний кошмар продолжается. Не может быть, чтобы вся их нежность оборачивалась такой тяжестью.

- Послушай; Нина, не будь занудой, - попробовал примирительно Володя. Нина выпрямилась:

- Знаешь, милый, лучше занудой быть, чем таким вот... трусом. - Володя запнулся на полуслове. Он почувствовал, как жарко стало лицу. - Имей хотя бы мужество называть вещи своими именами. Ты ведь спишь с женой. И - со мной. Допускаю, что со мной приятнее. Хотя бы потому, что не жена, а любовница. Но ведь даже и - не любовница, тебе ведь еще что-то от меня нужно...

- Прошу тебя, перестань.

- А что изменится?

Широкая ласковая улыбка. Блестящие глаза. Пошлейшая сцена. Ссора с любовницей. Тут уже не ошибиться, тут - желание уколоть, желание причинить боль. Бессмысленное, и потому - жуткое. За что? Володя смотрел прямо перед собой на стенку, где висела чеканка с огромным солнцем, встающим из-за гор.

- Виноград будете? - спросил официант.

- Давайте, - сказала Нина. - Кушай, Володя, виноград. Не бери в голову, милый. А я, пожалуй, поднимусь наверх. Ты расплатись.

 

В комнате Нины не оказалось. Шумела вода в ванной. Может, она там плачет? Он заглянул - Нина стирала. Красное от напряжения лицо. Сухие вопрошающие глаза. Володя закрыл дверь.

Плотный желтый свет от плафонов. Молчащий номер. Володя привалился на кровать. Сидеть здесь и ждать? Ждать, когда в ванной замолкнет вода и появится Нина? У него уже нет сил на это...

Володя метнулся к шкафу, достал из сумки фотоаппарат. Вынул аппарат из чехла, открыл заднюю крышку, положил рядом и застыл с пленкой и кассетой, чтобы включиться в работу при появлении Нины.

Дверь приоткрылась:

- Володя, тебе сейчас ванная не нужна? Я хотела бы принять душ.

- Нет-нет, не нужна.

Нина прошла к своим сумкам, пошуршала пластиковыми пакетами. Опять зашумела вода. Голос ее еще висел в комнате, и Володя вслушивался в его звучание. Как бы ровный, как бы обычный, но с оттенками извиняющейся интонации. Как она вошла? как сказала? - она сожалеет о своей резкости. Она не хочет продолжения того разговора. Ей тоже трудно было войти к нему в комнату. Ей тоже больно.

Володя ощутил прибывающие спокойствие и силу. Она здесь, в ванной, женщина, которую он привез сюда. Женщина, которая сожалеет о своей резкости. Почему они не могут поругаться? Они - нормальные люди... И она сделала первый шаг навстречу. Нужно уметь и прощать, нет, не так, - нужно уметь понимать, нужно уметь забывать, делать вид, что ничего не было.

Он уже с нетерпением ждал появления Нины. Он любил ее. Он растекался от чувства благодарности к ней за то, что она позволяла ему быть сейчас таким сильным и щедрым. Володя пожалел, что не взял с собой вина в номер.

Щелкнула задвижка. Нина, завернутая в халат с полотенцем на голове.

- С легким паром?

- Спасибо, - легко ответила Нина. - Сам не хочешь?

- С удовольствием.

Володя растирался после душа и в приоткрытую дверь видел Нину, уже в ночной рубашке, с распущенными волосами - тихо гудел фен, летели ее волосы, запрокинутая голова, голые руки...

- Подожди. Подожди, я еще не высохла...

- Господи. Если бы ты знала, как хороша ты вот такая, с тяжелыми влажными волосами, если б... Нина... Нина...

- Ну что ты, что ты...- послушно прижалась она к Володе.

...Усталый, опустошенный лежал он под горячим солнцем, чувствуя как качается надувной матрас, на котором они с Ниной заплыли в море; чувствуя сладость раздавленного на губах винограда, острый запах моря, щекочущие лапки пчел, ползающие по губам. "Откуда здесь пчелы?" - успел подумать Володя.

- Ты знаешь, Володя, - услышал он голос Нины. - Кажется, мы загостились здесь. Пора в Москву.

- Что?

- Кончилось наше время.

- Насовсем? - глупо, даже не поняв сразу о чем, спросил Володя.

- Кажется, да.

Володя похолодел. Опять! Теперь - окончательно. Нужно что-то сказать, сделать. Она ждет. А что сказать? Он пуст. Внутренне он почти согласен. Он как бы и не удивился услышанному. Бред какой-то! Но надо, надо же что-то сказать.

Он вдруг поймал себя на том, что пытается сосчитать количество завитков на нелепом орнаменте, окружавшем гнездо люстры, и никак не может. Завитки орнамента образовывали круг, и очень трудно было запомнить, с какого завитка начат счет. С ума схожу!

Володя уже давно молчит, слишком давно, чтобы говорить что-то. Он прислушался к дыханию Нины. Она не спит. Но повернуться к ней выше его сил.

И уже под утро, когда начало сереть за окном, он шепнул: "Ты плачешь?" - "Нет, милый, свое я давно отплакала". Володя закрыл глаза, чтобы вслушаться, вчувствоваться в эти слова и неожиданно для себя, позорно заснул.

 

И вот он сидит на кровати с опухшим после сна лицом, курит, смотрит в серое окно и прислушивается к себе. Боли нет. Облегчения тоже. Мысль о том, что они проведут в дороге еще несколько часов, а может - сутки, не смущает.

В магазинах ей делать нечего - это ясно. Ей тяжело быть в его присутствии. А ему - нет. Ему как будто все равно.

Володя начал собирать вещи, стараясь не смотреть в окно. В коридоре завывал полотер.

Коридорная с помятым лицом спросила: "Чего вам?"

- Номер сдать.

И Володя вышел на улицу.

Стоял не декабрь, а скорее март. Вчерашнего снега почти не осталось. По пологому асфальту тянулись ручьи. Тяжелое небо лежало на горах. Володя тащился к автостанции, в гору. Нужно было пройти километра два.

Володя вдруг обнаружил, что стоит у ступеней запертого на зиму магазинчика и разминает сигарету. Сумку свою он поставил на ступени, уже просохшие после снега. До двенадцати есть время. У него много времени. Даже страшно подумать, сколько у него времени впереди.

Сигарета обожгла пальцы, рука непроизвольно дернулась и отбросила окурок. Володя бездумно нагнулся, взял сумку и двинулся дальше. Он шел так, как если бы навстречу дул плотный тяжелый ветер, и его надо было бы раздвигать усилием всего тела. Ветра почти не было.

 

У блочного сарайчика автовокзала стоял автобус, и Володя издали понял, что это аэропортовский. Вид этого автобуса, мысль, даже не мысль, - чисто рефлекторное движение внутри: автобус! Надо спешить! - и он идет быстро, размашисто, и даже неожиданная слабость как будто отпустила. Володя усмехнулся: и только-то?

Спешить было некуда, автобус стоял здесь, видимо давно. Он был пустой. И кучка людей у здания терпеливо стояла в сторонке, зябко шевелясь под ветром. Спешить было некуда, и Володя свернул к закусочной.

Вина не было. Володя выпил сок, чтобы как-то осадить жжение. Без двадцати двенадцать. Володя пошел к стоянке.

Нину он увидел сразу, как только обогнул здание станции. Она стояла чуть в стороне от пассажиров спиной к нему. Руки в карманах, плечи чуть ссутулены, голова откинута. У ног - желтая сумка. Джинсы внизу отсырели - бродила где-то. А ведь она давно так стоит, понял Володя. Нина не оглядывалась, и Володя почувствовал, что она так ни разу и не оглянулась в сторону поселка. Она не ждала его. То есть, ждала, точнее, знала, что он придет, но для нее это уже не имело значения.

К глазам изнутри подступил жар. Володя непроизвольно сделал несколько шагов и остановился рядом.

Почувствовав его присутствие, Нина повернула голову. "Пришел?" - синева под глазами, осунувшееся постаревшее лицо, спокойный холодный взгляд. - "Скоро посадка". Володя неожиданно для себя протянул руку чтобы разгладить это лицо и с ужасом перед тем, как он сейчас сфальшивит, открыл рот что-то сказать - что, и сам еще не знал - и услышал незнакомый ему голос, с силой и болью спросивший: "Ты не замерзла?", и, не обращая внимания на холодный отталкивающий взгляд, пальцами провел по ее щеке.

- Здесь не холодно.

- Но ведь ты устала, не выспалась.

Во взгляде Нины появилось холодное удивление. Она терпеливо ждала, когда он уберет руку.

- Не надо, Володя, - сказала она, - не нервничай.

Нина, уже не скрывая раздражения, дернула головой, отстраняясь от его ладони.

- Я думала, ты умнее. Не будь смешным.

- Какой есть, Нина.

- Ну, если так, - начала она, и Володя увидел, как знакомый злой блеск появился в ее глазах, губы поползли, готовые сложиться в усмешку, но тут нижняя губа дрогнула, уголки рта опустились, и Нина резко отвернула лицо. Володя обнял ее за плечи. Нина сделала движение освободиться, но не смогла. Ее била дрожь. Володя с силой повернул ее к себе. "Ничего, ничего, я сейчас", - промычала сквозь стиснутые зубы Нина.

- Эй, - крикнул Володя шоферу. - Открой двери, женщине надо согреться.

Тот лениво глянул в их сторону, чуть помедлил и полез в кабину.

- Пошли, - Володя, подхватив одной рукой сумки, другой подталвивая впереди Нину, полез в автобус.

Он протащил скорчившуюся Нину по узкому проходу к задним сиденьям, закрывая ее спиной от ринувшихся вслед за ними пассажиров. "Ничего, ничего, - бормотала Нина, - это сейчас пройдет. Это не имеет к тебе отношения, просто расклеилась, прости, это сейчас..."

Володя держал ее крепко. Почти благодарно она уткнулась в его руки мокрым холодным лицом.

Автобус давно уже тащился вдоль серых каменных осыпей с остатками снега. Нина затихла, плечи ее расслабились. Володя не расцеплял рук, обнимавших ее, и со страхом прислушивался к себе:

- жалость, горечь, обида, почти отчаяние его, или ее, не различить сейчас, чье. Так близки, так сращены они еще никогда не были;

и тут же, рядом, такое же явное, такое же сильное - чувство облегчения: домой! К своему старому, покойному креслу, стоявшему в дальнем от телевизора углу комнаты, под книжными полками; утонув в этом кресле можно было смотреть телевизор, а можно было, не мешая никому, включить маленький светильник и листать под телеголоса толстые глянцевые архитектурные журналы, осторожно освобождая их страницы от цепких пальчиков дочери, для которой никакие экранные чудеса не могли сравниться с возможностью потрогать тщательно охраняемые от нее, "папины журналы"...

Володя был почти раздавлен тем, что открылось ему...

Нина зашевелилась, и Володя с трудом расцепил руки. Она провела ладонью по его щеке. "Ты что? Плачешь?!.. Тебе так больно, что все кончилось?"

- Ах, если бы кончилось...

- Ты о чем?

- Еще сам не знаю.

1982