Сергей Костырко

Биография

Ему очень хотелось в Москву.

Лет в пятнадцать, прочитав "Облако в штанах" и бестселлер шестидесятых "Люди, годы, жизнь" Ильи Эренбурга, он вдруг осознал, что их городок в каких-то ста с небольшим километрах от Москвы. Что весь он сложен из почерневших бревен и пропитан гарью керосинок. А в Москве строят самую высокую в мире, выше Эйфелевой, Останкинскую телебашню. В Москве - бульвары, по которым ходили Маяковский и Есенин; на выставках молодые художники Никонов, Смолины, Жилинский, как когда-то французские импрессионисты, осваивают новую живопись. В Москве - Евтушенко и Рождественский, а его сверстники, московские школьники запросто ходят на их вечера.

...Каких-нибудь три часа на электричке.

Он до сих пор помнит волнение, с которым читал рассказы в журнале "Смена" и "Юность". Про то, например, как двое друзей уехали за город кататься на лыжах, как хрустел снег и каким жестким был воздух. И как они вошли потом в кафе (кафе стеклянное), поставили "остро пахнущие морозом и мазью" лыжи и сели за столик чего-нибудь выпить (чаю, кофе, молока?). А за ними вошли мужчина и женщина, и мужчина пошел к стойке, а женщина села за соседний столик, встретилась взглядом с героем и опустила глаза. А герой глаз не опускал. Он смотрел на нее. Герой молчал, потому что герою и так все было ясно (это называлось: "подтекст"). Над кафе ревели мощные Ту-104, на мужчине, что возвращался от стойки, было заграничное пальто и узкие ботинки; он нес коньяк на дне круглых пузатых бокалов, кофе и два апельсина. Они улетали.

Друг героя смотрел в сторону, молча, и пил свое кофе. А потом те двое ушли. И герой начал вспоминать газетные заголовки, потому что газетами была оклеена его московская комната, и, лежа на узкой кровати вот с этой женщиной, они посмеивались над пафосом заголовков. Потом герой со своим другом, допив кофе, снова встали на лыжи, а над ними, затерянными в зимнем лесу, висело красное солнце и рокотал Ту-104. Тот самый... Ну и так далее.

Господи, как скучно закатывалось солнце за высокий забор заготконторы! Он смотрел на него, прижавшись лбом к перекладине оконной рамы. По радио передавали "Театр у микрофона" и эстрадные концерты. Телевизора у них тогда еще не было.

Ему очень хотелось в Москву.

А через два года, цепляясь за штакетины забора, он пробирался по раскисшей улице соседнего поселка к платформе. После дня хождений по отделам кадров он возвращался домой. Это было начало осени после провального абитуриентского лета. Уже в конце улицы, возле переезда, он поскользнулся, резко выбросил руку, и клеенчатый пятнадцатирублевый плащ разошелся по шву. Забравшись на платформу, он снял плащ, скатал его в небольшой сверток и стал под навес. А из леса по другую сторону железнодорожного полотна выскочил газик и затормозил напротив платформы. Из газика вышли парень с девушкой. Они были ненамного старше его. Они были в джинсах, только появлявшихся тогда в Москве, и серых легких свитерах. Они поднялись на платформу и прошли мимо него. И издали и вблизи он видел, какие они красивые, загорелые, уверенные... Студенты. Снова пошел дождь. Они сложили вещи на скамье под навесом, и в связке книг он увидел корешки Сэлинджера и "Современной польской повести".

Их электрички подошли разом. Они сели в московскую, он - в другую сторону. За окном тянулись темные, все еще зеленые леса и серое набухшее небо. Он ушел в тамбур и простоял там до своей станции.

Поступил он через год. Его институт был в трех минутах ходьбы от Красной площади. За высокими стрельчатыми окнами аудитории с утра до вечера катила праздничная толпа.

Он ходил в музеи и на выставки. Он ходил в театры и в "Иллюзион", у него появились друзья-поэты. Он изучал историю, достал себе джинсы и польскую куртку.

Но Москва оставалась за оконными стеклами - жил он в общежитии. Панцирные сетки, перекошенная дверца шкафа, захватанные страницы библиотечных книг, кислый воздух под утро, надышанный шестью парами легких. Все было напрокат - одеяла, стулья, книги, место в аудитории и место в кинозале. Да и сама Москва. Напрокат. Сроком на четыре года.

Летом после третьего курса он женился. На каникулы они поехали в Таллин. Его жена кончила в том году архитектурный, была распределена в одну из мастерских Мосжилстроя, очень любила старую архитектуру Прибалтики - "наша Европа". Они гуляли по Старому городу, купались и загорали в Пирите. По вечерам сидели в маленьких кафе и гриль-барах. Потом вернулись в Москву и поселились в однокомнатной кооперативной квартире. У них собирались друзья. Под записи Окуджавы и Галича пили сухое вино, говорили о политике, о писателях, о фильмах, которые удалось посмотреть в Доме кино. Конечно, он чувствовал некоторую ущербность таких вечеров, но все же это была среда, она помогала быть в форме.

По окончании института его оставили в аспирантуре.

Сейчас ему тридцать два года. Он кандидат исторических наук. Автор десятка публикаций. У него прекрасная библиотека. С женой разошелся. Живет в маленькой квартире возле метро Преображенская. Летом отдыхает на Рижском взморье или в Крыму. И любит сидеть там до последнего дня отпуска, смакуя озноб нетерпения: "в Москву!" - ...на улице холодный дождь, запах молотого кофе в Доме литераторов или Доме кино, литературные новости, скандалы...

(Он сбегает по лестнице мимо нас - все еще молод, энергичен, красив; из сумки через плечо торчит чехол ракетки, у крыльца ждет машина коллеги. Его невольно провожают взглядом две первокурсницы. Он сбегает по ступенькам мимо нас, и я спрашиваю свою спутницу: "Слушай, а чего вы все так его обходите?" - "Кто это мы? Девочки, по-моему, просто млеют при его появлении". - "То девочки. Ну а вот ты, например?" - "Сама не знаю. От него, знаешь, как будто молочком еще пахнет... что-то такое... стародевическое, что ли".)

А ему по-прежнему все еще хочется в Москву.

1981