СЕТЕВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ (проза, поэзия, эссеистика)

Наум Коржавин

В СОБЛАЗНАХ КРОВАВОЙ ЭПОХИ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

8. ЧТО НАМ СТОИТ ДОМ ПОСТРОИТЬ

Строительством дома и моим недолгим проживанием в нем завершается мое пребывание в Чумакове. Само по себе это строительство особого интереса для читателя этой книги не представляет. Но как всегда представляют интерес люди и человеческие отношения, возникавшие в связи с этим. Представляет интерес и сама идея этого строительства - с чего она вдруг родилась у таких нехозяйственных людей, как мы.

А причины были. Прежде всего, это время тогда для нас тянулось долго, а перспективы были мутными. Мы с друзьями понимали тогда в происходящем больше многих, но прозорливости не было и у нас. Конечно, мы знали, что Сталин уже стар и что он тоже смертен. но это как-то не то, что не сознавалась, но не учитывалась нами. Впрочем, факт остается фактом - мы от них ничего не ждали. И поэтому всем нам, казалось, что мы здесь надолго, если не навсегда. И я тоже - несмотря на короткий срок - кто мог полагаться на обязательства сталинского государства перед частными гражданами? Между тем, дом давал хоть какую-то защиту - конечно, не от государства, но от положения, в которое оно нас поставило. Давал хотя то место где хотя бы можно было в случае полного крушения "положить зуб на полку" -- в общем, крышу над головой. Во всех случаях, кроме нового ареста или ужесточения репрессий (допустим, внезапного переселения в еще более "безопасную для государства" местность). Но думать при решении жизненных вопросов об этом было все равно что японцам затевая новый бизнес, думать о цунами, опасность которых тоже существует там всегда. Много б они там нарасцветали. Впрочем, от цунами, поскольку работает служба предупреждения, можно хотя бы увернуться, убежать, а нам бежать было некуда. Впрочем, я сейчас говорю не об угрозе жизни, а об угрозе имуществу, созданию материальных ценностей.

Первой мысль о строительстве пришла в голову Б.Г. Дома строили многие ссыльные. Но в основном, это были люди рукастые. Но решили и мы. Нужный для этого основной капитал был составлен неравномерно. Главный взнос поступил по почте от сестры Б.Г. что-то прислали мои родители, кроме того, мы продавали все яблоки, которые нам присылали из дому, а нам их присылали немало.

Маленькое отступление о яблоках. Оно, скорей относится к началу ссылки, но лучше поздно, чем никогда - хорошо, что оно пришлось к слову. Что такое были яблоки в сибирской глуши? Думаю, что "до колхозов", когда товары поставляли купцы, гонявшиеся за барышом, яблоки сюда привозили. Здесь ведь и покупательная способность было не низкой. Но советская система распределения, которая такой корысти не имела, а другой тоже не выработала, доставлять сюда яблоки прекратила. Люди, конечно, еще помнили, что это такое, но это стало чем-то вроде сказки. И когда, задолго до нашего строительства и торговли, я первый раз получил из дому яблоки, мне очень захотелось угостить ими моих местных знакомым, дать хоть по одному каждому. И когда я когда я вносил это яблоко в дом- а яблоки были большие и красивые - у меня в самом деле создавалось ощущение, что я, как это ни банально вношу в дом маленькое солнце - лица людей мгновенно освещались улыбками, как отсветами этого яблока, словно человек убеждался в существовании свете, о существовании которого уже почти забыл. А вот - светит... До сих помню счастливо улыбающуюся Федосью Максимовну при виде этого яблока - мне до сих пор приятно, что я внес в ее дом эту радость. Но с определенного момента мы яблоки есть и дарить перестали. Все шло на продажу - мы строили дом.

Понимающие люди посоветовали строить его из самана и объяснили, что это такое. Это большие кирпичи из необожженной глины, перемешанной с навозом или соломой. Производить этот кирпич можно было и надо было нам самим. Ну что ж, самим так самим. Заказали формы, и началась работа.

Нам выделили участок на новой улице Северной застраиваемой в основном ссыльными. И примерно в километре северней этого участка мы устроили нечто вроде маленького разреза , а в добытую при этом глину, добавляли навоз или солому (где брали и как привозили - не помню), да также воду (приносимую на коромысле с речки) и подолгу месили это все ногами. И только когда замес достигал кондиции, начинали лепить сами саманнные кирпичи. Деревянные формы плотно набивались этой глиняной смесью м вываливались на траву рядом с разрезом - сохнуть под солнцем. Погода нам благоприятствовала.

Конечно одни бы мы с этой простой работой не справились, ибо не знали ее. Например, как бы мы самостоятельно определяли, сколько чего и когда надо добавлять к глине и достиг ли замеса кондиции? Но, нами руководила жена Паши -Веткова - он как раз перед этим женился - милая, красивая молодая женщина. местного происхождения, но совершенно не деревенского вида. Как я уже говорил, такие здесь встречались. Работала она ловко, легко и красиво, была не только стройной и обаятельной, но и крепкой. Все у нее спорилось. И культурно-образовательный уровень у нее был выше, чем у большинства ее местных сверстниц. Иметь с ней дело было приятно.

Но была у этой гармонической женщины одна странность, о которой можно было бы и не говорить, ибо на наших отношениях она не сказывалась Но мне кажется, что она представляет интерес не личный, а историко-психологический. Она не боялась никакой работы, но боялась, что ее могут увидеть за таким неподобающим делом - физической работой. Дело в том, что до недавнего времени она работала воспитательницей в детдоме, и так как теперь говорят, "потеря статуса", мнимая, но наглядная, была для нее невыносима. Конечно, беспокоилась она зря - она не теряла статуса даже в самом пошлом смысле этого слова. Она стала женой хорошего, надежного, уважаемого и здесь человека (в районе завхоз больницы, а тем более, строительства крупнейшего в районе - персона), и сейчас помогала его друзьям, без нее беспомощным. Но со стороны могли подумать, что она теперь вынуждена таким способом зарабатывать себе на жизнь.

Можно вразумляюще сказать, что и этого не надо было стесняться. И привести в пример нас - мы-то этого не стеснялись. Мы даже были довольны, что с трудом справляемся. А она справлялась легко, но - стеснялась. Недостойно!

Но так ни говорить, ни думать не стоит. Ибо мы были ссыльные, подневольные, люди с отнятым, а не потерянным статусом - наше все равно оставалось при нас. А у нее была другая стартовая площадка и ей было страшно: и могла показаться, что она потерпела крушение на взлете. Что делать! Она росла в мире мелких престижей, связанных с мелкими привилегиями, в мире, где "рабоче-служащий" гордился, что он не бесправный колхозник, где реализация образования и само представление о культуре и культурности тоже были связаны с представлением о привилегиях, а потеря статуса означало падение в пропасть. В пропасть, похожую на ту , куда Марина Прокофьевна грозилась низвергнуть дядю Васю. Вся эта психология, была следствие того декретируемого примата общественного над личным, который привел теперь к столь абсолютному примату шкурного над тем и другим.

Но это общие размышления. Сама эта милая женщина была весьма далека от этих приматов. И как ни говорите - решилась выйти замуж за ссыльного. - перекрыть (тогда казалось, что навсегда) дорогу к любой карьере. Я к ней относился, да и теперь отношусь очень тепло. Только вот имя я ее забыл - жалко. Отношения у нас с ней, как и с Пашей, были до конца самыми сердечными. К сожалению, возвратившись в жизнь, я потом потерял их из виду. Даже не знаю, где они жили после пашиной реабилитации. Но это были хорошие люди.

Нарабатывались мы очень - ведь по технологическим условиям работа эта могла вестись только под палящим солнцем. Но вот количество кирпичей ("савманов", как мы их называли) достигло и перевалило за контрольную цифру , назначенную нашим инженером и строителем Николаем Ивановичем (о нем чуть ниже), и встал вопрос об их перевозке к нашему "стройучастку". Мне это казалось делом простым - главное достать транспорт - быков или лошадей с телегой. Кто-то мне с этим помог. Я привел быков к разрезу, трудолюбиво нагрузил полную телегу саманами, прикрикнул на быков, чтоб они тронулись, а они - ни с места. Я пробовал хлестать их кнутом, везти их под уздцы - результат был тот же, саботаж продолжался. Дело усугублялось тем, что все происходило под вечер, в чистом поле, и вокруг не было ни одного человека, кто бы мне мог объяснить, в чем дело (хоть из таких состояла вся деревня и все деревни вокруг). Отнюдь не сразу и с большим удивлением я сообразил, что груз слишком тяжел, и быкам просто не под силу его сдвинуть такой воз. Как же так - обыкновенный воз, и не под силу? А ведь мог бы сообразить, что саманы - это прессованная глина, а воз прессованной глины - что-то весит. Мог, да не смог. Стал опытным путем сгружать по одной саманине. В конце концов, они тронулись. Кажется, одну ездку сделали, а на второй - сломалось колесо. На другой день я обратился за помощью к работнику МГБ, дяде Васе. Отношения у нас с ним были хорошие и дружественные, особенно через Алика. Хотя обо мне он говорил с недоумением:

- Наум - хитрый. Хочет, чтоб он писал стихи , а ему за это деньги платили.

Те, кто "почувствуют" в этом недоумении "антисемитский душок" , ошибутся . Дядю Васю такие материи не интересовали, а хитрых хватало в Чумакове и без евреев. Он просто был поражен тем, что взрослый человек может строить такие хитрые, но детские планы. А насчет меня дядя Вася, как в воду глядел. Именно этого я и хотел. И года два потом это у меня даже получалось. А так - не вышло Еще больше б он удивился, узнав, что и тогда, когда он об этом говорил, у некоторых такие планы вполне реализовывались - с этого и жили, и даже безбедно. Видимо, они были еще хитрее чем я.

Тем не менее, дядя Вася и относился ко мне вовсе не плохо. Во всяком случае, когда я рассказал ему о своих мытарствах и попросил помочь с транспортом он отнесся к моей просьбе вполне дружественно и серьезно - строительство дома не стихи, а дело нужное - и сходил к начальнику попросить разрешения дать мне лошадей. Капитан Кошелев разрешил. Но перевозка саманов действительно оказалась не стихами, и колесо в телеге райотдела МГБ я тоже сломал. Лошади были сильные, но повозка больше трех саманов не выдерживала. Правда, дядя Вася чуток подправил ее, и несколько часов я на этих битюгах возил по три штуки. зараз. Потом произошел случай психологически более тяжелый, хотя все разрешилось благополучно.

У деда на квартире дня на-два -на-три остановился призывник из дальней глубинки , приехавший в военкомат на регистрацию, Это был молодой крепкий парень с добрым и очень располагающим к себе лицом. Глаза его так и излучали доверие. У него я тоже попросил лошадей на несколько часов. Он с готовностью согласился. И - вы, в соответствии с анекдотом, конечно, опять будете смеяться - - но колесо я сломал и в его телеге. Мне было не до смеха. Мало того, что я подводил парня, которому надо было возвращаться домой на этой телеге (а путь был не ближний), но мне жутко не хотелось, чтоб его первый выход в люди, в большую жизнь был связан с обманутым доверием. И, конечно, чтоб такое приобретение опыта было связано со мной. И я заметался. То ли время уже было нерабочее, то ли день выходной, но никто мне не мог помочь. Но кто-то надоумил меня зайти к моему приятелю и ровеснику, плотнику Пете. И Петя выручил меня Мы вышли с ним в сарай, где стоял его верстак, и он там починил поломку. Договорились (в тот момент у меня денег не было), что я ему буду должен за это двадцать пять рублей, которые я отдам недели через полторы-две. Отсрочка его не беспокоила - он не сомневался, что я отдам. Я ему был очень благодарен . Я теперь мог смотреть в глаза молодому парню из глубинки. Я от него ничего не скрыл, но он осмотрев починенное колесо,, остался вполне им удовлетворен . И к вечеру ехал.

Но на этом мои неприятности не кончились. Недели через две я занес Пете деньги, но поскольку не застал его дома, отдал их его матери. Мне это казалось вполне естественным. Я правда, заметил некую хищную радость в ее глазах, когда она принимала эти деньги, но не придал ей значения. Свой долг я считал выполненным. После этого Петя месяца два молчал. Может быть даже поглядывал на тебя искоса, но я не заметил. Но спустя немалый срок, он при встрече спросил меня как бы между прочим:

- Наум, а ты мне долг когда-нибудь отдать думаешь?

Я опешил. Человек спас меня от величайшего конфуза, а теперь, видимо, имеет какие-то основания считать, что я обманул его, отплатил ему черной неблагодарностью Я ни в чем не был виноват, но не знал, куда деваться от стыда.

- Как? - удивленно и растерянно ответил я. - Я ведь давно отдал. Как уговаривались.

- Как отдал? - теперь настала его очередь удивляться. - Мне?

- Нет, тебя не было! Я маме оставил.- Маме? - огорчился Петя. и с досадой продолжил: - Ах, зачем ты это сделал.

- А она, значит, тебе не сказала?;

- Да нет... Разве она скажет!

Я не знал, что делать. Все равно получалось, что я его надул.

- Знаешь, что Петя! Раз так получилось раз я допустил оплошку, я тебе заплачу еще раз. Ты меня тогда спас , и я не могу, чтоб ты думал...

- Да, нет, ничего я не думаю - сказал он устало - не надо... Ты занес, раз говоришь... А она вообще у меня такая.

Двадцать пять рублей тогда в Чумакове и для него, и для меня были суммой немалой, но он наотрез отказался от повторной платы:

- Да знаю я ее...Знаю.

Но мне все равно было тошно.

Я просто стал жертвой крушения уклада, психологии, норм общежития. Конечно, эта женщина считала себя в своем праве. Она никогда бы не присвоила так чужие деньги, но это были деньги ее сына, на которые она, как ей казалось имела право. А, может, и на самом деле имела, может быть, он плохо выполнял свой сыновий долг? На него непохоже, но не знаю - традиционные нормы семейных взаимообязанностей потеряли четкость. Но это явно распространилось и на иные сферы. Ладно, у нее с сыном какие-то счеты, но я при чем? Ну, пусть бы денег ему не отдала, но сказать, что я их вернул она должна была? Но она этого не сделала, решила: "сами разберутся". Мы и разобрались в конце концов. Но до этого Петя долго думать , что я злоупотребил его доверием, безвинно оказался жуликом. По ее вине: Но это, судя по всему, ее не беспокоило. Впрочем, недостаточно четкими в этом смысле нормы поведения были в Чумакове не только у нее.

Это происходило на фоне того, что, воровства, в общем, не было. Можно было оставить на участке что угодно - никто бы не взял. Да и как возьмешь - деревня.

- Наум, а ты Федьке свою кепку давал? Да?? То-то, я вижу, он в ней ходит.

В смысле денег тоже. Но на свой салтык. У аликиного учителя, замечательного мастера, Нидер, была та же история, что и у Густава Александрович. Он был немцем , арестованным в тридцать седьмом, а семью его выслали в начале войны, теперь он ее нашел. Только он к ней не просился, а поддерживал ее материально из Чумакова. Он был хоть и крепок, но сильно хромал, сходить на почту было ему несколько обременительно. Поэтому отправить перевод он однажды попросил Алика. Алик сходил, отправил и вручил Нидеру квитанцию. Нидер заглянул в квитанцию и сказал:

- Да, тебе можно поручать такие дела.

Встретив недоуменный взгляд Алика, он пояснил:

- А местным (имелись ввиду подростки) - нельзя. Обязательно рублей двадцать самовольно одолжит. Скажет " Я Вам потом отдам" . Или " Я Вам картошкой потом отдам", Но одолжит. А моим там жить не на что. Да...Ребята хорошие, но давать им в руки деньги нельзя.

Не знаю, насколько он был прав. У меня такого опыта не было. Впрочем, и в его рассказе чумаковские ребята не выглядят нечестными, Только несколько неаккуратными в коммерческом отношении. Они ведь знали, что деньги эти так или иначе в конце концов отдадут (и отдавали), как Петина мама знала, что деньги не чужие, а собственного сына.

Но так или иначе, с приключениями и без, саманы в достаточном количестве были произведены и перевезены. Надо было приступать непосредственно к строительству. Впрочем, "проект" дома был давно обговорен с понимающими людьми. Прежде всего с Нидером. Б.Г. хотела, чтоб окна в нашем доме были большими и светлыми, но ее смущало, что в домах аборигенов окна маленькие Напоминаю, что у деда дом был просторным, но окна такие, что над окном висело зеркало, перед которым дед расчесывал свои вихры. Может быть, мы в своем светлом доме замерзнем? - все-таки у них опыт. Нидера эти слова просто рассердили.

Говорил он по-русски свободно и правильно, но произношение у него было немецким. Допустим, вместо "Д" он произносил "Т" . Рассказывая об его разговоре с Аликом , я эту подробность как-то сгладил, ибо при разговоре не присутствовал, а реконструировать не хочу. Но его возмущенный ответ по поводу местного архитектурного опыта я слышал сам и попытаюсь передать во всей красочности.

- Та, та, опит! - саркастически произнес Нидер. - Торокой опит! Они потому такие маленькие тфери телают, чтобы опит не сапыть. Утарится калффой - сразу опит вспомнит.

После такого выступления вопрос о маленьких окнах, а заодно и дверях отпал сам собой. Ценные советы по поводу планировки дома и заготовке материала дал и главный строитель нашего дома, вскользь уже упомянутый инженер строитель Николай Иванович. Естественно, тоже лагерник и тоже ссыльный. Он выполнил роль не только инженера, но и каменщика. Складывать дом надо тоже умеючи - чтоб не развалился. Николай Иванович выполнял, эту работу мастерски, а мы все были его подручными - подносили саманы. Работал он только в вечерние часы - после своей основной работы - и в выходные, но дело спорилось.

История его такова. Стройуправление, в котором он работал в Москве, строило дополнительное здание Лубянки. То, которое заслоняет первоначальное - дом страхового общества "Россия" от Лубянской площади и Мясницкой - вообще почти со всех сторон. Николай Иванович был прорабом строительства этого здания. А может его части - теперь не помню. Как прораб, Николай Иванович сдавал свой объект чинам НКВД,, когда строительство (или его часть) было закончено. Ходил с ними по кабинетам, проверял качество паркета и тому подобное. А после того, как это здание (или его часть) было "сдано в эксплуатацию", Николай Иванович был арестован. Поскольку теперь слишком много знал. Что ему "шили" конкретно, я не помню, да и значения это не имеет.

Естественно, при своей квалификации и способностях он не пропал и в лагере - в строителях начальство нуждалось. Иногда раздавался клич возобновляемой бдительности: "пятьдесят восьмую использовать только на тяжелых физических работах". Откликаться начальству надо было. Но с другой стороны с начальства требовались и выход продукции , а тут уже бдительность к "делу" было не подшить. Николай Иванович почти весь срок работал по специальности. Рассказывал разные истории. В том числе и о стахановском движении в ГУЛАГе.

Однажды по всем ОЛП `ам (ОЛП - Отдельный Лагерным Пунктам) того лагерного управления где сидел Николай Иванович, все КВЧ (напоминаю. - Культурно-Воспитательная Часть) стали трубить о заключенном-рекордсмене, выполнявшем несколько норм на земляных работах. Дело это было невозможное, мало кто и до одной дотягивал. Конечно, и лагерная туфта "строить и жить (точнее, выживать) помогала", но о ней трубили, да и до таких показателей ни один туфтач не додумывался. Но поскольку такой рекордсмен возник, его стали возить по ОЛП`ам - делиться опытом. Привезли и на их ОЛП. И сунули бить рекорды как раз на участок Николая Ивановича.

- Ну, выделил я ему рабочее место - вспоминал Николай Иванович - и пошел. Прихожу уже после полудня. Смотрю - почти ничего не нарыто. Спрашиваю: "сколько сделал.? "Процентов четыреста" отвечает - но я к концу дня еще двести сделаю". А там и тридцати нету. Ну, я понял, и закрыл ему наряд - 600 процентов. Я понял, что не я первый вижу, что это туфта. Но поддерживают. Значит, заинтересованы. А раз заинтересованы, то мне становиться вдруг умнее всех нечего. Сотрут в порошок - это им раз плюнуть. Да и что мне -больше всех это надо? Им все равно , а мне подавно.

Все, что он говорил, было правдой. Бесправному ЗЕК`у идти против "перевоспитывающего" его лагерного начальства - нелепей, чем плевать против ветра. ЗЕК от начальственного произвола не защищен ничем. Для того, чтоб его сместить с должности и загнать на лесоповал, не нужно было никаких юридических обоснований, не надо было справляться ни с какими параграфами КЗОТ`а. Все зависит от расположения начальства и от его интересов. А интересы начальства требовали трудовых рекордов - ГУЛАГ не мог стоять в стороне от стахановского движения. Так было во всей стране, так людей приучали к показухе, к бессмыслице и к безответственности, как к основному закону жизни. И люди постепенно привыкали. Теперь отвыкнуть не могут.

Не Николай Иванович - он так себя вел только тогда - в настолько противоестественных обстоятельствах, что нормальному человеку их и представить трудно. А в общем своем поведении. до конца оставался честным и порядочным человеком. Во всем. И прежде всего - в отношении к труду. Дом он нам построил вполне хороший. Но могли ли все это сохранить или хотя бы потом восстановить более молодые, с менее сформированным отношением к вещам? Строго, целеустремленно и неуклонно вел товарищ Сталин страну к сегодняшнему беспределу.

Однако, и строительство, и лето шли к концу. Возникла ситуация, вызвавшая мой марш-бросок за гвоздями в Зоново к Паше -Веткову, который стал недавно завхозом строительства тамошнего маслозавода - я уже о нем здесь упоминал. В сущности, Паша должен был для меня украсть этот дефицитный товар, а я принести краденное к нам на стройучасток. Мне это было и противно и страшно. Но что было делать? Никакими гвоздями во всей округе и не пахло, а крышу без гвоздей установить было невозможно - нечем было закреплять стропила. До сих пор обходились без гвоздей, а тут - никак. А медлить было нельзя - в случае начала дождей отсутствие крыши грозило нам катастрофой.

И я отправился в Зоново. Деревня эта расположена тоже на Оми, но километрах в тридцати выше Чумакова. Вернее, выше Ушкова - потому что по ушковскому берегу. О сущности этого путешествия я уже рассказал, Но тут важней для меня сторона психологическая, переживательная. Ибо в общем я очень не был расположен к воровству.

Так что выйдя утром в путь с пустым рюкзачком за плечами чувствовал я себя не очень уверенно. Мне удалось поймать попутный грузовик , шофер которого против моих опасений нисколько не заинтересовался, зачем это я отправился в Зоново с рюкзаком, и я мигом то есть минут за тридцать- сорок (дороги в тех местах не американские) доехал до места, верней до того пункта на противоположном от Зонова берегу, где вероятно официально был перевоз. Но перевозом и не пахло, перевозчика-водогребщика на месте не оказалось словно бы и не предполагалось,, только внизу под косогором покачивалась пустая лодка без весел и людей. Это меня обескуражило. Я принялся кричать, но ни до кого не докричался. Положение казалось безвыходным и отчаянным. И вдруг я решился - просто лег на дно лодки и начал грести руками. Спасало меня то, что речка в этом месте и в это время была очень узкой - метров шесть-семь, две-три лодки в длину - и я все же не перевернулся, а кое-как добрался и выбрался на берег. Я "причалил" к задам деревенской улицы, на которую тут же и вышел по узкому проходу между усадьбами. Разыскать в Зонове Пашу было нетрудно - в такой деревне завхоз строительства - личность заметная. И я его скоро нашел. Времени вместе мы провели немного. Он взял у меня рюкзак, отошел с ним куда-то и скоро вернулся и вернул его мне. Только теперь он полон гвоздями. Эта часть операции была закончена. Больше мне здесь делать было нечего - надо было приступать к возвращению.

Попутных машин или подвод не оказалось, никто о них не знал, и в обратный путь я отправился и пешком. Это был очень тяжелый путь. Конечно не из-за рюкзака - три четыре килограмма за спиной не груз. И не был этот путь слишком долог занял часа два-три, не больше. Но не сама ходьба была тяжела, хоть я не привык одолевать пешком такие расстояния. Наоборот, мне даже нравилось идти, втягиваться в ходьбу. Это совсем не то, что ходить по улице. Иное качество. Тяжел мне этот путь был из-за страха, который от меня не отступал ни на минуту. Меня пугали все встречные и все, кто меня перегонял на лошадях - правда и тех, и других было немного, дорога в основном была пустой. И вообще никто мной не интересовался. Но мне все равно было не по себе. Я нес краденные гвозди, сделанные кустарным способом. А что будет, если меня задержат? Ведь и Пашу подведу, и моя жизнь потеряет смысл. Лавры уголовника меня не прельщали. Но если все бросить и придти пустым - что будет с нашим домом? Все превратится в глину и прахом пойдут все затраченные средства и силы. Мы ведь хотели бы купить гвозди, достать их законным путем - да ведь н е г д е. Другого выхода нет, а так - вся жизнь на кону - из-за трех килограммов гвоздей! Но три часа прошли, и все обошлось. И когда я проходил через Вялкого, и когда через Ушково и когда чел по Чумакову к нашему строительству никто содержимым моего рюкзака не поинтересовался. Путешествие мое кончилось благополучно А назавтра Николай Иванович приступил к установке крыши. И успел до дождей. Кажется успел и оштукатурить дом снаружи. С нашей посильной помощью, конечно. Теперь уже нам ничего не было страшно. - поскольку над головой была крыша, все остальное уже не так поджимало.

В сущности дом был готов. Планировка его была проста. Половину его занимала комната Б.Г, она же кухня, она же гостиная, а вторую половину частью составляла наша с Аликом спальня,, частью сени с тремя дверями - одной на улицу, а двумя - в обе комнаты, Налево от входной двери в комнату Б.Г, а напротив нее - к нам.

Б.Г. оригинально решила вопрос с рамами. Обратилась к заведующему райкомхозом Королькову. Нет, не как к руководителю учреждения, а как к ...плотнику. Она откуда-то знала, что он до своего "возвышения" был первоклассным плотником. Но теперь он был районной номенклатурой, у него в подчинении было несколько плотников, и теперь он до "простой" плотницкой работы "опускался" редко. Б.Г. решила сломить эту инерцию. И однажды, встретив его где-то на улице, она спросила:

- Извините, пожалуйста, можно с Вами поговорить:

- В чем дело? - спросил он.

- А в том, что я бы очень хотела, чтоб Вы сделали рамы для нашего дома?

Он спросил, почему она решила обратится к нему. Она ответила:

- Я знаю, что Вы это очень хорошо сделаете. Видела Ваши работы.

И предложила ему достойную цену. Крольков удивился , но согласился.

И я получил возможность наблюдать его в деле. Я его встречал и раньше. Почти всегда в легком подпитии и суровой важности. Я уже упоминал, что из-за этой своей страсти он уже отправил двух или трех своих кассирш в лагерь. Он брал у этих неопытных девиц деньги из кассы, они ему послушно их выдавали - он же начальник - а потом не у него, а у них оказывалась недостача. Но года полтора назад, когда стали прибывать ссыльные, ему сунули в качестве кассира опытного бухгалтера из Армении, и эта лафа для него - похоже, и к его собственному удовлетворению- кончилась. Но интересоваться выпивкой ли, естественно, не перестал. А тут пришел, как стеклышко, измерил проемы окон, через несколько дней вернулся с рамами, аккуратно и точно вставил из в проемы и закрепил. И с удовольствием чувствовал, что все присутствующие любуются точностью его движений, его мастерством. Это был совсем другой человек. И на кой было превращать такого мастера в чиновника, в заврайколхозом, в районную номенклатуру? Кому нужно было, чтобы он в этом качестве, теряя себя, пропивал чужие жизни и уж безусловно свою? Я ведь не отрицаю, что нужны и чиновники и даже что далеко не все могут руководить райкомхозом, но разве такой мастер меньше стоит, чем заврайкомхоза? Каждому свое. Но это не было основным законом общества, где действовали максимы: "нэзамэнымых людей нэт" и "У нас люди растут". Но росли они часто даже не по закону Паркинсона "до уровня своей некомпетентности", а куда-то или далеко переходя за этот уровень или просто куда-то вбок. Потому что для государства это были не "люди", а "кадры.", Они, боюсь, и "решили все".

Кажется, Корольков поставил нам и двери. При окнах, дверях крыше и стенах можно было приступать и к внутренним работам. О женщинах, штукатуривших и беливших стены изнутри я уже рассказал , когда рассказывал о председательше. Но оставался еще "половой вопрос". Б.Г. хотела, чтобы пол был не совсем простой, кажется из небольших досок, но, конечно, не паркетный. Обратились мы по чьей-то рекомендации к двум работавшим в промкомбинате молчаливым белорусам. Одного - высокого, плечистого - звали дядя Саша, как звали второго - он был чуть пониже - я не помню. Но все переговоры шли через дядю Сашу. Он был как бы бригадиром. Они пришли осмотрели фронт работ, выслушали пожелания хозяйки, договорились о цене (по-моему мы просто сразу приняли их цену) и на следующий день , точнее, вечер (после основной работы) н приступили к работе. Рассчитывали они, видимо, что работы здесь на неделю, но прошла неделя и вторая, и третья. Работали они хорошо, сноровисто и быстро, добросовестно, а работа все не кончалась - видимо, они ошиблись в расчетах . Работы здесь было гораздо больше, чем они поначалу предполагали и стоила она много больше, чем они запросили. Но уговор дороже денег - они работали и молчали. Естественно и мы понимали, что они продешевили. Но как-то все было неловко начать разговор. В конце концов Б.Г. решилась:

- Дядя Саша! - сказала она. - Я хотела бы с Вами поговорить.

- О чем? - невозмутимо спросил дядя Саша.

- Об оплате вашей работы. Вы ведь, когда назначали цену, не думали, что она займет так много времени...

- Да, мы ошиблись

- Тогда назовите настоящую цену.

В это время вошел его товарищ, неся на плече доску . Увидев озабоченные лица, он спросил:

- О чем это тут разговор?

- Да вот они видят, что оплаты недостаточно . Исправить хотят.

- А -- сказал товарищ, как о чем-то незначащем и проследовал дальше

Возник маленький спор. Дядя Саша хотел, чтоб цену назначили мы, а Б.Г. резонно возражала, что он лучше знает, сколько стоит их работа, а мы ему вполне доверяем. Дядя Саша подумал и назначил цену. Она была раза в три больше первоначальной, но вполне соответствовала квалификации и затраченным усилиям. И была без возражений принята другой стороной. Такие люди жили в нашей стране. И кому надо было гноить их в лагерях и мытарить по ссылкам?.

На этом эпопея строительства закончилась. Она сводила меня с разными людьми. И в обшем создавала атмосферу талантливости , честности, доброжелательства, которую я остро ощущал и в которой тогда жил. Правда, повторяю, только на уровне частных отношений. Но над всем этим царила сталинщина все это губившая и тратившая напропалую.

В этом доме я жил как будто недолго. Соседом у нас оказался "немецкий шпион на местечковой лесопильне" Гирин, к которому приехала семья. Недалеко от нас помещался детский дом, в котором дети жили лучше, чем во многих семьях. Помню, что в этом доме жила гигантская розово-черная свинья с огромными клыками, которая временами вырывалась из детдомовского свинарника и вела себя весьма агрессивно, нападала на людей. Но общими усилиями ее с трудом загнали обратно.

Детдом был вроде неплохой, но сталинщина была сталинщиной. Неприятно было того, что Детдомовцы-немцы по достижении шестнадцатилетнего возраста посвящались в спец переселенцы. Им тоже давали не паспорта, как всем остальным, а филькину грамоту, похожую на наши.

Постепенно мы обживали дом, завели даже кота. Приходили гости. Приходил к нам осмотреть дом дед, у которого мы жили. Навестил нас однажды и "работник МГБ", дядя Вася. Пил с нами чаи, беседовал о жизни. О своей работе отзывался так.

- Жизнь-то, конечно, у многих трудная, но у меня полегче. Организация у меня больно хорошая. - И пояснял: - Сколько раз лошадей просил - всегда давали. И пахать, и убирать, и в "урман" за дровами...

Иронизировать над этими его словами не стоит. Лошади, которых он получал для пахоты, уборки огорода (картошки), поездок в "урман" за лесом и дровами - заметно облегчали его все равно трудовую жизнь. Конечно, все эти работы он выполнял и для всего персонала. но и самому перепадало. Человеку трудно к нормальному (возможности пахать и возить на лошадях) относится как к ненормальному. А то, что нормальное становилось привилегией была не его вина, да и не его забота. За это отвечали другие - те, кто ни за что не отвечал.

Постепенно подходила зима, декабрь, подходил и перешел мой срок - двадцатого декабря. Я естественно нервничал. Встретили Новый, 1951-й год. Я уже приходил к выводу, что не отпустят Но вот вечером числа третьего января раздался громкий стук в дверь. за дверьми в белом тулупе возник задыхающийся и счастливый Миша Зонов:

- Наум. (передых) Наум! Давай! (передых) - К начальнику! Срочно!

А глаза сияют. У меня забилось сердце:

- Зачем?

- Там. (передых) Узнаешь.

А глаза сияют еще ярче.

- Освобождение пришло?

И тут служебная таинственность покинула его, и он радостно закивал головой. Я в секунду набросил на себя пальто (мне его родители прислали, чтоб было в чем ехать) и побежал за Мишей в райотдел. Начальство встретило меня сдержанней, чем Миша, но все-таки все были довольны. У меня спросили, куда я хочу поехать, я сказал - в Тюмень (потому что в Свердловске жили мои друзья Тамарчеенки, которые мне это через родителей посоветовали). Уезжал я дня через три - все не было транспорта. Вдруг кто-то прибежал и сказал, что от МТС в Барабинск направляется тракторный поезд.

Меня проводил Алик. С трактористами я быстро договорился, что они меня берут, а я по дороге куплю поллитра. И колонна тронулась. Я уезжал в большой мир, а Алик, который в нем и не жил никогда, оставался. Мы простились и он долго махал мне вслед руками, одетыми в рыжие "собаки" - большие рукавицы из собачьего меха. Я видел их сквозь слезы. Мне было жутко больно оставлять его здесь - ведь он ничего еще почти не видел, кроме "малолетки", лагеря и ссылки. Очень долго стояли у меня потом в глазах эти "собаки"