Наум Коржавин
В СОБЛАЗНАХ КРОВАВОЙ ЭПОХИ
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
2. СВЕРДЛОВСКИЙ УЗЕЛ И НОВОСИБИРСКОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ
Как известно, свердловский (теперь снова екатеринбургский) железнодорожный узел - один из самых крупных в стране, да и в мире,. Естественно, это отражалось и на его пересылке. Отражалось на ней и удобное для этой цели его географическое положение - самый крупный центр на северо–востоке, да и просто на востоке Европейской части, он не только лежал на скрещении многих путей с главной магистралью, но и был окружён лагерями. Поясами лагерей. Короче, пересылка процветала. Сюда привозили и свежеиспеченных зеков из Центра, с Запада и с Юга, и бывалых зеков, перемещаемых много думным начальством из окрестных и дальних лагерей в другие такие же. А в последнее, (как раз моё) время - уже и отсидевшую полный срок "пятьдесят восьмую", направляемую в ссылки (вместо освобождения). Туда же препровождали и их товарищей, отпущенных чуть раньше и взятых уже с воли - "повторников". Короче, людей, познакомившихся на личном опыте с "оборотной стороной" советской истории (я и сам тогда думал, что это только сторона), там увидеть можно было многих.
И я смотрел. И разговаривал. С любопытством, интересом, но без цели. Задачи запомнить и сохранить я перед собой не ставил. Зачем? Как человек передовой я "прекрасно знал", что все тайны, как только отпадет в них нужда, будут и без меня раскрыты "партией" - от чего трагичность и величие "нашего пути" засияет еще ярче. Короче, меньше всего я тогда думал о мемуарах - просто так общался. И потому что просто тянуло к людям. И просто потому, что мне–то всё это было очень интересно. Конечно, прежде всего, подлинная история партии - к этому, несмотря на мой несокрушимый сталинизма, интерес я питал жгучий - но тянуло меня и просто к людям.
32 почти нечего. Внешне моя жизнь определялась тем, что я застрял в Свердловске и с нетерпением ждал отправки в Новосибирск, где собирался выйти на свободу.. Естественно меня это очень занимало и волновало. Но о чём тут рассказывать? Самым интересным в моей тогдашней жизни были люди, встречи с ними и разговоры. Безусловно они повлияли на моё внутреннее развитие, но сказалось это не тогда, а позже. А тогда процесс моего самосознания был слишком подспудным, чтобы теперь стать сюжетом.
Так что рассказывать я буду только об отдельных людях и судьбах. Картина от этого может получиться слишком дробной и мозаичной. Но я убеждён, что и она даёт реальное представление об этом фантастическом времени. К тому же, Воспоминания о пересылке в Свердловске путаются у меня с воспоминаниями о пересылке в Новосибирске, о которой тоже пойдёт речь в этой главе. За давностью лет я могу перепутать, где с кем я встречался. Но это здесь не так уж важно.
Итак, люди При всём том, что люди в нашей камере были разные, у них было и нечто общее - то же, что на Лубянке. Никто из них (кроме случайных уголовников) ни при каких обстоятельствах не должен был ни быть судим, ни находиться в тюрьме. Очень большой процент среди них составляли тогда жертвы "тридцать седьмого года" Вопреки распространённому представлению - мне уже приходилось писать об этом - бывших партийцев, оппозиционеров и начальства (перед советским режимом уж точно не виноватых), было среди них не больше, чем процентов десять–пятнадцать. Конечно, многие из таких до этого погибли, расстрелянные еще в тюрьмах или потом на всяких "кирпичных заводах" во время гаранинско–кашкетинских отстрелов 1938-го года. Но если бы и они уцелели, процент партийцев среди нас (в большинстве они тоже не имели отношения к политике) всё равно бы не дошёл до двадцати Остальные "политики" вообще не имели отношения не только к политике, но и к партии.
Вот напрмер, очень мне симпатичный Владислав Иосифович Вильневчиц. Володю (так его звали окружающие) я потом знал хорошо. В ссылке (где он и умер - задолго до старости) мы жили пусть не в одной деревне, но в одном районе, и временами встречались, относились друг к другу вполне дружески. Но познакомились мы в этой камере. В партии он никогда не состоял, политикой не занимался. Просто служил судовым механиком в Дальневосточном пароходстве. Получил он однако, десять лет за контрреволюционную деятельность, и относился явно к "набору тридцать седьмого года". История его одновременно и удивительна, и показательна.
Однажды, когда его судно вернулось из Японии во Владивосток, на борт поднялись два энкаведиста, предъявили ему ордер на арест и увели. Он терялся в догадках: с чего бы это могло быть, что бы это могло значить и с нетерпением (как миллионы других в его положении) ждал первого допроса, на котором всё должно было проясниться и выясниться. Ждать пришлось недолго - его вызвали в тот же день. Но допрос оказался неправдоподобно коротким. Вот почти точная его стенограмма (в передаче Володи):.
- Фамилия?
- Вильневчиц.
- Имя–отчество?
- Владислав Иосифович..
- Год рождения?
- 1902-ой
- Национальность?
- Поляк.
- Родственники в Польше есть?
- Есть.
- Переписываетесь с ними?
- До 1930-го года переписывался, а потом переписка заглохла.
- Почему?
- Да как–то не люблю писать писем. (Это правда. В 1930-м "переписка с заграницей" не была еще криминалом. Н.К.)
- Распишитесь.
На этом допрос закончился, и ошеломлённого, по–прежнему ничего не понимающего Володю Вильневчица (а понимал ли что–нибудь сам следователь?) увели в камеру. Он с нетерпением ждал утра и следующего допроса, чтоб хотя бы узнать, в чём его обвиняют - ему ведь и слова худого еще не сказали. Не дождался. Минуло утро, день , вечер, прошли следующие сутки, неделя, месяц - его никто не вызывал и ничего не говорил. Только месяцев через шесть его вызвали и почти полностью повторился первый допрос.: "Фамилия?" ""Имя отчество?" "Год рождения?" "Национальность?", но в отличие от прошлого раза перед тем, как сказать: "Распишитесь", его ознакомили с постановлением Особого Совещания - ДЕСЯТЬ ЛЕТ за контрреволюционную деятельность (КРД - одна из распространённых "буквенных" статей).
- Позвольте! Не может быть!.. Это ошибка - чуть не взвыл от боли и удивления Володя. - Меня ведь ни в чём не обвиняли!
- Как ошибка? - удивился объявитель приговоров: - Вильневчиц?
- Вильневчиц.
- Владислав Иосифович?
- Владислав Иосифович.
- Год рождение 1902-ой?
- 1902-ой.
- Национальность - поляк?
- Поляк
- Какая же ошибка? - вразумляюще произнёс объявитель. - Сами видите, ошибки нет. Всё правильно.
Действительно, всё было правильно. Что кроме установочных данных (а всё, о чём спрашивали Володю, на милицейском языке называлось "установочные данные") могло понадобиться правосудию для того, чтоб считать человека обвинённым, обвинение доказанным, а приговор:: ДЕСЯТЬ ЛЕТ лагерей - юридически оформленным. Так воспитывал товарищ Сталин аппарат и народ. Страна, прошедшая через такое уже не может быть здоровой страной.
Однако Володя Вильневчиц сакральности приговора рабоче–крестьянской власти в отличие от многих не признал и из лагеря сбежал. Смог он это сделать потому, что взяли его на этот бал с корабля, а паспорт у него, как тогда у всех моряков дальнего плавания, оставался дома (в последующие годы, уходя плавание, моряки обязаны были сдавать в отдел кадров), и о нём не вспомнили. Володин брат (виновный в том же, в чём и сам Володя, но оставшийся "неразоблачённым") привёз Володе этот паспорт и ухитрился его передать. С этим паспортом Володя и бежал. И прописавшись по этому паспорту в Москве, он под своим именем прожил там год - под всесоюзным розыском. Целый год не могли разыскать сталинские чекисты легально прописанного человека! Однако, через год его всё же разыскали.
Однажды, в обеденный перерыв, к его столу в столовой, к подсел незнакомец, уселся напротив и когда Володя отобедал, осведомился:
- Всё?
- Всё - удивился Володя.
- Да, теперь всё. - согласился незнакомец. - мы целый год тебя искали, а теперь - всё. Пошли.
И Володя опять оказался в лагере. Теперь с довеском - два, кажется, года добавили за побег. Но они не сработал - статья подпадала под амнистию в честь Победы, и эти два года ему всё равно скостили..
Потом сталинская фемида стала остроумно квалифицировать ординарный побег из лагеря, как саботаж - статья 5814. А в "пятьдесят восьмой" при жизни Сталина ни один пункт ни под какие амнистии подпасть не мог.. Вот и возлегали. теперь на нарах в политических камерах пересылок татуированные "саботажники" - "урки", осуждённые по этой "фраерской" статье.. Были они и в нашей. Но было их немного, и погоды они не делали. Атмосфера в камере не была уголовной из них, более молодой даже сокрушался по поводу того, что еще б несколько стоящих ребят, и они бы всю камеру обработали. На нашу неограбленную камеру он смотрел, почти так же, как нормальный крестьянин на землю, которая зря пропадает. Впрочем, я думаю, что он ошибался. Урки могли буквально раздеть целую камеру, потому что камера как правило , была деморализована, и они всегда были "двое против одного" - остальные молчали. Но здесь был не тот контингент.
Впрочем, сам я свидетелем какой–либо попытки такого "раздевания" не был, и вообще об уголовниках мне рассказывать почти нечего - слишком мало я с ними соприкасался: Об этом я, конечно не жалею, но всё же сознаю, что это пробел.. Они тоже имеют отношения к тому, из–за чего я стал писать эту книгу. В судьбах многих из них тоже сказалась исковерканность нашей истории. "Хевра" тогда состояла отнюдь не только из тех, кто был криминален по складу личности. Много к ней примкнуло и просто жертв "героического" политического творчества партии -: например, детей раскулаченных, сбежавших из "спецпоселений" от голодной смерти и не нашедших иного пристанища. Но ни по виду, ни по поведению они не отличались от остальной "хевры", и знаю я о них только из книг и с чужих слов..
Впрочем с одним парнем, реально совершившим тяжёлое уголовное преступление, даже два, я сошёлся более близко. Но он не был в этом смысле типичен. Он не был ни криминальным по складу личности, ни жертвой социальных потрясений, а был просто человеком с несчастной судьбой.. Ему хотелось выговориться перед нормальными людьми, почувствовать нормальное человеческое понимание и сочувствие. И есть у меня потребность рассказать о нём.
Да, он не был прямой жертвой социальных потрясений, но часто эти потрясения становятся возможны только потому, что есть такие люди. Ведь речь идёт о явно хорошем человеке - симпатичен он был не только мне. Но и удивлял он всех тоже - причудливостью своей судьбы. Хотя судьбы, может, как раз и не было. Но душа у него была. Звали его Петя..
Родом Петя был из какого–то городка в окрестностях Тирасполя, до 1940 года столицы Молдавской автономной республики, входившей в состав Украины. Разумеется, республика эта была создана с целью политической демонстрации - ведь Советский Союз никогда не признавал Бесарабию румынской территорией В шестидесятые годы, когда почти всё молдавское начальство в Кишинёве составляли выходцы из этой, левобережной части, "национально настроенные" молдавские интеллигенты уверяли меня, что Левобережье вообще не Молдавия, и молдаване там, если и есть, - не настоящие. Сегодня они ни за что не согласны с её отделением, а некоторые даже хотят присоединить её вместе со всей остальной Молдавией к Румынии. Она прочно вошла в состав молдавского патриотизма.. Я не разбираюсь здесь в перипетиях Приднестровского конфликта. Просто я, рассказывая о Пете, должен отметить, что то обстоятельство, на которое упирали национально–настроенные и которое теперь они же стремятся затушевать - а именно, что там этнический состав населения: в основном немолдавский - чистая правда.
Петя (дома его звали Петро) не был молдаванином, а был украинцем или русским, что его самого ничуть не занимало. Он был жителем южного города - говорил и по русски, и по украински, и еще на смеси этих языков - как придётся, и был в этом смысле типичным средним представителем городского (точней было бы сказать, слободского) населения Юго–Запада нашей общей недавно родины.
Он воевал, и воевал, судя по всему, хорошо, вернулся с войны офицером. Вероятно, и членом партии. И его сделали районным начальством - заведующим райконторой "Заготскота". Так что никакой крайности, никакой безвыходности в его положении не было. И не это его толкнуло на преступление. Просто душа жаждала чего–то еще. Приятели его, в основном, такие же фронтовики и отнюдь не профессиональные уголовники, тоже где–то работали, но и их души чего–то жаждали. И не находили утоления этой жажды ни в чём, кроме как в компании и выпивке. Естественно, такое утоление духовной жажды требовало всё больше и больше денег, деньги же не прибывали, а иссякали. Но тут прибыл Петя и получил своё высокое назначение. К его несчастью, это назначение связанно было с правом распоряжаться двумя грузовиками, приписанными к райконторе.
Не знаю, кто первый почувствовал, какие возможности открываются в связи с этим назначением, только думаю, что не сам Петя. Он действовал за компанию. В чьём–то многомудром мозгу сам собой разработался план использования этих грузовиков на пользу обществу, только в данном случае обществу приятелей. Дела этого общества решено было поправить путём ограбления колхозной птицефермы. К ней предполагалось подъехать среди бела дня на упомянутых грузовиках, связать обслугу и увезти кур. Так Петя, предоставлявший грузовики, ничто же сумняшеся оказывался в центре преступной операции. Но о последствиях он не думал. Он был человек компанейский..
Сделали как задумали. Операцию провели в выходной день, когда в гараже не было шофёров. Подъехали к птицеферме, стоявшей где–то на отшибе, надели приготовленные маски и грозя оружием (было у них и оружие), связали всех, кто там был, а кур погрузили в машины и увезли. Проявили фронтовую сноровку. Всё продумали, кроме одного - куда девать свои трофеи? Как реализовать столько кур? Товар ведь кудахтающий и скоропортящийся. Не нашли ничего лучшего, как продавать их на местном базаре.
Ну и, конечно попались. Явилась в контору "Заготскота" милиция и увела её незадачливого начальника. Приводят его в милицию, а там, в кабинете следователя, сидит жена одного из участников операции. Задержали её на базаре, она там торговала этими курами. Курами торговать не запрещалось, но то ли слишком много их при ней было, то ли слишком часто появлялась она с ними, но что–то в ней показалось подозрительным, и её арестовали. Видимо, к тому времени, как привели Петю, она "раскололась" полностью..
- Цэ хто? - спросил её следователь, указывая на Петю.
- Цэ Пэтро - с готовностью отвечала подельница.
- А шо вин робыв? (А что он делал?)
- Курям головы одвэртав.
Получил Петя пятнадцать лет по статье 593 - за вооружённый бандитизм. Можно иметь разные мнения об адекватности наказания, но в квалификации преступления сомневаться не приходится.
Петя и сам не сомневался. Понимал, что затянуло. Но скоро затянуло его еще глубже. опять за компанию. Вот как это случилось.
В ожидании отправки содержался Петя в тираспольской тюрьме. Сидел он в камере со своими подельниками или просто "коллегами" - не знаю. Но они договорились между собой. И во время очередного обхода камер начальником тюрьмы произошло следующее. Когда начальник с охраной, ничего не подозревая, вошли в камеру и стали задавать вопросы, изготовившиеся заключённые со всех сторон напали на надзирателей, разоружили их, скрутили и с отнятым оружием в руках вырваплись из тюрьмы - бежали. По компанейству учавствовал в этом нападении и Петя. И бежал со всеми. Хотя куда ему было бежать? - жить без паспорта он не умел, а уголовных связей у него почти не было.. Впрочем, поймали всех. И теперь Петя стал уже рецидивистом. Но на этот раз посадили его не в Тираспольскую тюрьму МВД, а отвезли в Кишинёв, во внутреннюю тюрьму республиканского МГБ. Ибо официально теперь он уже, обвинялся в саботаже, по статье 5914.. - стал политическим По этой статье он и был дополнительно осуждён. И получил по совокупности ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ.
Саботажем его поведение, конечно, именовать смешно, и я не знаю, разумен ли срок, который ему дали. Может, и разумен - в Америке, например, по совокупности могут дать и сто двадцать. Но важно другое - он совершил второе очень тяжёлое уголовное преступление - участвовал в коллективном нападении на персонал тюрьмы, в коллективном побеге, сопряжённом с насилием. Ни в одной стране за это не хвалят и по головке не гладят. По любым законам и представлениям он был теперь явным уголовником–рецидивистом и, может быть, даже особо опасным.
. Так что побывал Петя и во внутренней тюрьме Его воспоминаний о ней я не помню. Видимо, они не отличались от того, что все мы знали сами. Хотя взаимоотношения Пети с "политиками" представляли бы определённый историко–психологический интерес. Как имеет его тот единственный эпизод, который мне запомнился. Касается он сокамерника–баптиста, сидевшего "за веру" - как уважительно пояснил Петя.
Баптист этот очень увещевал окружающих, особенно Петю, уговаривал покаяться и т.п. Всему этому Петя внимал с живым любопытством и почтительной безучастностью, полагая, что эта премудрость не для него.. Но эпизод этот связан не с увещеваниями, а с передачами, которые получал этот баптист от своей общины, не покидавшей своего собрата и в заточении. Передачи были богатые, и баптист щедро делился полученным с сокамерниками. Стесняющимся объяснял, что для того и послано. Однажды он даже предложил соузникам сказать ему, что б они хотели получить с воли. Он попросит, как для себя, и братья пришлют. Эти слова Петя вспоминал не только с благодарностью, но и восхищённым удивлением. Ему было приятно, что на свете бывает и такое. Правда с готовностью выполнить любые просьбы соузников вышла заминка. Страдающие от недостатка курева сокамерники прежде всего попросили папирос и табаку, и баптист, смутившись, вынужден был им в этом отказать:. "Что угодно, только не это!" - взмолился он. Петя отнёсся к его отказу с пониманием. Правда, понял его ситуацию несколько по своемк: "А ему табак просить недьзя . Если попросит, его на–хрен с веры выгонят". Представление о вере, как о чём–то, откуда можно "на–хрен выгнать" (и быть выгнанным даже невыгодно - такие передачи!), несколько своеобразно. Но поразила его не "невыгода", на этом его внимание не сосредоточивалось, а, наоборот, то, что к своим строгим требованиям община относится всерьёз, без дураков, что всё же где–то у кого–то остаётся нечто прочное, независящее от корысти и потребления. С таким отношением я встречался часто. Это сказывалась смутная, неосознанная ностальгия по причастности к высшему
началу.
В Петиной повадке вообще не было ничего от уголовника. Лицо у него было добрым, каким вообще часто бывают лица физически очень сильных мужчин Он и впрямь производил впечатление физически очень сильного человека. Был высок, плечист, и лицо его тоже было крупным, но в выражении его было что–то детское! Он вроде и сам не мог взять в толк, как такое с ним произошло, как из заслуженного человека, боевого офицера, он вдруг в короткий срок превратился в несомненного уголовника По–моему, он отчасти был даже рад политической статье, потому что она предоставила ему возможность находится среди нормальных людей и нормальных нравов. К "своим" его явно не тянуло
То, что он испытывал, было даже не раскаянье, а удивленье. Как будто всё, что он проделал, происходило не с ним и не затронуло его, но вот - такой странный результат.
Вероятно, отразилось на Пете и быстрое разрушение уклада, крестьянского или мещанского, в котором жили его родители, где существовали строгие нормы поведения и безнаказанно распускаться не мог никто. Может быть, вдобавок как–то сказалась и принудительная псевдодуховность сталинщины, обязывавшая поклоняться, но ничью душу по–настоящему не согревающая и не заполняющая.
Но это ничего не смягчает. Ведь облучались этой атмосферой все, но отнюдь не все доходили до грабежа птицеферм. Для того, чтоб до этого дойти, чтобы до этого упасть, нужен был, наверно, определённый изъян в личности. И, видимо в Пете этот изъян наличествовал.. Нет, в нём не было ничего, изначально располагавшего к криминальному выбору. Но, видимо, не было и ничего, что бы этот выбор исключало. Эта способность под влиянием обстановки думать и делать что угодно, в том числе и то, что данной личности в принципе претит, и испытывать потом удивление, словно делал это не ты - свойство очень опасное. В разной степени оно присуще многим людям.. В годы потрясений это свойство выходит наружу, и они "грабят награбленное", бьют жидов или буржуев, совершают тьму низостей, а потом ругают за это кого угодно, но только не себя (себя в лучшем случае журят). Не то, чтоб они всё забыли, они даже жалеют о содеянном, но просто не ставят себе это в счёт. Их затянули или затянуло, но сами для себя они невинны. Теоретически всё так. Но живые впечатления не всегда соответствуют теории, и я всё равно вспоминаю этого запутавшегося парня с симпатией и сочувствием.
