Геннадий КАЛАШНИКОВ

ЗВУКОРЯД

 
ПРИЗМА СВЕТА

 
* * *

У тебя ничего нет,
или плохо будет тебе иначе,
ты бескорыстен как табурет
или как солнечный свет незрячий.
Ты скользишь под ним, как по реке плот,
без руля и без мысли задней,
ибо есть еще жизни свет, тот
будет солнечного побеспощадней.
Он сочится через кривой порез,
мирозданья косую щель,
но при нем ты можешь говорить без
посредников, говорить вообще.
О том же табурете, или о
противоречиях бытия,
о том, усядется ли миллион
ангелов на кончике острия,
так что сперва погляди в окно,
как там расположился свет,
и еще: запомни одно -
у тебя ничего нет.

 
 
MILLENNIUM

I

Что молчишь? Или октябрь к тебе не строг,
кутающий леса в лохмотья тумана и прорехи ветра?
Он трубит в свой медный, холодный, тяжелый рог
с точностью камертона, отчетливостью метронома, выверенностью метра.

Это его медленный, в нитях паутины, день встает
с горизонтом в глубоких зарубках и заплывших метах,
это его вода глядит сквозь тонкий, прозрачный лед,
щурясь то ли от избытка, то ли от недостатка света.

Это его волчьи в прозелень прямые глаза
смотрят с опушки и мелькают в сырой чаще.
Под этим взглядом уснула, взмахнув крылом слюдяным, стрекоза,
захлебнувшись воздухом и осиновым дымом горчащим.

Я живу в октябре, и он ко мне не суров,
он повернут ко мне разноцветною призмой света,
он слепит лучом, согревает теплом костров,
и пока не туже и не уже золотые его тенета.

Он коснется птичьим пером опущенных век,
у него новостей и известий разноцветный шуршащий ворох …
На тяжелой оси повернулся день, повернулся век,
и в стеклянных часах пересыпался сухой осторожный порох.

 
II

Напиши хотя бы пару строчек
так – без запятых и точек
жизнь замысловатая как лекало
кажется уходит в свое начало
отражается сутулая тень человека
на шершавой холстине нового века
среди осени вдруг летний полдень
соверши свой последний подвиг
подвиг – то что не имеет меры
ни в конце ни в начале века эры
по щеке осенней пчела золотая
мне не надо ада не надо рая
лишь бы все закончилось ладом и миром
дни идут и уходят слепым пунктиром
в то пространство где нет места зрячим
там ничего не ищут и ничего не прячут
внутрь смотри забудь про земное зренье
слушай птиц бесшумных беззвучное пенье
ничего не остается лишь тьмы сиянье
да песка сухое меж пальцев шуршанье

 
 
ЛЕРМОНТОВСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Из тьмы троллейбус вынырнул и встал
и вновь умчался с дребезгом тележным.
Как подстаканник круглый пьедестал,
на нем поэт мечтательно-мятежный,
но как бы озабоченный слегка,
что он, как перст, торчит на белом свете,
что оттопырил полу сюртука
весьма кустарно выполненный ветер.
Хотелось бы цитату привести -
жестокий век, надменные потомки, -
но вновь троллейбус, провод сжав в горсти,
мгновенной вспышкой разорвет потемки.
Электровспышка застает врасплох
(вот так на стенд ‘’Не проходите мимо’’ -
жестокий век! - снимают выпивох).
И мы уже рассматриваем снимок.
Высотный дом из светло-серых плит,
поет цикада родом из Тамани,
нет, не цикада - мелочью гремит
прохожий в оттопыренном кармане.
Хотелось бы задуматься, скорбя,
под шелест лип хотелось бы забыться,
но вновь пронзает воздух октября
электроангел с электрозеницей.
Шуршит листва, как будто дело в том,
чтобы цитату отыскать прилежно,
как будто выдан каждой липе том
с закладкой и пометкою небрежной,
как будто бы цитата подтвердит
весь этот мир, что только с бездной дружен,
а пение электроаонид
внесет гармонию в измученные души.
Нога скользит - как зыбок здесь гранит,
разверзлась пропасть - страшно без привычки,
кремнистый путь над бездною блестит,
и здесь поставить надо бы кавычки.
Прекрасен мир с приставкой электро-,
мир без приставки тоже нам приветен.
И вход в метро и выход из метро
как ноздри демона, вдыхающего ветер.

 
 
* * *
       … не взрыв, но всхлип
              Т.-С. Элиот

Вот он, вот он край
вот он – край всего:
рельсы и сарай,
мачты ПВО.
Кто сказал, что мир
всхлипнет под конец?
Вряд ли этот миг
замышлял Творец,
вряд ли потирал
о ладонь ладонь
и не предвкушал
пепел и огонь.
Чтобы допустить:
мир и город пуст,
надо проявить
выдержку и вкус.
Вопль, огонь и мрак –
это через край,
все скромнее, как
рельсы и сарай.
Нет, не всхлип навзрыд,
и не вихря взмах …

Рябь и плеск воды,
ветер в проводах.
29 апреля 2006

 
 
* * *

В цепкой темени столичной,
в судорогах суеты,
кружит ангел мой больничный,
белый-белый, как бинты.

Выхожу я утром гулким
в неуверенный мороз,
он мелькает в переулках,
словно блоковский Христос.

Ночью встанут карусели
и погаснет свет в окне,
он летит клочком метели
надо мною в вышине.

Подниму лицо навстречу,
слезы стынут, словно воск.
Что ты кружишь, что лепечешь,
мучишь крылья на износ?

Я люблю тебя, крылатый.
Помнишь жаркий тот озноб?
Ты влетал в окно палаты,
трогал мне ладонью лоб.

Он глаза свои закроет,
тихо скажет мне из тьмы -
буря мглою небо кроет
посреди твоей зимы.

Снега нет. Ночной порою
в чащах воет все зверье,
зря ты шляешься Москвою,
горло кутая свое.

Не даешь ты мне покою...
Мне, живущему меж звезд,
тоже снится над водою
неуклюжий метромост.

Ты стоишь, вцепясь в перила,
на воде белесый свет.
Мне не жалко белых крыльев,
жалко только, снега нет.

Нечем мне ему ответить,
у меня ни слов, ни тайн,
а его колышет ветер -
ангел мой, не улетай.

 
 
ЗВЕЗДА

Глядящая с высот, с немыслимым наклоном
к поверхности земли, так чуждая земле,
холодная звезда взошла над нашим домом,
холодная звезда в холодном феврале.
И что нам до нее, средь прочих тел небесных,
но увидавши раз, мы глаз не оторвем:
ей снится наша жизнь, дохнувшая сквозь бездны,
достигшая ее своим скупым теплом.
Здесь в скрепах ледяных, снегами запорошен,
ветрами просквожен, лежит земной простор,
а в том далеком сне отчетливей и строже
сплетается судеб загадочный узор.
Здесь речка подо льдом полна заноз железных,
ушла в свою печаль, не помнит ни о чем,
но тонкий свет звезды, легко презревший бездны,
пронзил во всю длину мерцающий объем.
На нас глядит звезда, нам укрупняя зренье;
куда нас повлечет неведомым путем
холодный этот луч и света дуновенье?
В светящейся реке без берегов плывем,
на зыбкий этот луч, на этот свет тревожный,
жизнь бесконечна и - в одном мгновенье вся.
Куда глядит звезда? Куда спешит прохожий,
дыханья ломкий куст сквозь стужу пронося?

 
* * *

Никогда не отыскивающееся, но вечно искомое,
чьи приметы не вспомнить и не описать внешний вид,
до крови близкое, как летнее насекомое,
чудно-знакомое, как греческий алфавит,
как вся Древняя Греция,
как у Гоголя плеоназм,
волшебное, как эрекция,
инопланетное, как оргазм,
уходящее круто кверху,
но неизменно приводящее вниз,
что же это такое: эхо,
а, возможно, и рифма
тихо подсказывают –
жизнь …

 
 
 
ЖАРА

Асфальт размяк, листва в испарине,
и город глух, как после выстрела.
Он весь лежит на дне аквариума,
вода давно откуда вытекла.

Архангел круг над ним вычерчивает
над сетью улиц варикозной,
уже крылом одним зачерпывая
придвинувшийся сумрак грозный.

Уже он различает вывески,
влечет его поток воздушный
вдоль по реке, навеки высохшей,
где скушен ныне сад Нескучный.

Летун тяжеловесный Барлаха,
он раздувает ноздри жадно.
Он над Ордынкой и над Балчугом -
горячий, грузный, медножабрый.

Там что ни ива, то плакучая,
там из воды подобьем краба
торчит, глаза свои выпучивая,
творенье юркого Зураба.

Что протрубит и что расслышим мы?
Быть может, только этот шорох,
с каким уходит время вышнее
в семипалатинские норы.

Оно сыпучее, текучее,
оно чужое и родное.
Хожу по городу и мучаюсь,
как безъязыкий гуманоид.

 
 
* * *

Сплющенный меж мохнатой тьмой и колючим светом ты
всего лишь перепонка колеблемая мембрана и уж конечно не голос
ты искришь на ветру рябишь как поверхность воды меняешь свои черты
за каждой тьмою свет за светом тьма и за средостением еще одна полость
камень слепой тебе шепчет и ангелы многоочитые тебе поют
и ты уже пресуществлен да и так любой ерундою мечен
после таких перемен как еще близкие тебя узнают
ведь расстались утром а сейчас - смотри - почти уже вечер
пожива пастыря пьедестал праведника полигон психиатра персть и прах
сразу же от подошв ты начинаешь граничить с галактикой и вселенной
атмосферный столб циркачом плотно и стройно стоит на твоих плечах
как кренится и рушится он когда исполняется срок твоей оболочке тленной
не раз на дню - как размер стиха - прихотливо изменится твой почерк
совсем не так начнут выглядеть - например - равнина и над ней - например - луна
наверно оттого что пласты земли передвигаются с неиссякающей мощью
словно лопатки совершенно косматого мамонта или совершенно голого слона
ты дробишься, множишься и собираешься вновь один и тот же и каждый раз по-иному
и непонятно как надо (и надо ли) ибо миг и мир (как всегда) уже не таков
ведь первое - вот еще пример - чему поражаешься выходя из дому -
обилию обликов облаков.

 
 
НОЧНАЯ ГРОЗА

С тоскою кочевья,
с натугой корчевья,
томясь электрической силой сухой,
касалась губами верхушек деревьев,
на крыши вставала босою стопой.
Куда-то всходила, держась за перила,
уступы и арки в себе громоздя,
изломанной молнией вдруг осветила
блестящие мышцы дождя.

 
 
* * *

Отнюдь не подступающая нищета,
а то, что не получается ни черта;
что не входят слово и строчка в паз,
что Ничто вокруг разевает пасть,
что Нигде оказывается тут как тут,
Никогда своих не развяжет пут, -
так мешают жить, как пальца порез:
ушибаешь всегда, куда б ни полез,
хоть в зазубрины времени, чей ход
стучит куда-то наоборот,
уволакивая тебя, как мышь в нору
кухонный трофей: не вру, умру.
Живешь, как в курьезе одной строки,
для запятой не хватает длины руки:
Помиловать нельзя казнить,
вот и утеряна смысла нить,
что-то там про порез и паз
в бред ли, в сон завело рассказ,
только знаю, даже не открывая глаз:
свет стоит в окне, озирая нас.

 
 
СВЕТ

Осенний день, но осень
сдает свои права.
Иней словно проседь,
ломкая трава.

И воздух словно взвешен,
и постепенно в нем
над полем опустевшим,
за глиняным бугром,

нетронутые ветром,
из одного куска
все в переливах света
вспухают облака.

Неярок он и млечен
свет тот неземной,
словно мир подсвечен
грядущею зимой.

 
 
КУПАНИЕ В ОЗЕРЕ

Для рыб я птица, а для птиц я рыба.
И озера мерцающая глыба,
растущая из бьющего ключа,
колеблема движением плеча.
Вода причудлива и каждый миг иная,
шершавая, угластая, прямая,
секундою и вечностью живет,
и синий мрамор неба отражая,
и стрекозы мигающий полет.

 
 
ИЮЛЬ

Запад багряный. Вишневый восток.
Ветер причудливый, медленный
в небе вращает косматый клубок.
Плод завязался. Согнулся росток.
В памяти устья хранится исток.
В трубках растений запенился сок -
радость пчелы привередливой.

Остья пшеницы. Синий овес.
Дроздов суматошливых стая.
Темный и теплый омут и плес
под напряжением спеющих гроз.
На мочажине в початках рогоз.
Глаза в слюдяных превратились стрекоз
и над лугами летают.

Стебель коленчатый цапельный ржи.
И подорожник овальный.
Норы в обрывах, откуда стрижи
чертят зигзаги свои, виражи.
Переплетение веток и жил.
Озеро в травах ленивых лежит,
как инструмент в готовальне.

Утренний дым. Вечерний туман,
дальней грозою чреватый.
Воздух в листве открывает изъян.
Полой травы невесомый орган.
И ежевичный колючий капкан.
Конского щавеля ржавый султан.
Картошки цветок лиловатый.

Медленный ветер над лесом и лугом.
Длинной волны смех или плач.
Куст водяной принимается хлюпать.
Вспаханы воды невидимым плугом.
Выгнется речка подковой и луком.
На берегу с восклицательным клювом
грубо оструганный грач.

Выше же - сосен кора золотистая,
кроны слоисто-зеленой пятно
сливается с тучей над старою пристанью,
речною рябою излучиной чистою,
где тонкая молния, длинно-ветвистая,
что глянет мгновенно и пристально,
корягою ляжет на дно.

 
 
НОЧЬ

Не создам и при луне
я стихотворения,
слишком много слов во мне
ждет хитросплетения,

слишком много рифм и строк
в голове стрекочет,
чтобы был какой-то прок...
Почерк ломок очень.

И луны неспешный шаг -
шаг ночной сиделки -
передвинет тени, как
часовые стрелки.

И не раз изменит вид
даль под светом лунным,
и стволы пошевелит
ветер словно струны.

Тяжелеет голова,
и уже не верю,
что в полях растет трава,
в чащах бродят звери.

Но стремителен, как нерв
в нашей плоти бренной,
очистительный размер
слов пронижет пену.

И яснеет голова,
и луна косится,
он - как дерево, слова -
как на ветках птицы.

Он вошел как в масло нож
в это злое бденье.
Замечательно хорош!
Всем на загляденье.

 
 
* * *

В июньских Сокольниках шторка
раздвинулась дождевая.
Как хлеба шершавая корка,
теплом отдает мостовая.

И как часовые пружины,
что время свое отсчитали,
на лужах лежат недвижимо
бензина павлиньи спирали.

Земным воплощением мига,
весь желтыми бликами краплен -
трамвай, пробегающий мимо
деревьев, роняющих капли.

 
 
* * *

Вновь мучит вера в чудеса,
в пророчества, во сны, в приметы.
Мир раздроблен на полюса,
вопрос загадочней ответа.
Всего со всем слепая связь:
вот лист кленовый опадает,
он словно что-то обрывает,
желтея, трепеща, кружась...
Щемящий, сладостный полет,
необъяснимей единенье...
И сердце медленно замрет
и повторит его паденье.
1970

 
 
ТРАМВАЙ

Листвы сентябрьской свара,
Москвы полночной глыба,
где в кулаке бульвара
трамвай зажат, как рыба.

Сейчас он тронет тихо,
как будто наугад,
и заискрит на стыках
трамвайная дуга.

Усталых пассажиров
не замечает взгляд
деревьев, по ранжиру
построившихся в ряд.

Над ними в горней выси
безмолвные круги
созвездий, словно искры,
слетевшие с дуги.

Трамвай гремит все глуше,
на вираже кренясь,
с затихшим миром души
поддерживают связь.

Тела покоя жаждут,
глядят в ночную тьму,
на остановке каждой
сходя по одному.

 
 
СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА

Задумывался храм,
а строятся хоромы,
мечтались чудеса,
а получился - чад,
на голове - колпак,
а грезилось - корона,
на воле бродит вол,
и вместо лада - ад.
Но движется рука,
и молот бьет все резче,
и проступает пот,
и длится тяжкий труд,
не думая о том,
что столько тайных трещин
сведут его на нет
и в порошок сотрут.
И то, что на века -
рождается веками.
Сизиф не только миф,
он заслужил венец.
На гору вознесен,
и в стену ляжет камень,
и все, что так звало,
свершится, наконец.

 
 
* * *

Из разломов неба хлынул
не свет дня,
а свет жизни.
И все застыло.
Лишь дерево
медленно спускалось по склону
к стеклянной воде.

 
 
* * *

Непрочно, словно иней,
Бесплотно, словно свет...
Как придумать имя,
Чему названья нет?

О том ночные тени,
О том - листва, трава,
О том - кричит младенец,
Вздохнув едва.

Вот-вот и затвердеет,
Означится, блеснет,
Неясно что-то рдеет
И сердце рвет.

И напрягает воздух,
Нащупывает ритм.
Еще чуть-чуть и возле
Само заговорит.

 
 
* * *

В строке стоят слова,
их мяла и месила
и втиснула сюда
неведомая сила.

Насущный звукоряд
с волною ударений,
они заговорят
без всяких ухищрений.

Смысл бесконечно прям -
есть мука в слове "мука",
все поместится там -
меж буквою и звуком.

Пока они в слезах
трепещут под рукою...
Ты хочешь рассказать?
Возьми из них любое.

 
 
* * *

Как жука из коробки,
достаю очередное слово
с усиками суффиксов,
рогами приставок,
золотым хитиновым корнем,
перламутровым окончанием.
По всем законам физики
оно не может летать.
И все же взлетает,
оставляя стремительный росчерк,
и гудит, и жужжит, и стрекочет.
От Белева летит до Формозы,
совершая метаморфозы,
во мрак впивается шутихою хвостатой,
царапиной, цикадою, цитатой;
светящиеся петли этих странствий
загадочней каналов марсианских.
И не сгорает, не сгорает, вовсю горя,
как Фет сказал: не жаль того огня…

Все остановится. Все перестанет длиться.
А оно все будет летать, трепетать, светиться …

 
 
КАМЧАТКА

Растет из языков подземного огня
колючих гор - за острой складкой складка.
Вулканами дымясь, туманами сипя,
из горьких вод вздымается Камчатка.
Здесь сотворенья гул. И россыпью углей
малиново светящийся кипрей.
Здесь молода земля - еще в ходу букварь,
опять учусь читать, читаю: Твердь и Тварь.
И прочно ляжет твердь, и встрепенется тварь,
и магма забурлит, ища себе исхода.
Горячий алфавит и каменный словарь,
у слова и горы единая природа.
И слово, и скала, есть грани - нет границ,
в колючие хребты впрессованы эпохи.
Гортанный рев реки, габброид и гранит
переплелись в кузнечной суматохе.
Оранжевы снега над тесной далью горной,
где выхвачен восход из пышущего горна.

И гулко бьет прибой, как молот паровой.

 
 
ЭПИЧЕСКИЕ МОТИВЫ

...только в одном окошке виден еще был свет, где жил какой-то приехавший из Рязани поручик, большой, по-видимому, охотник до сапогов...

Н.В. Гоголь "Мертвые души"

Скупою мерой день отмерен.
Листвой зеленою украшен.
И красным яблоком увенчан.
И вот уже горит закат.

А во дворе рычат машины,
галдят играющие дети,
и дворник тянет шланг с водою,
и в шланге длинная вода.

Когда же на балкон выходишь
дышать пейзажем близоруким,
то прежде видишь: из бетона
дома высокие стоят.

Потом в просвет между домами
овраг откроется зеленый,
за ним железная дорога,
высоковольтных мачт шаги.

Проходит с блеском электричка,
вся в каплях круглых и блестящих,
как будто дождик перевозят
из леса к каменным домам.

Скамейки держат пассажиров,
билеты держат пассажиры,
и лишь увидят контролера,
ему билетик отдают.

А у стены сырой, кирпичной
стоят лохматые мужчины,
и в пиджаках великоватых
у них бутылки и еда.

Сегодня, видимо, получка,
а может быть, они из бани -
справляют свой нехитрый праздник,
пока провозят мимо дождь.

И закрывает продавщица
отдел свой бойкий и усталый,
смахнув с бронированной двери,
как муху, пьяницу-лгуна.

Он нерешительно уходит,
повиснув головой до сердца,
и в губы трубочкой он свищет -
собаку жалостно зовет.

И недоверчиво собака
берет из рук его закуску,
она не пьет, но все ж, однако.
совсем не против закусить.

Все постепенно затихает,
идут по улицам деревья
в носках из сахарной известки
и в небо смутное глядят.

Там самолет давно кружится,
огнями красными моргает,
все хочет сесть, да не решится,
не соберется все никак.

Вот шланг забытый отдыхает,
и в нем вода забыта тоже,
журчит, колышется, вздыхает,
тяжелым связана узлом.

И долго светится окошко
среди бетона и асфальта,
и все любуется поручик
на бойко стачанный каблук.

 
 
* * *

Когда я возвращался из Китая,
на родине весна цвела златая,

и борозды весенних синих пахот
ребрились, словно кровли древних пагод.

Я возвращался праздно, налегке
и вспоминал верховья Хуанхэ,

где шелестит бамбуковая роща
ракиток наших, может быть, не проще,

где в ночь летят клекочущие гуси
и, цинь отставив, предаешься грусти.

Я ничего не вывез из Китая.
Страна огромная и вовсе не пустая,

ветра сметают пыль с пространных плоскогорий,
там тоже есть любовь, и смерть, и жизнь, и горе.

И понял я, увидев снег Памира -
не надо никакого сувенира.

 
* * *

Восход розовел, как шиповника куст.
Я шел. По следам моим мчался ветер.
Я знаю всю жизнь свою наизусть,
от мига рожденья
до мига смерти.

Рожденья миг бесконечность порвал,
миг смерти концы бесконечности свяжет.
Дни в память, как в черный, бездонный провал,
летят тополиною легкою пряжей.

Я жизнь свою помню до каждого дня,
я знаю их цвет, я знаю на ощупь...
Христос потом назовут меня,
но все это было гораздо проще.

Восход розовел,
и день настал.
Всходило солнце,
как по ступеням.
Была на земле тень от Креста,
словно земля прибита к тени.
1967

 
 
* * *

Одинок,
в голубой лунной роще маслин,
под темно-синим небом
с серебристо-голубыми облаками...
Нет, нет, нет, не так красиво все было,
не так, не так...
Одинок,
и страждущ,
ты просил пронести чашу мимо,
зная о несбыточности молитвы,
зная...
Нет, нет, нет, не так жестоко все было,
не так, не так...
Одинок,
под лохматым овечьим первозданным небом,
среди пыльных маслин и тишины на теплой земле...
Нет, нет, нет, не так легко это было,
не так, не так...
Одинок,
ты слышал шум толпы,
идущей из города, шаги босых ног и дыханье,
и оружия лязг.
Нет, нет, нет, не так обыденно это было,
не так, не так...
Одинок,
ты принял поцелуй, предающий тебя,
и, свободен, остановил мечи
никчемные...
Нет, нет, нет, не так покорно ты это сделал,
не так, не так...
Одинок,
среди толпы, под ночным небом,
среди пыльных трав, пахнущих теплом,
среди ярости и слепоты...
Нет, нет, нет, не так просто все было,
не так, не так...
Одинок.
Да. Да. Да. Одинок. Одинок. Одинок. Одинок. Одинок.
1967

 
 
* * *

Сутулый поплавок в воде увяз по плечи,
намечен чуть пейзаж откосов и лугов.
Какой-то ночедень - не утро и не вечер,
запаяна вода по кромке берегов.
Откосов и лугов, узлов и тайных петель
не отразит вода недвижимой реки.
Все снасти, все крючки, все невода, все сети,
насторожившись, ждут - все снасти, все крючки.
Все сбудется, придет, все вновь на место встанет,
забудется, уйдет и унесет с собой,
останется, пройдет... О, это трепетанье,
удилище творца согнувшее дугой.

 
 
* * *

О, жизни будние приметы –
весомость хлеба, прочность стен.
Рука касается предметов
неодинаково совсем.
Здесь что-то есть от рифмованья,
неуловимо слово тронь...
Вся суть поэзии - касанье,
она не зеркало - ладонь.

 
 
СТИХИ ИЗ ДНЕВНИКА

Август 1968 г.

       1

Безвременье. Я не пишу стихи.
О, как преступна эта страсть к покою!
Душа пуста. Глаза мои сухи.
И ни одной звезды над головою.

       2

о лишь бы не было так впредь
пускай сейчас душа пуста
но удавалось подсмотреть
тоску последнего листа
но удавалось сделать вдох
когда казалось что конец
и даже день давался в долг
когда был нужен позарез

       3

Подходит конец году активного солнца.
Под небесами угрюмой столицы
мне неспокойно, но все ж я беспечен.
Мне ли искать, голову где приклонить?
Мне ли бояться казенных матрацев?
По общежитиям и по больницам
я одиночества не разменял.
Молчанью и слову горькую цену
я знаю и выбираю - начало...

       4

Я не уверен, я сомневаюсь,
века нелегкого младший ли сын?
А на запястье моем отмечают
разное время - пульс и часы.
1968

 
 
* * *

Не отнять ни прямой, ни разбега,
ни слетевшего слова с губ...
Дай, зима, только горстку снега -
приложить к горящему лбу.
1968

 
 
* * *

Мы спим над разверстой могилой,
и чья-то незримая власть
своей чудодейственной силой
нам время дает - не упасть.
1993

 
 
* * *
              Сергею Костырко

Словно сложенный зонтик термоядерный щит.
Я живу в укрепленном форпосте.
На погосте здесь ветер венки шевелит,
дует в полые, тонкие кости.

До чего же колюче здесь жизни жнивье,
а изнанка - как спинка у жабы.
Здесь на воздух морозный выходишь живьем
и топорщишь усталые жабры.

Пахнет потом, казармой, из скважин сквозит.
Здесь всю жизнь - как в глубокой разведке.
Даже грач на задворках секретно молчит,
жрет по рыночным ценам объедки.

Уплетает за обе за щеки, кадык
взад-вперед, как по рельсам вагоны.
Что ветвится вдали там - леса иль сады?
Не узнаешь - запретная зона.

Здесь в секрете сидят А и Б на трубе
и кого-то уже повязали...
Здесь коза каждый день верещит ка-гэ-бэ
и безумными смотрит глазами.

То ли танк, то ли бык, то ли нож, то ли клык,
то ль чернобыльский запах распада,
то ли ветер доносит крепчающий рык
от прилавков Охотного ряда.

А в итоге держава на все времена:
и хомут, и шлея, и подпруга,
это дружба народов, вот их имена,
это так они кличут друг друга:

Здесь армяшка и чурка, черножопый и жид,
здесь хохол подружился с кацапом.
Всех накрыл и укрыл грубокованный щит,
пятернею кровавой заляпан.

Этих башен, бойниц, бастионов бетон,
мертвокожие дряблые своды,
это наш - не узнали? - прижизненный дом,
обиталище нашей свободы.

На суглинке следы, ствол травы-лебеды,
что не лучше других и не хуже.
Море мертвой воды - океаны, пруды,
стаканы и шершавые лужи.

Вдоль контрфорсов прогулка. Линкор вдалеке.
Зонтик щелкнет с акцентом затвора.
Эту жизнь проживи, не ходи налегке,
проживи ее здесь до упора.
6 января 1991

 
 
* * *

В небе холодном и близком
как будто магнит впереди -
железное слово - Отчизна -
вытаскивает из груди.

 
 
 
ЛАСТОЧКА

Вот понеслась и зачертила...
А. Фет

Смущавшая душу Фету,
невидная на земле,
летит, неподвластна ветру,
парит в заоблачной мгле.

Крошечный сгусток плоти
чертит за кругом круг,
напоминая в полете
сразу стрелу и лук.

Крылья свои распластывая,
навеки - и без следа -
сверхзвуковая ласточка,
черно-белая, как судьба.

 
 
СОЛОВЬИНАЯ ВЕТКА

Городские деревья, вы в свету фонарей
опускаете тяжкие веки,
шевелите ветвями, и меж ваших ветвей
есть одна, что дороже вам жизни своей:
это та, на которой поет соловей, -
соловьиная ветка.

Никогда не слыхали вы песнь соловья,
терпкой трели, закрученной крепко,
но средь темных асфальтов вы стоите, храня
соловьиную хрупкую ветку.

Возвышаясь над нами среди толкотни,
отзываясь скользящему ветру,
как надеетесь вы... О душа, сохрани
соловьиную ветку.

 
 
* * *

И прошли облака надо мной,
что-то птицы мне вслед прокричали...
Отчужденный от жизни земной,
я бродил по огромной спирали.

Я касался рукою стены,
я шаги свои слышал, но все же
обступившей меня тишины
я совсем не сумел потревожить.

Были тени, их прежняя стать
к ним, казалось, еще возвратится,
подходили вплотную - не мог я узнать
их чужие знакомые лица.

Их тела колебались, текли
под порывами тяжкого ветра,
и косые лучи из земли
рассекали кромешные недра.

Мне навстречу шел некто, иным
он казался, от всех отличаясь,
тень безмолвно скользила за ним,
он на флейте играл, поднимаясь.

Голос флейты стирался на нет,
рассыпался на мелкие блики,
и за ними роящийся свет
золотился и таял безлико.

И ко мне приходили слова
и сливались в гармонии чистой,
но они исчезали, едва
я влагал в них подобие смысла.

То не явью назвать и не сном,
и когда на каком-то из кругов
наши души смешались в одном,
то они не узнали друг друга

и едва ли постигнуть могли,
что сейчас их не смерть разлучила,
что есть нечто сильнее любви,
жизни, смерти, движенья светила,

есть такая упрямая власть,
и такое гудит там горнило...
И влекомы и время и страсть
тяжкой центростремительной силой.

 
 
* * *

Бабушка и мать
покоятся в земле.
Все хуже их видать
в сгущающейся мгле.

Седеющих ракит
длинный узкий лист.
Зачем в глазах рябит,
и не припомнить лиц.

Но помню, что рука
у мамы так легка,
и знаю, что река
меж нами широка.

Щекой прижмусь, и то
в памяти недужной
мамино пальто,
колкое от стужи.

И мама поглядит
карими глазами.
Узкий лист ракит
замер.

А мороз был груб,
и нельзя ближе.
Бабушкин тулуп,
крашеный, рыжий.

У ракит рябых
ствол черный,
оплели гробы
корни.

Так и держат их,
неживых, безгрешных,
в кулаках больших
и ладонях нежных.

 
 
ТИШИНА

1

Заговори вполголоса.
Негромкими словами
раздвинь пространство, сплющенное тьмою,
чтоб руку протянуть.
И тишина отступит
и остановится чуть дальше от тебя.
Твое лицо во тьме совсем другое,
чем на свету...
наверно, и мое...
у всех, наверно, так...
Свой мир приносит ночь,
мы в нем совсем другие,
и страшно не узнать и потерять друг друга...
В такие ночи время неподвижно.
О, как стремится прошлое заполнить
недвижности слепую пустоту...
Оно стремится вспять,
к своим истокам,
к небытию, к полнейшему покою,
ведь времени движение согласно
с движеньем нашим,
только чуть быстрее.
И прошлое быстрее нас у цели,
к которой движемся...
Оно закончено и, значит, совершенно.
И то, что помним,
то равно друг другу:
изгиб тропинки, что хранит лишь память,
вдруг вспомнится
и вызовет в нас чувства
сродни тоске по матери умершей...
...Посмотри -
осенний сад зажала ночь в кулак,
холодные прозрачные деревья
сплелись навечно
и с землей,
и с небом.
Как наше прошлое -
свободный их покой,
как прошлое, прошедшее до нас
и лишь неясным первобытным зовом
живущее в крови...

 
2

Нет, не о смерти, нет...
О тишине
последней...
Когда мы покидаем те места,
которые
привыкли к нам, в которых
нас узнают деревья по походке,
а горизонтом приручен наш взгляд,
для них мы умираем.
Незаметно
уходим в прошлое.
              И если мы вернемся,
они нас не узнают,
мы ж уловим
лишь отзвук прежней жизни, будто мы
вдруг вырвались из времени и видим,
как впитывает вечность весь до капли
его поток.
Так впитывает воду
песок в июльский день...
(Сравненье неудачно, как любое
из всех сравнений -
этих вех бессилья
поймать летучую метафору природы...).
Мы умерли для них,
они для нас.
Мы в шрамах
от бесчисленных смертей взаимных...
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
И ты ушла из непослушных строк...
О, знала б ты, как крепко вы сплелись,
умершая, живая - неразрывно.
Взамен тебя мне смерть дала тебя.
И если крикну, то неразличимо
вы отзоветесь обе...
Ты в ней жива и не мертва в ней ты.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И еще сравненье,
что наша жизнь - мгновенье тишины
меж звуками мелодии неясной
или, быть может, только эхо смерти...
И, жизнь определяя, мы очертим
лишь контур смерти, и наоборот...

Что наша смерть? Тот жест,
каким дают воды хотящему напиться?
Мгновенье,
что возводит в совершенство
все сущее, отняв его движенье
и дав ему свое?
... Как все легко легло в определенья
и этим ускользнуло мимо рук.

3

Из дома нас под звездный небосвод
уводит вечер, тут осознается
бессилье наше
вымолвить хоть слово,
совпавшее б с увиденным...
И мы
себя вдруг ощущаем только фоном
для множества растений,
                            звезд,
                                   тропинок...
Из нашего бессилья вырастают
затем могучие и рослые побеги,
под стать тем силам, что нам доказали
бессилье наше...
И голос напрягал я не напрасно,
пусть я не совладал с той тяжестью,
что поднял,
пусть Иаков
не победил в борьбе,
он был отмечен
тем, что вступил в нее...
Равно неповторимы и удачи
и пораженья.
И равно бесценны.

Врастает в ночь глухая тишина,
и голоса чуть слышное мерцанье
меня определяет в ней...
Я голову закинул, поднял руки,
не задержать - почувствовать движенье.
1970

 
 
* * *

Стала сном, стала небом и веток сплетеньем,
стала листьев кипеньем, шелестеньем страниц...
Оглянись. Возвратись хоть на миг, но не тенью,
и ладонью коснись...

Я хочу, чтоб на слове полопалась кожа,
и нежнее, чем свет, и болезненней яблок глазных
твоих пальцев касанье, рифм кощунство... Быть может,
если только я есть, я весь в пальцах твоих.

Знаю я, что звезду на слепом небосклоне
отыскав, я заплачу и слез не утру...
Это ты возвратишься и коснешься ладонью -
как живется тебе, сироте, на миру?

 
 
ДЕРЕВО

Всегда уместно дерево. В любом
из сочетаний неба и земли
оно посредник, им равновеликий.
Вот ствол вознесся и раскинул ветви.
Вглядись, увидишь - это вены рук,
невидимых ладоней ткань живая.
Мы видим часть всего...
И вряд ли нам дано
преодолеть свое земное зренье...

Но рядом мир иной - касается ресниц
и трется о плечо... И разве не оттуда
к нам, как посланье, как залог, как дар –
дерево...

 
 
* * *

Как продолженье смутных снов,
мир сотворен младенцем, а не взрослым.
В младенческой невнятице лесов,
в капризном нраве рощицы-подростка –
везде следы задумчивой игры
с самим собой, без сверстников, и разве
нам близок мир - младенческий и праздный,
забытый для другой игры.
И лишь ребенку внятен он –
листва, как пальцев отпечатки,
и птиц расцвеченных повадки,
и ветра колыбельный стон...

 
 
* * *

Наступает вечер, шаг прохожих чаще,
погоди мгновенье, не спеши, спешащий.

Посмотри на парков желтизну немую,
на идущих лица, дождь и мостовую.

Не спеши, подумай, подыши свободней -
то, что было - завтра, то уже сегодня.

Октября двадцатый, пестрый день и трудный,
дождь, дома, заборы - это жизнь и чудо.

Посмотри, запомни день, идущий мимо, -
груз воспоминаний - легкий груз, незримый...

 
 
ЧЕРТАНОВСКИЕ ПРОГУЛКИ

 
 
* * *

Попробуй расскажи
о том, как нынче жив,
и в слово подмешай живой немного крови,
о том, как час назад
вдруг хлынул листопад...
Смотри, уже октябрь - насупленные брови.
Приметы октября
как будто якоря
ржавеют средь листвы, и небо на приколе.
Крылами машет клен
и, чем-то удручен,
листву свою швыряет в чисто поле.
А там за окружной
веселой рыжиной
леса горят и светятся лимонно.
Чертановский бетон
открыт со всех сторон
ветрам извилистым и влаге воспаленной.
И здесь моя родня -
речушка Городня,
что теплится едва в овраге под горою -
железо, хлам, мазут,
но в ней нашли приют
и утка серая, и селезень с зеленой головою.
Пойдем, скорей, мой сын,
их хлебом угостим,
мы побредем с тобой вдоль тихого теченья,
по склону вод пойдем
и, может быть, поймем
смысл осени, ее негромкие реченья.
Услышим клена лист
и сильный тонкий свист
косых утиных крыл в стремительном полете.
Пойдем, сынок, с тобой,
пусть шепчет под стопой
трава холодная в неяркой позолоте.

 
 
ЧЕРТАНОВСКИЕ ПРОГУЛКИ

I

Жизнь, а синоним ей только обида,
жесткий мороз пробирается в пах.
Встретил на днях за углом инвалида -
скрючены руки, окурок в зубах.
Я содрогнулся - брезгливость и ярость -
стало быть, нужен и этот урод,
здесь пресекается опыт и род.
Но нас разделяет не пропасть, а малость,
общий мороз нас курочит и жжет.
Мне повезло, а тебе не фартило,
мог бы и я, да о чем говорить.
Мне изводить бесполезно чернила,
душу цыгаркой тебе усладить.
Не выдавай же обиду. И рожу
выверни, сплюнув кривою слюной.
Топай в своих кирзачах по морозу
за обмороженной, гнойной судьбой.

 
2

Так я иду в легком облаке пара,
в том, что окутало губы и нос.
Вправит мозги и подсыплет мне жару
красный, как яблоко, крепкий мороз.
Сразу объявится, что не до шуток,
что я не знал до сих пор ни аза,
тесен отпущенный мне промежуток,
жизнь моя рядом и смотрит в глаза.
Не было жизни милей и дороже
той, что была и сказала прости,
ею я призван, душою встревожен,
значит, так надо, я должен идти.
И постепенно, сойдя с тротуара,
как по ступенькам, в неяркий рассвет,
я ухожу в легком облаке пара,
остановившись, гляжу себе вслед.
1978

 
 
* * *

Войду в туманное предместье,
где столько для ходьбы помех,
и цвета заржавевшей жести
здесь кое-где остался снег.

И ветер злой, широкогорлый
здесь превращается в сквозняк,
а улицы выходят в поле
или в корявый березняк.

Трамвай гремит на перекрестке,
порой срывается на визг,
и голубь, праздничный и пестрый,
взлетает греться на карниз.

Здесь жизнь размеренней и проще,
пространств просторнее кольцо,
иду, неразличим от прочих,
и словно знаю всех в лицо.

А день все пристальней и ярче...
И где-то промелькнет на миг
оранжевый почтовый ящик,
судеб и душ чужих тайник.

 
 
ЗИМА

1

Вот звук зимы - скребок о тротуар,
каблук о лед, и снег сползает с крыши.
О музыка зимы, как раньше не услышал
твоих литавр торжественный удар!
Звучит зима, а где-то дирижер,
среди сугробов, в бешенстве и муке,
вздымая вверх заснеженные руки,
ведет свои созвучья на простор...
Но тишина... какая тишина!
Я засыпаю. Ставит ночь условья.
И, как будильник, близкая весна
стоит, почти касаясь изголовья.

2

Опять, сгустив печаль и дрему,
февральский сумрак тих и сер.
Но все же выйду я из дома
в соседний невысокий сквер.

Здесь снег идет, и осторожен,
медлителен его размах,
здесь на какой-то из дорожек
мне повстречается зима.

Друг перед другом встав напротив,
мы отразим, как зеркала,
она - меня и снега прочерк,
я - сквер от клена до угла.

И вот тогда, повыше снега,
во мне, а может быть, и в ней
вдруг слабо трепыхнется слева -
на хрупкой ветке воробей.

3

Приход зимы внезапен и нечаян,
приход снегов под низкий небосвод,
мы щуримся, друг друга навещаем,
среди сугробов отыскавши брод.

Приход зимы извечен и случаен,
ее, как льдину, в нашу жизнь внесло,
напомнить нам, что тоже излучаем
слепое, ненадежное тепло.
1969

 
 
* * *

На ветках лопаются почки,
я зелени учу азы,
мне слышен в этот час полночный
какой-то тающий призыв.

Я знаю - это дождь прольется,
он созревает, словно плод,
он в темной тишине живет,
как эхо в глубине колодца.

Он вскоре хлынет, прост и прям,
как ртуть, тяжелый и блестящий,
хлестнет с размаху по стволам,
божественный, густой, звенящий...

Но все ж важнее для меня
не дождь - предчувствие дождя.

 
 
НОЧНОЙ ВЕТЕР

Как поезд, ночь переборов,
ломает сон всему предместью,
так этот, оперенный вестью,
тревожнейший из всех ветров,

согнув верхи дерев беспечно,
летит путем надземным, Млечным –
ночных пространств далекий зов
другим пространствам бесконечным...

 
 

• * *

То, что прочел, оно с тобой всегда
и все своим подсвечивает светом.
Редеет облаков в Чертанове гряда,
так я сказал, и кто помог мне в этом?

Закат оплавил облака овал –
я сам сказал иль сказано не мною?
Я это вижу? Или прочитал?

Муму с Каштанкой лают за спиною.

 
 
ПУСТЫРЬ

Лыжня выходит на пустырь,
здесь запятою акварельной
большой нахохленный снегирь
сидит в своем раю репейном.

Здесь перепутались следы,
соприкоснулись параллели.
Под снегом тайные ходы,
в ходах задумчивые звери.

Здесь ночью тает лунный свет,
течет - мерцающий и сизый,
он пропитал весь этот снег
и чуть подсвечивает снизу.

И на себе пустырь таит,
в себе и под собой хоронит,
над ним хоть птица пролетит,
и то свое перо уронит.

Пустырь - хранитель ста чудес.
Недаром, подойдя к опушке,
сюда заглядывает лес,
слегка пригнув свои верхушки.

 
 
* * *

Я в лес уйду на быстрых лыжах,
где солнце, ветер, белизна,
где я воочию увижу,
как цепко держится зима,
где небо - только полыньями,
а даль округла и тесна,
где, словно замершее пламя,
среди берез стоит сосна.
Я спрячусь в синий сумрак просек,
в овраг темнеющий скользну,
как будто брови к переносью,
деревья сдвинулись к нему.
Я пробегу без дум о счастье,
что подвернулось невзначай
мне в лыжном шорохе свистящем
и в теплом солнце у плеча.
1967

 
 
* * *

Пока еще не лег на снег последний вечер,
пока еще ледок прихватывает след,
остановись со мной, мой самый первый встречный,
поговорим, - пока и воздух есть, и свет.

Пускай в морозный день восходят наши души,
в извечном их родстве свой обретая путь.
Так говорить легко, легко молчать и слушать,
слова находят плоть и раскрывают суть.

За время, что займет случайная беседа,
неуловимо день изменит свой узор,
здесь места больше нет, исчезли мы бесследно,
но в воздухе пустом все длится разговор.

 
 
УЗОР

Так безлик, что уже ни на что не похож
этот день суетливый, нечеткий.
А пороешься - все-таки что-то найдешь,
хоть узор на балконной решетке.

И не вспомнить, когда он и где промелькнул,
дряхлый, старый, не очень красивый...
Кто ковал его, стебли железные гнул,
что влагал он в крутые извивы?

Он трудов не жалел, чтоб железо цвело,
чтоб чуть-чуть позатейливей стало.
Словно время в изгибы его затекло,
хриплой ржавчиной весь обметало.

Тонкий воздух вскипает вокруг завитка,
меж волнистых бежит перепонок.
Этот ржавый узор сохранился пока,
оттого-то и воздух здесь тонок,

оттого-то и медлит прохожий. Душа
прозревает исток, размыкает преграду.
Взгляд, поймавший в полете раскосом стрижа,
острых крыльев размах получает в награду.

Там среди облаков голубеет прогал,
там и выше просвет показался.
Он в трясине времен не исчез, не пропал,
кто узор выгибал, завитушки ковал
и с забвением жадным тягался.

 
 
* * *

Листва, листвы, листве, листвой
и о листве, конечно.
О чем еще тропой лесной,
о чем твердить беспечно?

Какой-то в воздухе изъян,
и в щели ветер веет,
вращает легкий барабан
зеленой лотереи.

Сойди с небес мне на плечо,
неведомая птица,
сквозь толщу воздуха еще
сумеешь ты пробиться.

Еще увидят нас с тобой
и нас с тобой полюбят,
еще возьму листок резной
из загнутого клюва.

На север, запад, юг, восток
раскинутся просторы,
и мне достанется листок
с загадочным узором.

Гудит в Земле густой огонь,
кипит бесцветным пламенем,
с зеленой кровью мне ладонь
раскрыта для гадания.

Дай жить, глядеть на белый свет,
в природе и в народе,
дай даль, которая на нет
меня сведет и сводит.

 
 
* * *

Не помня про меня,
скупой глотая воздух,
бредет любовь моя
по электричкам поздним.

Прижавшись лбом, во мрак
глядит через окно -
шлагбаум, дом, овраг -
не все ли ей равно.

Мелькает карусель,
снег падает и тает,
и звездная свирель
над нами не играет.

Умолкла наша высь
и не могла иначе,
постукивает жизнь
на скорости незрячей.

Запахнуто пальто,
распахнута окрестность
и понимает, что
нам больше не воскреснуть.

 
 
ПРИГОРОД

За город, где пространство и время живут в ладу,
где тяжелые яблоки ветви сгибают в саду.

Где, кущи помяв, а мрачные чащи излазав,
заметишь скворечник с единственным темным глазом.

Кто-то шумный проходит в конце аллеи,
папиросным огоньком вдалеке алея.

Пахнет вареньем, пылью, морем голубым,
и над теплой травою стелется бледный дым.

Ветер на дороге шуршит газетой,
и этот такой домашний, очеловеченный звук

заставляет озябнуть легко одетых.
А за лесом крик поездов упруг.

В общем, это благодать и вершина лета.
Чтобы не портить настроенья
и хорошим все завершить концом,

мелькают летучие мыши, им не надо света,
и следствия причинам встают в затылок лицом.

 
 
ВЕСНА

Теплый ветер в ноздри дует,
согревает кожу щек,
воздух пасмурный колдует,
ловит душу на крючок.

Снег лежит сырой, ребристый,
до небес подать рукой.
Даль поманит серебристой
и чешуйчатой блесной.

Ворон тяжело поднялся,
кружит, смотрит, где упасть -
я не первый, кто попался
на коленчатую снасть.

 
 
СНЕГИРЬ ХХ

“Что ты заводишь песню военну
флейте подобно...” и на пустырь
из магазина гляжу я и внемлю:
касса посвистывает, как снегирь.

 
 
ИЗ ЦИКЛА "СТИХИ О МОЕМ ДРУГЕ"

I

В кинотеатре утреннем, постылом,
полупустом
сидит в скрипучем кресле.
Сбежал с работы, пропустил занятья...
На улице ноябрь и некуда податься.

Блестит булыжник мостовой парижской.
Герой и героиня у отеля,
под зонтиком. Авто мелькают мимо.
Стекло в потеках. Пальцы сплетены.
Потом река, пыхтящий грязный катер.
Компания небритых молодцов.
Шуршащий плащ высоко подпоясан.
И, рук не вынимая из карманов,
Он входит в кубрик и стоит у двери.
Затем в машине. Шляпа на глаза.
Успеть, догнать. Но самолет уж в небе.
И дерево. И листьев намело.

Они уж не увидятся. Собака
скулит у двери, морду поднимая.
Блестит булыжник и авто мелькают.

Сидят старухи, держат хлеб в авоськах.
Шуршит конфетами девица где-то сбоку.
В ряду последнем шепчутся, смеются.

Неяркий свет, болезненно-молочный.
Портфель на подоконник. По карманам
он отрешенно шарит сигареты.

 
2

Я знаю, как он тосковал,
тоску не выдавши и словом.
В толпе полночной исчезал,
под светофором шел багровым.

Мне оттого еще больней,
что врозь мы были и отдельно,
когда ему из-под дверей
тянуло холодом смертельным.

 
3

Свою звезду среди созвездий
он знал давно.
Мир начинался от подъезда,
стучал в окно.

И тяжело набухли веки,
он в ночь глядел,
ему в лицо ударил ветер,
и он запел.

И пенье слышалось под аркой,
и стук подошв.
И ветер был ему подарком,
а после дождь.

 
4
П е й з а ж

Следует отметить отсутствующие деревья
как справа, так и слева.
Ленты реки вдалеке - нет и в помине.
Отсутствие облаков еще больше подчеркивает
присутствие воображаемой линии горизонта.
Перспектива сходится к точке,
из которой попеременно исходит
то мрак, то сияние.

Все окрашено скрытым присутствием человека.
Наступила ночь.
И на него тоже.

 
 
ПТИЦА

Туман глушил наш спор
о том, какая птица
успела в нем укрыться
и не видна с тех пор.

Был вид ее обычен,
но мы мололи вздор.
Определитель птичий
уладил тот раздор.

Но я твержу отныне
названье по латыни.

Ее перо кружится,
на землю не ложится.

Она летит в зенит
беспечно, налегке,
а слово говорит,
на мертвом языке.

 
 
* * *

Ночью, под боком Москвы, куда -
неизвестно, но зато известно - откуда...
Над ноябрьским лесом скупая звезда,
за лесом погромыхивают поезда,
словно, вытерев, в буфет составляют посуду.

Мерзлые кочки, и путь крут,
обогнув планеты тяжелый круп,
узкий ветер грозит простудой...
Удавалось ли вам совершить круг
и вернуться туда - откуда?

Чтобы обдумать и дать ответ -
протяжное "нет" или краткое "да" -
отвлечемся к деревьям: листвы нет,
и неизвестно теперь - когда.

 
 
* * *

Живу я в своей стороне
с железной дорогой в окне.

Не знаю: откуда, куда
железные прут поезда.

И целую ночь напролет
железный гудит самолет.

Под частым железным дождем
железобетонный наш дом.

Холодной весной высоко от земли
железные прутья из стен проросли.

 
 
МОСКВА

Расходятся улицы резво,
и раньше, чем вспыхнет восход,
выходит из гулких подъездов,
идет трудовой пешеход.

И, в мерном потоке растаяв,
сдержав неуместную прыть,
я пешую правду, шагая,
учусь понимать и любить.

 
 
* * *

Меж парком и мной запотевшие стекла,
там воздуха влажен осенний объем,
там тополя голая ветка намокла
и вот, незаметно, срослась со стихом.

И это движенье случайно, но все же
оно обретает таинственный смысл -
все с ним заодно: и дома, и прохожий,
и голубь, присевший на мокрый карниз,

и небо, и пруд, отражающий небо,
и осень, и дыма протяжный полет -
все ищет созвучья, все тычется слепо,
и рифмы диктует, и в строфы встает.

Я связь ощущаю с огромным простором,
его постигаю, едва отличим.
Я - осень, я сущего облик и форма,
его охраняю и сам им храним.

Не часть этой шири, размаха, разбега,
а сам - и размах, и разбег, и разлет.
И я понимаю, что белого снега,
как новой страницы, черед настает.

 
 
* * *

Куда я забрел? Все закрыто на переучет,
на переоценку, задвинуты плотно засовы...
В каком-то дворе, где и время почти не течет
и воздух спрессован.

деревья, качели, окошки и солнце меж ними вразброс,
как больно глядеть на его золотую полуду,
кого-то ругают, а он отвечает всерьез:
"Я больше не буду..."

Действительно, больше не буду.

 
 
* * *

Меж тихо дышащих растений,
с глухих небес сойдя к земле,
дождь мягко встанет на колени,
зашарит пальцами в траве.

Хмельная песня дождевая,
то вздох прерывистый, то всплеск,
и сонный пригород вплывает
в серебряный высокий лес.

Сливаясь с ним, его встречая
тяжелой, трепетной листвой,
деревья празднуют печально
свой праздник тихий, проливной...

 
 
ОКРАИНА

Что я - случайный прохожий - стою
в новом безликом квартале,
что я деревьям вопрос задаю -
выросли или остались?

Стройка ли их пощадила, и вот -
на удивленье и зависть
песенно-птичий шумит хоровод,
выросли или остались?

Я промелькну здесь под вечер - и нет,
ветер же кроны листает,
словно в задачнике ищет ответ -
выросли или остались?

Посередине белесого дня
ранят и нежат хрусталик,
вышли и встали напротив меня -
выросли или остались?

Милая, мы повторимся с тобой,
с ними меняясь местами,
встанет прохожий под нашей листвой -
выросли или остались?

 
 
* * *

На прогулке ждем прохладу,
воздух тяжек и колюч,
свешивается жирный плющ
через кладбища ограду.

Я не знаю, кто резонно
цвет по тону разделил:
бора цвет темно-зеленый,
в зелень рощ - чуть-чуть белил.

Но, приученный к природе,
к переходам света в тьму,
глаз легко себе находит
то, что нравится ему.

 
 
ЦВЕТОК

У кладбища, где смерть легка
и жизнь покажется несложной,
цветок искусственный с венка
блестит в канаве придорожной.

Там пчелы радостно гудят,
кипрея розовая пена.
О, как он раздражает взгляд
своею фальшью откровенной.

Моторов хрип да меди лязг
тревожат жаркий день тягучий.
Он, как заноза, впился в глаз
и бередит его, и мучит.

Цветок, шершавый как наждак,
багровый цвет его неистов.
Сама лишь смерть вот так чужда,
как анилиновые листья.

И он под солнечным лучом
в потоке времени влачится.
...Смят ветром, выбелен дождем,
почти живым уже глядится.

 
 
ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

И заодно мой глаз лелея,
стакан воды и банка клея
на подоконнике стоят,
своим единством вожделея
составить ударений ряд
в единственно возможном роде.

Я подчиняюсь их природе,
возникшей на недолгий миг.
Ко мне в окно глядит двойник,
как я сижу в ночи (где завязь
настольной лампы перейдет
в единственно возможный плод),
лицом в поэзию уставясь,
а в прозу - так наоборот.
1978

 
 
* * *
                     Л.Б.

Стихи, стихи - “морозы-розы”,
чем не привольное житье?
А мой товарищ пишет прозу
и не печатает ее.

Он с бородою, худ и черен,
порой угрюм, порой смешон.
Он ироничен, как Печорин,
наивен, словно Бэла, он.

Силен в полночных разговорах,
в делах сердечных умудрен.
И пишет прозу, словно порох
изобретает ныне он.

Его разбудит дальний поезд,
и он закурит впопыхах.
В ночи Москва, судьба и повесть
еще лежат в черновиках.

И что толочь зря воду в ступе,
но не отпустит больше боль.
И проза сквозь слова проступит,
как сквозь рубаху пот и соль.

 
 
* * *

Мимо осенних садов побреду,
пригород, роща, птицы отпели...
Кто там качается на качелях
в грустном саду?
Листья летят и качели летят,
и никогда листопад не уймется...
Чей повстречаю стремительный взгляд?
Как отзовется?

 
 
* * *

В холодном воздухе предметы
отчетливей во много раз,
и ранней осени приметы
повсюду обжигают глаз.

Листва багровая, сквозная,
и пресс брюшной кариатид,
иду по улице, не знаю
своих забот, своих обид.

Кругом людей прохожих лица,
здесь утешение мое,
здесь мне тоски своей стыдиться,
стыдиться, что стыжусь ее.

 
 
* * *

Отдаленная перебранка
с затененного двора,
алюминиевая изнанка
голубиного крыла.
Бесполезная, злая работа,
это ты мне зоркость дала.

И слепое твое постоянство
возвышает меня и гнетет,
когда ввысь раздвигает пространство
голубой голубиный полет,
когда голос, едва различимый,
для себя монотонно поет.

 
 
БЕССОННИЦА

Лежу усталый во тьме,
и тело мое похоже на ладонь.
Кто-то покорный
сложил его для подаянья.
Тает снег
и шуршит в водосточных трубах.
Ночь тяжелее моего сна,
она перевешивает его
и бередит расплывчатым светом фонарей.
Веки набухают ожиданием.
Каждому слову
предшествует миг немоты.

 
 
* * *

Словно мягкая шуба ложится на плечи зима
легкой тяжестью снега и рыхлой изнанкой пространства.
Превращаются ели в прямые, как дым, терема,
блещут искрами, гордые этим убранством.

Между белых деревьев беззвучно висит синева.
Упираются в небо косматые головы сосен.
Перелески черны, горизонта туга тетива,
и пока стороною метели проносит.

Превращается воздух в морозный студеный клубок,
снег широк и раскатист на длинных дорогах.
И румяное солнце, сбежавший от всех колобок,
опустившись за лесом, увязло в глубоких сугробах.

 
 
* * *

В притихшем парке вдалеке
оркестр играет под сурдинку,
моторка на Москве-реке
стучит, как швейная машинка.

Мне жаль осеннюю швею,
она весь день кроит, кромсает.
Твою судьбу, судьбу мою
швом сострочить не совладает.

Струят последнее тепло
сухие плиты парапета.
Спрошу - и не дождусь ответа,
и лето в Лету отошло.

Над попрозрачневшей водой
под тонким небом серебристым
мелькают велосипедисты
по эстакаде ветровой.

Они промчатся в даль и в тень,
и в колесе сольются спицы.
Запомнить музыку и день -
он никогда не повторится.

 
 
* * *

Душа, боящаяся скверны,
в канун осенних непогод
вдруг обрела покой неверный
и чистоту сентябрьских вод.

Разлука стала просветленьем,
и, избежавши суеты,
я не искал твои черты
в щемящей красоте осенней.

Я не примеривал к ней стих, -
сравнение непоправимо,
и в смене грустных дней моих
она и ты неповторимы.

И только тем порой она
меня собою утешает,
что не тебя напоминает,
а просто вся тебе равна.

 
 
ДЕНЬ НОЯБРЯ

День ноября, заставь открыть тетрадь,
разлей свой свет, мерцающий и скудный,
мне жить легко и умереть нетрудно -
забыть привычку воздух твой глотать.

Вот бьет родник, река впадает в море,
я здесь живу, и где-то умер я,
в ноябрьском леденеющем просторе
как легкий дым летит душа моя.

И жизнь мне дорога, и дорог всяк живущий,
наверно, потому, что в небе ледяном
душа моя, исполнившись грядущим,
колышет воздух трепетным крылом.

 
 
СНЕГ

Неторопливый снег идет,
безгласен, равнодушно-ласков,
легко предметам придает
иную форму и окраску...
Вот день творенья - целиком
мир воплощен и обоснован.
Вначале снег был, а потом
явилось слово.

И снега белого Адам,
средь немоты обретший слово,
я в слове мир другой создам,
для мира нового, иного...

 
 
НОВЫЙ ГОД

Стянет кожу от озноба,
стынет хвойное тепло,
за окном косым сугробом
время выпукло легло.
Ночью ветви в ветре вязли,
белым временем мело,
встанет день легко и праздно
и кольнет лучом алмазным
сквозь оконное стекло.

 
 
МЕТЕЛЬ

Февральский мир воздушных тяг,
где все исполнено значенья, -
движенье воздуха в ветвях
и облаков передвиженье.

Твой благодарный пешеход,
спешу отметить пунктуально
метели скошенный полет
своей особой вертикальной.

Спешу попасть с тобою в лад
и уравняться по значенью,
перебираю наугад -
жить, таять, дерево, движенье...

 
 
ОТТЕПЕЛЬ

На речке лопается лед,
у ветра два крыла упругих,
фонарь угла не узнает,
совсем не узнает округи.

Домам в туман войти не лень,
где оттепель еще несмело
передвигает, как тюлень,
свое резиновое тело.

Шуршит скребок, размок каток,
и мы с деревьями в обнимку
стоим в распахнутых пальто,
как на старинном фотоснимке.

Имея смысл, имея цель -
ее уже не урезонить -
бушует оттепель. Капель
насквозь пронзает подоконник.

 
 
* * *

В промозглый день писать стихи
не оттого, что нет удачи,
а оттого, что дни тихи,
и снегом мир переиначен,
и оттого, что чудеса
воспоминаньями зовутся
и в комнате моей толкутся,
зашедшие на полчаса.
И я припомню хрупкий взгляд,
который в прошлом затаился
и вот за строчкой приоткрылся,
как бы случайно, наугад.
Мне все равно, что невпопад
закончится стихотворенье...
Лишь дня неясное томленье,
свет матовый, забытый взгляд...

 
 
       * * *
              Ире

Ладони твои - листья розовые,
маленькие листья березовые.

Очертания сердца - твои ладони,
жилье моим глазам бездомным.

Место, где заживает отчаянье, -
ладони твои защищающие...
1967

 
 
* * *

Холодный воздух в форточку струится,
у окон встал заспавшийся рассвет,
проснулся парк, в ветвях запели птицы,
в гармонию слились и свет, и звук, и цвет.

И день как парус расправляет ветер,
слегка деревья долу наклонив,
все эти первобытные приметы,
пройдя века, идут сквозь дни мои.

Обычный день, не узнанный вначале,
безликий так, что словом не назвать,
так просто все, и в горький час печали
от этой жизни рук не оторвать.

 
 
* * *

Поутру на балкон
выйди на всякий случай
дождь как всегда тайком
снова вернулся в тучу

начала нет и конца
нет и преображенья
как одного лица
разные выраженья

или как выдох-вдох
с призвуком бронхиальным
тучи строят чертог
в небе вполне легально

замок кронверк бастион
то, во что лбом упрешься
ждешь когда рухнет он
вряд ли когда дождешься.

 
 
ВЕС ВОЗДУХА

 
КОЛЛАЖ

Ритм пропорции смысла хранит.
Угадай, в каком ухе звенит,
коли в “Золушке” крысою кучер?
И за гвоздик, забитый в зенит,
зацепилась зеленая туча,
как закушенная губа.
Где-то сбоку пропела труба.
Даже птица, подбитая влет,
не совсем по прямой упадет,
как по парусу с ветром скользнет,
загибаясь, кривясь по дуге.
И Ньютон париком нам кивнет,
и секунду отмерит брегет.
Раскрутив языка колесо,
чуть спустя рукава закатаем.
Мясо, просо... Еще что на “со”?
Видно, числится “со” за Китаем.
За Китаем, за желтой Янцзы,
где гуляют одни мандарины.
Рифма-буква, а буква та - рцы, -
глуховатый напев окарины.
Раскрути колесо языка.
Я и сам неплохой музыкант.
Здесь фермата, здесь кода, а там
притулился сутулый тамтам.
Ремесло - это лодка. Весло -
переводчик воды на движенье.
Наилучшее, ибо без слов
в небе движется стихотворенье.
1975

 
 
* * *

Их смысл порой нежданно горек,
и даже обжигают рот
слова изящных аллегорий,
слова отточенных острот.
Слог сдержан, без наивной прыти,
нигде не проскользнет смешок.
Все честь по чести, шито-крыто,
и шило спрятано в мешок.

 
 
КУСТ МАЛИНЫ

Н.К.

Куст малины, как город у моря -
черепичные кровли, сады...
Постоим, и послышатся вскоре
нам глухие раскаты воды.
Там сейчас занимается утро,
покрывается охрой карниз,
самодельных суденышек утлых
узкий парус в долине повис.
И воды голубое свеченье,
и отчетливый воздух так пуст...
На какие еще превращенья
ты способен, малиновый куст?
И зачем эта тяга к сравненьям,
разве сам по себе ты не прав?
На поляне, в траве по колени,
мощно-зелен, тяжело-кудряв.
В глубине твоей прячется птица,
ее голос беспечен и чист,
и под ветром слегка серебрится
вверх изнанкой повернутый лист.
Уколовший и душу, и пальцы,
куст малины невиданно густ.
И пора уже двигаться дальше -
не пускает малиновый куст.

 
 
 
АВГУСТОВСКАЯ АКВАРЕЛЬ

Рябина смущена. “я” прячет в середине,
и краснотой кистей очерчена рябина.

Мы с ней оглушены таким обильем неба,
мы потерялись с ней, и нет за нами следа.

Но все же хорошо! И слышен голосок -
на тишине лукавый поясок.

“Божья коровка, полети на небо,
принеси мне хлеба...”
1967

 
 
 
* * *

Поземка тоньше, ветер злей,
как будто я в начале сказки.
Политехнический музей
стоит на склоне как салазки.

Вот-вот скользнет - толкни слегка
(сравненье требует развитья)
туда, где Яуза-река
течет в чешуйчатом граните.

Свернется холод в рукавах,
а на Солянке иль в Зарядье
как иней соль блеснет в словах
в неповторимом звукоряде.

Многоголосица Москвы,
поющий, акающий облик.
Чересполосица молвы,
цветущих слов горячий отблеск.

Городит сказка огород,
и вот, распахивая ворот,
над снежным городом встает
еще один - звучащий город.

Звучит, растет до облаков
в державной мощи, светлой силе,
как будто сорок сороков
враз, как один, заголосили.

В нем для тебя горит окно
и месяца блестит подкова.
Пускай дорогу замело -
тепло за пазухой у слова.

Ведь в слове копится тепло
и никогда не вымерзает.
Тебя морозом обожгло?
Заговори - гортань оттает.

 
 
* * *

Ты дала мне яблоко лесное,
горькое, зеленое, земное.

Что ж, спасибо и за эту милость,
райских яблок есть не приходилось.

Под осенним солнцем мы стоим у древа,
за руки схватившись, как Адам и Ева.

Шелестят над нами листья вырезные,
мы стоим в бессмертье, смертные, земные.

 
 
 
* * *

Какую выбрать ночь, какую вспомнить?
Ту, снежную, с оленьим садом,
где яблони в сугробах по колено,
где крыши синий скат, луна,
скрипучий снег и лай собак высокий,
до звезды...

Ту - влажную, мерцающую... К свету
несущую вишневые цветы. И запах
едва свой рост означившей травы.
Мохнатых бабочек, из пыльной серой ваты,
пускающую к свету...

              Или ту,
где дождь, где желтый лист
прилип к стеклу, где кисть руки, белея,
вдруг вынырнет из мокрой темноты,
и пальцы по стеклу забарабанят...

 
 
 
ПОСЛЕ ОСЕНИ

1
Сад осенний при полной луне,
тень от яблони на стене.
Словно врезал в нее силуэт
этот синий рентгеновский свет.

Не нарушить, не превозмочь
тишины, обжигающей горло,
на серебряные заборы
оперлась голубая ночь.

 
2

Сгорела осень. В час заката
вода холодная чиста.
Но знаю я, что без возврата
не исчезает красота.

Когда в кромешный час ночной
по стенам ветер шарит слепо,
она восстанет тишиной
и белой музыкой из пепла.

 
 
 
* * *

Опять о деревьях, опять...
О, памяти сладкие муки.
Березы пресветлая прядь,
осины дрожащие руки.

Порою заметишь едва,
скользнув невнимательным взглядом, -
цветут ли? Опала листва?
Деревья всегда были рядом.

Почувствуешь легкий укол,
и вспомнится все, что забыто, -
то ясень из детства пришел,
раскинула ветви ракита.

Шершавые складки коры
как будто застывшие лица
людей, что ушли до поры,
чтоб годы спустя возвратиться.

И чудится времени лик,
когда над твоей головою
в Коломенском дуб шевелит
листвою восьмивековою.

 
 
 
* * *

Тугая прелесть прелой тишины
на дне лесов осела, как в стакане;
на уровне кустов и звуки не слышны,
а выше птиц - и посвист и порханье.

А выше день. И синева сквозь ветки,
и облаков сырая береста.
Вскипает звук, рокочущий и крепкий,
за самолетом, точно борозда.

Гудят стволы и проступают корни,
раздвинув мох и приподняв траву:
деревья рвутся из земли упорно,
чтоб улететь в густую синеву.

 
 
 
* * *
              Л. Бахнову

В ладони собрать этот лес,
и в нем застоявшийся воздух,
и лучик, что тонкой занозой
под кожицу озера влез.

И к уху, как будто часы,
поднять, затаивши дыханье,
и слушать его колыханье
и чувствовать холод росы.

 
 
 
ДУБ

Весь перекручен, груб,
стальные корни - дуб.
И у корней запил
узлами весь заплыл.
Топор его не брал,
пилы тупился зуб.
Пусть выправкой не брав,
зато надежен - дуб.
Ветрам со всех сторон
распахнут и раскрыт.
Он стужей опален.
И молнией прошит.
Как витязь на горе.

И дятел на коре.

 
 
 
* * *

Что-то вдруг промелькнет в суете,
с суетою настойчиво споря,
так ревущий прибой в темноте
говорит об огромности моря.
Отвлеченность больших величин
только малостью можно измерить,
есть ведь тысяча разных причин
и в бессмертье, и в вечность не верить.
В кроне вылеплен ветра полет,
бесконечное небо подробно,
и прозрачное время течет
во все стороны шару подобно,
возвращается вспять, дорожит
облаков кучевой кутерьмою,
так и море куда-то спешит
по пятам за самим же собою.
Словно в жилах бегущая кровь
все гудит и никак не уймется,
то рассыплется вечность, то вновь
из песчинок и брызг соберется.
Этот мир и живет в мелочах,
в пустяках и пустых разговорах,
в соразмерности разных начал,
в равновесье души и простора.
Тяжкий рокот ночной, этот вой
перемен и несчастий предвестье.
А наутро посмотришь - покой,
каждый камешек вроде на месте.

 
 
 
МЫС МЕГАНОМ
              Иосифу Фридману

Глядим весь день на Меганом,
лежащий на воде дремотной.
На нем небесный агроном
не утруждал себя работой,

не засевал и не полол,
не сдабривал поливкой рьяной,
чтоб он глаза мои колол
сухим хребтом среди тумана.

О Меганом, каким огнем
опалены крутые плечи?
Сухих пространств, пустых времен
ты памятник или предтеча?

О чем молчит, зачем дано
тебе могучее бесплодье,
зачем не брошено зерно
тебе в небесном огороде?

А к ночи птица полетит
на бурые, сухие склоны
и ничего не прокричит,
покинув тихий куст зеленый.

Она летит как острие
стрелы, невидимой в движенье,
еще бесшумней, чем ее
в воде соленой отраженье.

Луна восходит, вечер тих,
о камни волны бьются глуше,
глаза чудовищ водяных
глядят на выжженную сушу.

 
 
 
* * *

Проговори: море. Еще раз:
море. Берега полоса.
Слышит ухо, и видит глаз,
и нестройно шумят голоса

живых и тех, кого уже нет,
делая вдох у скал,
вдруг понимаешь - крикнуть привет
грудная клетка узка.

Небесная твердь, и водная гладь,
и горизонта кольцо.
Смотри, как волны уходят вспять,

и на жизнь не сетуй за
то, что увидеть твое лицо
можно, только закрыв глаза.

 
 
* * *

Он так легко шагал,
нащупывая тропы,
тот, кто пленил, украл
Елену ли, Европу.

И как ему потом
плылось, и море пенилось.
И на хребте литом
покачивалась пленница.

Он слышал робкий вскрик
и видел близко-близко
прекрасный бледный лик
в соленых крупных брызгах.

 
 
* * *

Море воспеть? Ну попробуй, сумей.
Пенье цикад и уключин,
как оно в сильной ладони своей
нежит тебя и баючит.

Как равномерно грохочет прибой,
как оно в даль убегает,
ширь его, даль его, глубь его пой,
скрежет и щелканье галек.

Как ледяная медуза плывет
в нежном дробящемся мареве,
как оно щедро себя раздает,
плещет, поет и раздаривает.

Как выплывают из темных глубин
стаи стремительных рыбин.
Пой этот зыбкий, тревожащий мир
складок, колдобин и рытвин.

Это навеки. И этот прибой,
швыряющий пенные стружки.
Море - как счастье или любовь,
море - как Пушкин.

 
 
 
КОЛХИДА

1

Волна - то шелк, то сталь,
бежит, ломая сушу.
Не ведаю, чем даль
прикармливает душу.

И что там впереди,
за дальними дымами?
Здесь лезвие воды
заточено о камень.

Прилежный селянин
табак серпом срезает.
Абхазец ли, грузин
приветливо кивает.

Он от жары устал
и чувствует внезапно
табачного куста
чуть горьковатый запах.

От зноя даль слепа
и вся в зеленых складках.
Он, пот смахнув со лба,
глядит туда украдкой.

 
2

Проходит день за днем
у берега морского,
и слово "окоем" -
назойливое слово.

Оттуда волн чреда,
туда тоска слепая,
как солона вода,
привольная морская,

и даль горька, и ширь.
Волна подходит валко,
в ладонях шебуршит,
почти щебечет галькой.

Вдоль берега всего
кипит она, живая,
с размаху об него
хребет свой разбивая.

Все тверже позвонок,
грознее ритм прилежный,
кого швырнет оно
на берег безмятежный?

И чей бесстрастный взор
под роговою гривой
береговой простор
вберет в себя лениво?

Плывешь и видишь дно,
а море - голубое,
и выпукло оно,
как яблоко глазное.

Пустынен утром пляж,
вдали и мыс, и порт.
И хоть пишу пейзаж,
но выйдет натюрморт.

 
3

Вновь волна бежит - остра,
и цикада вновь прилежна,
с вечера и до утра
пилит звонкое железо,

Это вам не шорох лип,
когда позднею порою
исполинский эвкалипт
на ветру скрипит корою.

Наполняет здесь пейзаж
низкий рев коровы рыжей,
что с утра спешит на пляж
и, как море, гальку лижет.

Эта жизнь сопряжена
с гулом моря, ветра гудом,
здесь земля щедра, тучна,
и тяжка земля, как всюду.

Небо в облачной резьбе.
И цветет белье с карнизов.
Хорошо ль, душа, тебе
здесь, у пальм и кипарисов?

Солнце за море нырнет,
запоет цикада снова.
Одиночество мое -
жизни тайная основа.
1979

 
 
 
* * *

Гребень волны крут.
Камень морской груб.
Черен морской песок.
Горы, встав на мысок,
видят, поверх голов,
что горизонт багров,
и солнца тяжелый глаз
смотрит в бинокль на нас.

 
 
 
* * *

Прямо у моря растет кипарис -
синий меж сосен, -
даже соленые капельки брызг
ветром доносит.
Как обжигают подробности взгляд,
трудно привыкнуть,
хочется все перечислить подряд,
просто окликнуть.
Все отзывается на имена -
дерево, птица,
камень и длинная эта волна,
что повторится.
Жизнь эта так коротка и легка,
где ж ее бремя?
Море колышется возле виска
мерно как время.
Плоские тени наискосок,
сумрак клубится,
и из ладоней прохладный песок
тихо струится.
Дальней горы вечереющий склон,
морю подобный,
каждой песчинки кремнистый излом
сделан подробно.
Волны от суши торопятся вспять,
горбясь валами.
Что остается? Про все рассказать
своими словами.

 
 
 
ЗНОЙ

О, как не властно над собой земное,
песком сыпучим время истекло...
Ко мне приходит слово
средь бела дня и зноя,
а небо выцвело,
и жаждой рот свело.

И весь июльский день,
в висках стучащий кровью,
отчетлив чересчур,
чтоб воплотиться в стих,
но слово бьет крылом
по камышовой кровле
и облаком плывет,
травою шелестит...

Не знаю я, зачем
на рифмы зной дробится,
зачем певуча пыль
и солнца бег высок.
Миг созиданья пуст
и больше не продлится,
и времени сыпуч
струящийся песок.

 
 
 
АЗОВ

1

Затерян здесь Дон в камышовых излуках,
акации листья на солнце сквозят...
И я понимаю, что эта разлука
неумолимей и горше стократ.

Разлукою каждый мой день истолкован,
в упругих объятьях дерев и ветров
приметы прощанья, недаром с Азовом
щемяще и тяжко рифмуется зов.

И красный закат загорится и канет,
и горькое мне утешенье дано,
что в черных и скорбных созвездьях над нами
высокое, нежное небо одно.

 
2
Все о разлуке - травы и соцветья,
все о разлуке - месяц молодой,
все о разлуке - небо и созвездья,
все о разлуке - и дожди, и зной,

и о разлуке зацветет подсолнух,
и о разлуке птица закричит,
и о разлуке бьются в берег волны,
и даль пуста, и воздух чуть горчит.

Разлукою исполнено все лето,
и у меня едва ли хватит сил
писать о ней, перо не властно в этом,
и голос слаб, и белый свет немил.

 
 
 
ПОЛУСТАНОК
              Володе Мазневу

Вдруг заплачет ребенок
в полутемном вагоне,
и, как пламя свечи,
плач упорен и слаб...
Пахнет теплой полынью
на ночном перегоне,
в небесах невысоких
тусклый звездный накрап.

От вагонных окон
полустанок метнется,
словно птицу спугнули
с камышовой воды,
поезд движется в ночь,
как ведро вглубь колодца,
только б вынырнул он -
далеко ль до беды.

 
 
 
В ДОРОГЕ

Под дождем идем, согнувшись,
струи хлещут, как ремни,
и попутчик, матюгнувшись,
проворчит, что были дни...

Я ж доволен и таким
днем, тревожным и промозглым,
где леса вдали, как дым,
архаичный, паровозный...

 
 
 
* * *

И стали для меня
кусты и камни - мебель,
двадцать четыре дня
сплю под открытым небом.

Раскрыто небо всласть,
безмерно, неоглядно,
и мне мешает спать
бесшумным звездопадом.

Я на спине лежу,
тону в огромной тверди,
я жизнью дорожу,
не дорожу бессмертьем.

И как любой другой,
я не умру, пока
течет над головой
алмазная река.

 
 
 
ВЫРКА

Память детства высока,
смотришь как со дна колодца:
там в оправе лозняка
речка маленькая вьется.

Вырка... В мягких берегах,
под полетом зимородка,
воздух травами пропах
над ее теченьем кротким.

Возле речки луговой
еле держится прохлада,
не спеша проходит стадо
на разбитый водопой.

Сонно прогудит слепень,
голавлиный всплеск, как выстрел,
речка вновь уходит в тень
перекатом каменистым.

Воду чистой сохранить
и омыть лицо от пота,
жажду чью-то утолить -
вот и вся ее забота.

Ночью в скользком лозняке
коростель заплачет слезно.
Заблестят колюче звезды
в этой узенькой реке.

 
 
 
РОВНО:ТАК

В деревне Ровно нет ровных линий.
Она расположена на холмистых берегах речки Вырки,
как и речка, скрыта от взгляда
безоглядно разросшимися деревьями,
кустарниками и травами.
Но это не травы забвения,
скорее это травы нирваны.

Здесь особый хронотоп:
время плоское, а пространство узкое,
что дает причудливые эффекты.
Параллельные здесь запросто пересекаются,
крайности легко сходятся,
вчера без усилий обгоняет завтра,
поджидая его за углом покосившегося сарая
или под деревом,
выросшим посредине бывшей дороги.

Деревню можно проехать
и не заметить,
в сердцевину Ровно на машине не попасть –
только пешком.

Здесь уже есть электричество.
Оно остановилось на уровне
лампочки Ильича,
и та не освещает,
а лишь служит ориентиром
в желтых сумерках.

Ветры шумят над холмами,
мобильная связь
осуществляется только с крыш,
да и то не всегда.
Из всех электронных устройств
кое-где работают телевизоры:
новости и реклама
звучат здесь как марсианские хроники.
"Длины ваших рук не хватит,
чтобы дотронуться
до кончиков ресниц…", -
слышат бывшие доярки, пастухи, огородники.
Что они видят при этом –
неизвестно.

Водку здесь пьют,
но очень неохотно, предпочитают самогон.
"Это для себя…", -
говорится так, будто подразумевается,
что себе-то мы не сделаем плохого.
Это неправда.
Самогон плохой,
и хорошо, что похмелье
от него не очень удручает,
потому что без похмелья тут
все слишком резко.

Животные
живут здесь своей прагматичной жизнью,
не мешая людям,
изредка помогая им,
почти, к их звериному счастью, не замечаемые.
Заметят – заставят работать,
или, что хуже,
съедят.

Новых домов не строят.
Старые почти не ремонтируют,
не гнушаясь, впрочем,
некоторыми новациями.

Чугунная крышка канализационного люка
у крыльца дома,
где никогда не было и не будет канализации;
веранда, обитая досками от корпусов
"Рубинов" и "Горизонтов";
детали от неизвестных механизмов
ведут здесь
безмятежно-бесполезное существование.

Под сутулой крышей дома,
где произошло убийство,
все еще мечется эхо ружейного выстрела,
а с перил моста до сих пор свешивается гадюка,
полвека назад пугавшая по дороге в школу.

Здесь не принято уделять внимание
полутонам и оттенкам.
Вспоминают ли здесь будущее,
забывают ли прошлое –
не важно,
все существует всегда
и именно в эту минуту.
2005

 
 
* * *

За километром - километр
проходит осень беспристрастно, -
и нет понятия - предмет,
а есть понятие - пространство.

Стал воздух горек и лилов,
а жизнь новее и прозрачней,
я не сменил ее основ,
но смысл ее переиначил.

Она - как осень - без оков,
и мера жизни постоянна:
не сколько прожито часов,
а сколько пройдено пространства.

Я им замечен, и, как свой,
я окольцован горизонтом.
И распласталась жизнь прямой
крутого, жуткого разгона.

Пространство - безграничный плен,
а жизнь - не тема, а вступленье,
и пробужденье каждый день
как ежедневное рожденье.

 
 
 
ОКА

О, захлестни же свинцовой погодою,
заворожи своим стонущим плеском,
то ли умру над твоими водами,
то ли воскресну...
Первый... последний... неважно... единственный...
но невозможно расстаться с тобою,
пусть же сомкнутся весенними льдинами
дни над душою.
Пусть родниковое сердце пульсирует,
и - выше стужи -
пусть журавлей треугольники сирые
кружат и кружат...
Небо все выше. И, ветром и плеском
вспугнута, кружится стая.
Сверху по склонам бегут перелески
и застывают...
Все исчезает. Теряются лица.
Но навсегда и без перебоев
бьется - не может никак распрямиться -
крыло голубое.
Так распрямись же крылом бесприютным,
так, как пружины трепещущих молний.
Все исчезает, но остаются
небо и волны...

 
 
 
* * *

Моя двадцатая зима
была метелями богата,
дома по окна замела
и встала пугалом горбатым.

Но я не замечал зимы
холодный белый распорядок.
Я не был. Были только мы,
морозы, ветер, снегопады...

Была твоя рука в моей,
была зима, и в ней отвесно
вставала белая метель,
судьбу скрывая, словно местность.

За поворотом - новый край.
И вечер потихоньку вкладывал
в ладонь Сокольников трамвай
оранжевым холодным яблоком

А вьюга плакала со зла
и предвещала нам напасти.
Была двадцатая зима
и неожиданное счастье.

 
 
 
ЧИСТЫЕ ПРУДЫ

1
Имени нет и отчества.
Бреду по апрельской Москве,
только одно одиночество
виснет на рукаве.

Слабо щекочет горло,
и, как всегда, мои
этих бульваров голых
тополи и скамьи,

этих прохожих лица,
ветер, бьющий в висок,
и городская птица,
мелькнувшая наискосок.

Вполглаза смотрю, вполуха
слушаю - вид нелеп.
В воду швырнет старуха
сытому лебедю хлеб.

Глаз у него как пуговица,
царственно хмур и горд.
Скоро листва проклюнется,
завтра, скорей всего...

2

Они из Грязных стали Чистыми,
и вновь из чистых стали грязными.
Календари менялись числами
и обещали много разного.
И все сбывалось, что предсказано...
Сбылась бы и такая малость –
чтобы очистилось все грязное
и больше бы не загрязнялось.

 
 
 
ДОМ ВЕНЕВИТИНОВА
В КРИВОКОЛЕННОМ ПЕРЕУЛКЕ

Исчезал из глаз и снова
из метели выплывал
дом, в котором “Годунова”
Пушкин некогда читал.

Здесь на кухне моют ложки
и витает дух котлет,
тускло светятся окошки
вот уже две сотни лет.

Времена сегодня злые,
весь народ кругом знобит,
за спиной молчит Россия,
за окном метель гудит.

Но забыть не может Углич,
невысок и темнолиц:
из угла все бродит в угол
обреченный царь Борис.

И сквозь ветер одичалый
слышно - глухо хлопнет дверь,
кто-то смуглый и курчавый
удаляется в метель.

Нынче вечер непогожий,
ветер носит вдоль витрин
и безмолвие прохожих,
и шершавый шорох шин.

 
 
 
СИНИЦА

Когда-нибудь мне сон приснится
про череду вот этих дней:
в Измайлове поет синица
среди безлиственных ветвей.

И клюв ее торчит иголкой,
и песнь ее так хороша,
и так торжественна душа
в зеленых перьях с грудкой желтой.

И я проснусь, а песнь продлится,
рассвет апрельский тих и бел,
и помогает вновь синица
противоборствовать судьбе.

 
 
 
СОСЕД МОЙ

Сосед мой возвращается из школы.
Суровою заботой окружен,
от матери он слышит: надо двери,
когда приходишь, плотно закрывать.
Она его погладит по головке,
заставит руки вымыть, даст покушать
и скажет: Отобедал? За уроки.
И он раскроет тонкие тетрадки,
учебник полистает и тихонько
в окно посмотрит - там стоят деревья,
дошкольники играют бойко в “классы”,
и воробей на тонкой, гибкой ветке
чирикает и греется на солнце.

 
 
 
ДЕТСКОЕ

Две гвоздики в стеклянной вазе
посредине стоят стола,
лапы вытянув до безобразья,
рядом кошка моя легла.

Прямо к носу дремлющей кошки
я свои положил часы,
полосатая кошка-гармошка
оттопыривает усы.

Полированный стол, на котором
натюрморт случайный возник,
отражает в себе упорно
кошку, вазу и цвет гвоздик.

Кошка тикает, часы дышат,
отражают гвоздики стол.
Надо всем расцветает воздух
и витает коричневый звук.

 
 
 
МАРК ШАГАЛ

Длинный день и синий сон,
пестрый сон, его приемлю.
Упиралось колесо
в неподатливую землю.

Гонит кто тебя в путь длинный,
коренастый Вечный Жид?
И в утробе кобылиной
жеребеночек лежит.

Сопрягают мышцу с кругом,
запрягают жеребца,
сыромятную подпругу
продевают в два кольца,

облекают душу телом,
разворачивают кнут,
поначалу оробело,
словно женщину берут.

Всей натугой сухожилий,
в капиллярах щеткой кровь,
или жили или жилы,
жилы, жили - вновь и вновь,

и еще - как из скворешни
глаз, запекшийся в лицо,
аккуратный и кромешный.
Темя узкое. С лысцой.

 
 
 
ЧИТАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК

В книгу глядит - значит, смотрит вверх.
Застывший или нервно листающий,
всегда по-особому красив человек -
Homo sapiens - человек читающий.
Как торжественно выстроено его лицо,
как свет глубок, по лицу пробегающий,
чтение - захватывающее, заматывающее колесо...
Про сон и еду - про все! - забывающий,
читающий днем и при свете скупом,
хмурящий лоб и мозг утруждающий,
как хлеба ковригу, несущий том
и на ходу нетерпеливо его открывающий,
спешащий в "Сотый" или в "Книжный мир",
в закрученной очереди застревающий,
в книге - добытой с боем - открывший мир,
где не был еще - и в нем пропадающий,
дошедший до сути, ухвативший мысль,
как взор его умудренно-ясен.
Человек, взлетевший в такую высь,
в такую даль ушедший - прекрасен.
1985

 
 
 
ВОСПОМИНАНИЕ О СОРОКИНЕ

Павел Андреич Сорокин
больных из нашей палаты
не осуждал за пороки,
хотя сам не пил и не сквернословил.
Ко мне же - юнцу неровному -
он относился дружески.
И часто в беседы степенные
(что было мне малосвойственно)
мы погружались с ним.

Характера он был спокойного,
и о болезни и смерти
он не любил говорить.
Когда же в нашей палате
случался исход летальный,
он с философским видом
выслушивал наши мнения,
и все-таки было видно,
что он не боится смерти.
А просто молчит, потому что -
чего уж там говорить.

В палату послеоперационную
ко мне заходил он исправно.
Не говорил утешений,
но клюквенный морс приносил.
С ним было как-то уютно,
добротно, надежно, веско,
все легче переносилось.

Я вспомнил его сегодня,
когда в окно электрички
увидел очень похожего
на него человека,
который стоял на откосе
и всматривался в траву.
А рядом сидела женщина,
дородная и спокойная.

И так мне вдруг захотелось,
чтоб Павел Андреич Сорокин,
с его незлобивым нравом,
с его рассудительной речью
был жив и здоров сегодня,
ходил бы себе на работу,
играл во дворе в подкидного,
а в неплохую погоду
ездил с женой на природу.
1980

 
 
 
ЛЕНИНГРАД

Кренясь под ветром и притиснув
грудь к поперечинам оград,
с привычной грацией артиста
к воде склонился Ленинград.

Чуть уязвленный и надменный,
он помнит звон ночных подков,
и, кажется, впитали стены
цвета нависших облаков.

Здесь время неподвластно числам,
с волнами соразмерив ритм,
с размаху бьет и бьет о пристань,
расплющиваясь о гранит.

Закованный по горло в камень,
вздохнул всей грудью и застыл,
и, словно связь между веками,
повисли над водой мосты.

Пробит проспектами навылет,
глядит и не отводит взгляд.
За локоть тронет: а не вы ли
Стояли здесь лет сто назад?
1967

 
 
 
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

И каменной площади снова
державный и медленный крен,
под мартовским небом лиловым
иду по брусчатке вдоль стен.

Шершавые, красные с чернью
кремлевской стены кирпичи,
над башнями, в небе вечернем
кричат и летают грачи.

От Лобного места к собору
веками хранимый уклон,
и ветра весеннего шорох,
часов государственный звон.

 
 
 
КОРШУН

Низких деревьев ниже -
это к какой погоде? -
коршун летает рыжий,
ищет что-то, находит.

Круче взлетит и сразу
книзу, словно в обиде.
Круглым оптическим глазом
как он меня увидел?

Над лесом летит и лугом,
на провода садится,
и от него в испуге
прячутся мелкие птицы.

Что мне до этих рыжих
крыльев, когтей и пуха?
Словно от них завишу,
так сердце забилось глухо.

Глуше стучит и горше
у придорожных ветел.
Рыжий летает коршун
и телеграфный ветер.

 
 
 
ТОПОЛЬ

Тополь весь - латунь и медь.
Сразу видно, как
важно для него гореть,
облететь - пустяк.

Золотая высота,
ветра легкий хмель.
Наши дни не суета,
в них и смысл, и цель.

Сердцевидный листопад,
и под гул небес
наши судьбы зашумят,
как былинный лес.

 
 
 
* * *

Обжигая горло,
пью речную воду.
Проступает холод
сквозь сентябрьский воздух.

Посветлели дали
и сбылись приметы,
мелкие детали
в сентябре заметней.

Облетели липы,
ветер листья гонит,
и ребро калитки
холодит ладони.

А на ветках тяжко
от яблок желто-красных,
а на грядках густо
голубой капусты.

И жаркая работа
от себя не пустит.
Рановато что-то
предаваться грусти.

Под вечер в огородах,
встретившись с соседом,
о завтрашней погоде
заведем беседу.

 
 
* * *

Холодным теплом налились георгины.
На зелени темной прощально горят
шары золотые и кисти рябины,
и августа ярок тяжелый наряд.

Дай, осень,
мне тихую мудрость растений.
Да будет несуетна дней череда,
и будет подвластна законам осенним -
сначала плоды,
а потом холода.

 
С. 221

* * *

Бьется и бьется - и как он возник,
неукротимо живущий родник?
Что за могучая, тяжкая сила
из-под земли его к нам выносила?
Пласт за пластом сквозь песок и суглинок
в землю вколочен серебряный гвоздь,
как потрудиться ему довелось,
к артезианским проникнуть глубинам.
О, пузырьков кислородная гроздь!

 
С. 222

МОЛНИЯ НОЧИ

* * *
Молния ночи,
дерево вершины –
верные спутники в дороге

 
с. 223

• * * *

Открою дверь другу,
впрочем, и всем остальным
тоже открою.

 
С. 224

* * *

Деревья всегда
к нам
лицом.
И только
когда уходят,
не оглядываются.

 
С. 225

• * *

Электричество грозы.
Медлительная вспышка
белой молнии.
В кистях сирени
напрягается
цвет.

 
С. 226

• * *

Холодная подкладка воздуха.
Ледяная изнанка воды.
Ветер стоит, летя.

 
С. 227

ТЕАТР

Вначале все ясно - измена,
все ясно - отравлен король.

Смотри, вот я вышел на сцену,
неловкую выучив роль.

И рта я еще не открою,
а кажется, все уж сказал.
А там за стеной световою
трагедией дышит весь зал.

Там ждут с нетерпеньем развязки,
а здесь вся интрига узлом,
с злодеев не сорваны маски,
а издали слышится гром.

Зачем меня мучат сомненья?
Зачем вновь и вновь невпопад
шепчу монологи, а тени
мне все об измене твердят.

И разве здесь выход возможен,
коль сводится все к одному?
И я выбегаю на дождик,
лицо подставляю ему.

Под зонтики жмутся статисты.
Нехитрый намок реквизит.
Ах, все-таки дело нечисто,
и надо его разрешить.

А тучи клубятся лениво,
прожектор мигнул и погас,
и вот обрывается ливень
и все закрывает от нас.

 
 
* * *

Это хуже, чем смерть, потому что жива ты,
но отныне ни звука, ни жеста, ни даты.
И отныне слова о тебе бесполезны,
потому что теперь - ни разлуки, ни бездны.
И на этой земле, то постылой, то милой,
уж не будет тебе ни креста, ни могилы.
Где отечества дым? Что на кровле мне ворон програет?
Недослышу чего - репродуктор потом доиграет.
Было б плакать о ком - называлось бы счастьем,
уходи сквозняком по объемам щелястым.
То раздвинулся воздух, где твой облик истаял,
так и тянет оттуда запредельным и тайным.
И уже не любовь, а постыдная горечь
напрягать заставляет негнущийся голос.

 
 
ДИАЛОГ

Облекая шумы в свой
шум, глухой, бездонный,
ливень хлынул за стеной
железобетонной.

Он входил помалу в раж,
низвергаясь страстно,
и разрозненный пейзаж
в ранг возвел пространства.

Обобщать имея дар
и стирать детали,
ливень лил. Клубился пар,
и сближались дали.

Здесь в строку войдет окно,
а к нему приклеен,
человек стоит давно
и лицом белеет.

Шепчет он под шум дождя,
сжавши подоконник:
“Недодумал что-то я,
что-то недопонял...”

Обходя кругом квартал -
такова работа -
ливень тоже прошептал
про свои заботы.

И на чем они сошлись,
я того не знаю.
Неделима наша жизнь,
нет конца и краю.

Несмотря на произвол,
этот ливень тоже
подо всем черту провел,
что-то подытожил.

 
 
МОТИВЫ РИЛЬКЕ

* * *

Плачущий сейчас, где-то на свете,
без причины плачет на свете,
плачет обо мне.
Смеющийся сейчас, где-то в ночи,
без причины смеется в ночи,
смеется надо мной.
Идущий сейчас, где-то на свете,
без цели идет на свете,
идет ко мне.
Умирающий сейчас, где-то на свете,
без причины умирает на свете,
смотрит на меня.

 
 
Предчувствие

Я - знамя, окруженное простором.
Я ветер чувствую и под его напором
весь трепещу. Пусть все вокруг спокойно:
не хлопнет дверь, в каминах тишина,
стекло не дребезжит, недвижна пыль густая...
Я знаю - буря здесь. И как волна вздымаюсь,
распластываюсь весь, и я совсем один
в огромной буре.

 
 
Осенний день

Господь, пора: большое было лето.
На солнечных часах поселится пусть тень,
и ветры в нивах зашумят с рассветом.
Заставь плоды последние не медлить,
два жарких дня оставь для них еще,
чтобы налились соком горячо,
вино наполни сладостью последней.
Кто дома не имел - построить не успеет.
И в одиночество надолго погружен –
кто был один. За письмами про сон
забудет, и шагами по аллее
опавшую листву тревожить будет он.

 
 
* * *
              Лене Бахнову

Помню ракитку и помню липку,
помню то, что я выпил лишку,

помню облака светлый локон,
помню ветер дверями хлопал.

помню к осени вода стала прозрачней,
помню косогор над рекой невзрачный,

помню снег и дождь и мокрые кровли,
а разве что-то бывает кроме?

 
 
* * *

Стал привычен больничный
незатейливый быт.
И сосед, как обычно,
душной ночью храпит.

Замолкает. И снова,
как идет на таран.
А под майкой лиловый
заплывающий шрам.

Сном непрочным, непраздным
спит больничный народ,
а над ними алмазный
неба августа свод.

Полыхает там бледный
и холодный пожар.
И оттуда заметно,
что Земля - это шар.

И ни крики, ни всхлипы
не слышны там совсем...
Здесь больничные липы
цепенеют в росе.

Здесь шаги в коридоре
и нытье комара.
В нескончаемом споре
свет и тень до утра.

Осторожный и ранний
луч - подобье копья -
вдруг осветит все грани
и узлы бытия.

 
 
* * *

Я приспособился, прижался, применился,
подсуетился, подшустрил, под
ветром этой жизни попривыкнул,
попригляделся, подсчитал, померял,
попробовал, помучился, потрогал,
вошел во вкус …
И вот теперь …

 
 
ОТШЕЛЬНИК

Закрой глаза, замкни остатки слуха.
Немотство – дар, в твоей гортани сухо.

Теперь тебе – ни кресла, ни дивана,
ни даже стула – полная нирвана.

Забудь о женщинах, о яствах, алкоголе,
о слитном шуме дружеских застолий,

ведь это все обманное плацебо,
вкушай акриды и амебы неба.

Ни на кого теперь ты не в обиде.
Что будет дальше? Поживем – увидим.

 
 
ПОРТРЕТ

С брюшком, но выглядит худым,
глядит не весело, не хмуро,
и сигареты едкий дым
змеится около прищура.

Была когда-то и семья.
В беседе ровен, но не скушен.
И ко всему, кроме себя,
до омерзенья равнодушен.

 
 
ПАМЯТИ N

Вековечный романтик,
краснобай и остряк,
как ты ныне там, франтик,
в запредельных полях?

Собиратель оружья,
кавалер и джентльмен,
там кому-нибудь нужен
тонкий твой комплимент?

Рассчитался ты с миром,
не жилец этих сфер.
С чем предстанешь пред клиром?
Мот. Коллекционер.

Уповая на милость,
трудно, хрупко дыша,
сквозь личину светилась
осторожно душа.

Где победы? Вершины?
Всех прикрас лишена,
все она и решила.
Лишь она. Лишь она.

 
 
* * *

Жизнь повторится. Я не повторюсь.
Занозой в небе загустевшем птица
полет продлить свой безуспешно тщится,
но все напрасно - твердь плотна.
И пусть.
Ее теперь не вытащить клещами.
А нам дано почувствовать плечами
всю тяжесть тверди -
шага не ступить.
И мы пронизаны недвижными лучами
и никогда не повторимся вновь.
Пространство, словно бочку обручами,
окольцевали время и любовь.

 
* * *

И помнится всегда о том,
что вечно брезжило и пело.
И свет, и слово от напева
отслаиваются лишь потом.

Но из каких-то дальних снов
не умолкало, не молчало.
И солнце, встав из-за холмов,
на небесах вовсю звучало.

Звук – это тот же самый свет,
одна волна, одна порода,
и слово в языке народа
играет, словно самоцвет.

Но светится еще до слов,
поет еще из-за предела.
Какую музыку напело!

И вновь поет из-за холмов.

 
НОЧЛЕГ В ПУТИ

Твержу: забудется, запомнится,
клублюсь чужими голосами,
в слепое зеркало бессонницы
гляжу закрытыми глазами.

В чужом дому - чужие отзвуки,
течет луна по скатам крыши,
и души всех - живых и отживших
поют, а вот о чем - не слышу.

Ночлег в пути... Я это листывал,
и даже читывал немного -
равнина и река петлистая,
да плюс железная дорога,

и этот хор - живых и умерших,
и тяжкий перестук железа -
состав вконец ополоумевший
вдоль эту полночь перерезал.

Но ясно даже мне - не местному
и не пришедшемуся впору,
что не помеха он чудесному
и впрямь божественному хору...

 
 
* * *

Вдоль по обочине грязи брильянты,
мерзлых полей домотканых холстина,
солнце сквозь облако, как у Рембрандта
крепкая пятка блудного сына

Манят поля, эти пажити, просеки,
красный, немного всплакнувший суглинок,
венецианские синие проблески
с охрой голландской, фламандским кармином.

Было легко и с водою проточною,
с ветром от стужи сутулым и пьяным.
Время струилось часами песочными,
жизнь прошуршала по колбам стеклянным.

Все позади - и вокзалы и палубы,
угли костров и остывшие клятвы
на горизонте леса словно жалобы -
так же случайны и также невнятны.

В общем, ни прибыло жизни, ни убыло,
да и неважно, чуть больше, чуть меньше,
чтобы в хламиду отцовскую грубую
крепко уткнуться лицом помокревшим.