Владимир Губайловский

Из записных книжек (1998 - 2002)

1.
Художник говорит:
"Литераторы часто жалуются,
что, дескать, им мало платят.
А согласился бы писатель,
если бы ему заплатили за книгу
10000$, скажем,
а потом увезли ее
в крохотную деревню
в баварских Альпах,
и никто, никогда бы ее не увидел?"
И отвечает себе:
"Ни за что бы не согласился".

10000$ - невеликие деньги,
но год на них прожить можно.
Я согласился бы
не раздумывая.

2. 
Хочу ли я славы? Известности? 
Совсем не хочу.
Не хочу, 
чтобы меня узнавали на улице, 
чтобы моя рожа мелькала по ящику, 
чтобы моя картавая речь
с причмокиваньем, 
с пришепетываньем звучала по радио,
чтобы у меня брали интервью,
которые отличаются друг от друга 
только уровнем идиотизма,
чтобы писали обо мне скользящие, необязательные тексты,
чтобы по моему поводу
кривился критик и лениво ронял через губу:
"чушь это все, молодой человек, 
бестактная и невежественная чушь",
чтобы блестящая публика 
на форумах в интернете
демонстрировала свое изысканное слабоумие.

Не нужно этого ничего. 
Нужна свобода. 
А свободу дают только деньги.

Хорошо написать бестселлер.
Написать, не кривя душой
(или слегка покривив, 
как Б. Акунин, например). 
Бестселлер,
который хватали бы 
как горячие пирожки, 
и переводили 
на все мыслимые языки, 
включая 
китайский,
тайский 
и суахили. 
И платили деньги, 
платили, платили…
Я издал бы его анонимно.
А если это необходимо, 
то отказался от авторства. 
Без сожаления.

3. 
Бродский пишет:
"стесненный в средствах поэт 
может сесть и сочинить статью;  
в то время как прозаик в той же ситуации
едва ли помыслит о стихотворении".

Мэтр, вероятно, прав.
Но я иногда поступаю именно так.
Стихами: всегда короче.
Часто - строже.

В коротком стихотворении
можно легко изложить 
и космологию, скажем,
и свое отношение к ней.

4. 
Вечер одного стихотворения.

Я сижу на председательском стуле,
в Малом зале в ЦэДээЛе.
По просьбе Нерпиной Гали
замещаю Римму Казакову
(Вай, как ты высоко летаешь!)

В ЦэДээЛе разные люди
читают стихи - плохие, 
(сомневаюсь, стихи ли, вовсе).
А в "Чеховской" библиотеке
в тоже время другие люди
настоящие стихи читают. 

Но я-то хотя бы знаю, 
что в "Чеховке" происходит.
Там читают стихи герои 
моих статей и заметок.
А ЦэДээЛьные люди даже не подозревают. 

Поэзия для них завершилась
Окуджавой или Вознесенским, 
в крайнем случае, Кузнецовым,
уже лет тридцать тому как. 
(Для кого-то и не начиналась).

В "Чеховке", конечно, мое место. 
Если не на сцене, то в зале.
А мне там душно и тяжко. 
Наверно, народу больно много. 
Наверно, там славу делят. 

Как-то мне комфортней в ЦДЛе,
среди этих самодовольных 
и самовлюбленных графоманов. 
Юных, старых, без возраста и пола. 
Все-таки они бескорыстней.

И они себя чтут и любят!
Но они - эти странные люди - 
безо всякого чувства слова,
с тяжелым пораженьем слуха,
как-то реальней и телесней, 

чем любимые интеллектуалы
до краев переполненные чувством, 
своего достоинства и права.
Как они выходят на сцену!
Как они сознают свою цену!

Лучше их - поэтов этих 
вообще в глаза не видеть. 
Меньше разочарований.

5. 
Талант заключается, 
кроме прочего, 
в умеренной дозе отчаяния 
и от себя самого,
и от любимого дела - от поэзии. 

Ее еще нужно уметь не любить, 
чтобы не задохнуться
от смертоносных испарений 
этого гнилого болота.

6. 
Поэты - удивительные люди.
Если критик ругает стихи - 
они обижаются, 
это вполне по-человечески.
Если критик стихи хвалит -
они все равно обижаются,
потому что хвалит "не за то".
Но если критик молчит,
если пишет, не дай Бог, о другом,
этого уже не прощают.


7. 
Чем победа над собой отличается от пораженья?
							Станислав Нежи Лец

8. 
Понедельник день тяжелый.
Очень трудно жить сегодня.
Человечек невеселый,
помни праздник новогодний.
Новое тысячелетье
наступило мне на ногу.
И нога повисла плетью,
и внушает мне тревогу.
Трудно жить с одной ногою.
Встать на руки несподручно.
Покалеченным судьбою
однозначно, однозвучно.

9. 
Я пришпилен к рабочему месту
трудовой дисциплиной. Порядок
соблюдаю, без тени протеста,
западаю, как сор между складок,
между утренним транспортом тесным,
и вечерним свободней немного.
Добываю насиженным местом
пропитанье себе ради Бога.
Если б вдруг получил состоянье,
пил бы пиво с лихими друзьями
или жил бы в Михайловском с няней,
например.

10. 
Пускай пройдут как мысли облака.
(Так некогда заметил Кюхельбекер,
с ним согласились Тютчев и Рубцов,
а в Риме этот образ помянул,
насколько помню, Квинт Гораций Флакк,
но он встречается уже Ригведе)
Пусть разойдутся, я хочу увидеть,
хочу увидеть небо над собой.

11. 
Трудный выбор.
Представь, стоит поэт на перекрестке
и думает: "Кому бы подражнуть?"
И в этот миг его пронзает мысль:
"А если я внезапно подражну
Истомину, допустим, Кариону?!
Но нет, конечно, я не подражну,
и даже, не дай Бог, не стилизую,
я напишу, как написал бы он
возлюбленный отныне Карион,
когда б он жил сегодня".

12. 
Беда никогда не приходит одна.
Горе - вестника высылает вперед.
Любая попытка достать до дна
строго карается в свой черед.
И если ты не конченный псих
и не абсолютный Иван-дурак
живи как люди: от сих до сих.
А он отвечает: "Как бы не так".

13. 
Классическая немецкая философия. Краткий курс.
Шеллинг 
пишет Гегелю:
"Как говорил Фихте:
- Нужно обладать гением Сократа,
чтобы проникнуть в тайны Канта".
Гегель. Работы разных лет. Стр. 216, М. "Мысль", 1971

14. 
Может быть, будет и так: 
подведя итог,
остановится сердце, 
упавшее, как будильник
с туалетного столика. 
И, сделав изрядный глоток,
некто нетрезвый скажет: 
"Экий угас светильник".

Или в условленном месте 
переходя дорогу...
"Мерседес" 
с отвязанными козлами
укажет короткий путь 
напрямую к Богу.
И я никогда не узнаю, 
за что вы меня послали.

15. 
Да, у меня сегодня очень тяжелый день.
Денег осталось ровно на две бутылки пива.
Трудно себе представить худший расклад. Лень
ни то что работать и думать, глаза открывать тоскливо.
Остается писать стихи, бессмысленные как речь,
льющаяся из гортани, даже точней из горла
вялотекущая. Либо оболочка дала течь,
либо тяжелым прессом тело к земле притерло
и выдавило остатки обедов за десять лет
а также ужинов. Дальше писать не имеет смысла.
Я потратил всю жизнь на учет шницелей и котлет,
надо сказать, получаются очень большие числа.

16. 
Я напоминаю себе рака, с которого сходит панцирь,
Я становлюсь с каждым днем все слабее и незащищеннее.
Появляется нежная кожа. Это жуткое ощущение.
Все вокруг нормально, все хорошо - только я распадаюсь. 
Этот панцирь не только меня защищал, 
но еще оформлял - этот внешний скелет. 
Он сойдет окончательно. И если не вырастет новый, 
то я просто погибну от какой-нибудь ерунды.

От СПИДа люди не умирают, умирают от саркомы Капоши 
(несмертельной для нормального человека),
от воспаления легких, от гриппа. 
Организм не может или не хочет бороться.
Спид не болезнь - не реальная разрушительная сила, 
это - отсутствие сопротивленья.
Но при сражении двух сторон 
их абсолютные силы не важны,
важен лишь перевес одной над другой.

17. 
Я гляжу на них через реку времени.
Мимо проходят гости из будущего.

Мальчики, 
с полной атрофией чувства меры,
развязанные как шнурки.

Девочки в боевой раскраске,
с проколами в самых неожиданных
местах лица и тела,
и такой лексикой на свежайших губах, 
что мне-то лучше осторожному 
вообще ее не слышать.

Они делают все,
чтобы себя исковеркать,
Но это не удается!
И я ими любуюсь.

18. 
Не путайся под ногами.
И вообще уймись.
Ты складывал оригами.
Но голуби не поднялись.
Картавым, слепым, сутулым
редко судьба мила.
Срастающийся со стулом,
тебе-то зачем крыла?

19. 
Утоли мои печали,
пот салфеткой промокни.
Если мы кого-то ждали,
то дождаться не смогли.
Окружающие люди,
дочка, дачка, тишь да гладь.
Как ты думаешь, Иуде
страшно было умирать?

20. Хочется мне: 
бродить по городу, по магазинам, лоткам и развалам,
раскопать печатные груды, 
купить долгожданную книгу,
читать, валяясь на  диване, грызть сухарики,
пить крепкий свежезаваренный чай с лимоном и сахаром,
выгуливать свой организм вокруг Царицынского пруда
под свежим мартовским небом
и размышлять
      о Герцене и атеизме,                            
      о расширяющихся контекстах,                                
      о человеке и сильном антропном принципе,                   
      о жизни своей непростой, как сказал бы Сашушка Генин,      
      о бесконечности,                                
      о возможных мирах, интеллекте и интернете,                 
      о Хакене и Пригожине,                                   
      о диалектической логике и великой логической традиции,     
      о Платоне,                                                 
      о собственной глупости и мировом уме,                      
      о композиции пушкинских "Бесов",                           
      о "Свободе" и славе,                                       
      о "Гибели богов" и энергии ненависти,                      
      и о многом другом, о многом другом.                        
Возвратиться домой,
усесться в кресло, 
посмотреть живой интригующий футбольный матч…
И ничего, ничего, ничего не писать,
ни оператора, ни символа, ни строчки, ни слова, ни буквы.
Ничего никогда.