В ВЫСОТУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОСТА АНАТОЛИЙ КУДРЯВИЦКИЙ                         НАСЛЕДСТВО От отца, офицера и сибарита, мне достались стать и благоволенье лени, от матери — одинокая моя dolce vita, от дедов — упрямство накопительских поколений. Не монеты в моих шкафах, не блага для телес, впитывающих роскошь, — только книги прожитые да бумага, исписанная в высоту человеческого роста. Не заслуга — записи, не отличье: век отдышлив от толщи архивов. Небеса, хоть посещай их лично, равнодушны к ars, что пока еще viva. Достоянье мое — лишь пол-ложки солнца, жизнь по эту сторону решетки, что навек разделила грифельный сон наш на условья задачи и задачу решенную.                         l Это было давно, когда море стекало с неба, когда гром осыпался стеклянным горохом льда. Говорится в преданьях: души полнились снегом. До сих пор белизною горда календарная даль. Это было давно, когда люди брели как волны, когда камни в обнимку ко дну окаянному шли, когда черными крыльями мир обнимала полночь, когда каменный Бог волнорезом вставал с земли.                         ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ Брабантских кружев белая завеса горючей пеной закипает на груди. На рейде мачты пограничным лесом не оградят меня от моря впереди. Под килем изумруды звезд блистают, и воздух йодистый в подветренной ночи поет про Фландрию средины мая так, что звенят в ответ хрустальные ключи. Играют чайки струнами-снастями, устали реи от лоскутьев-парусов... О Господи, что делаешь ты с нами, чья гордость выше Геркулесовых Столбов! Подбитой птицей призрачное судно влечется исподволь к излому всех времен. Молчи, молчи, седых морей безлюдье, — на муку вечную — на жизнь я осужден!                         ГРАФФИТИ И на твердом сбежались седые царапины, и на мертвом, как будто придав ему позу, зеленеют и горбятся мхи и раковины. Это жизнь обращается в мелкую прозу, это боль отболевших, выцветших лозунгов, это Слово, молчащее между словес. Ну, скажи мне, скажи, что еще не поздно знаки звезд читать в черноте небес!