27 апреля 2010 года. Презентация книги Сергея Надеева [30\99+1*].

Издательство «Арт Хаус Медиа».

 

Татьяна Тихонова:

Добрый вечер, я рада вас видеть. Сегодня мы представляем новую книгу Сергея Надеева.

 

Сергей Костырко:

Открывая наш вечер, я должен представить вам поэта Сергея Надеева и его книгу избранных стихотворений, но, скажу сразу, что для меня это задача сложная.

Надеева я, например, знаю очень давно, но при этом для меня он – человек загадочный до сих пор. Потому как первым образом Надеева для меня в девяностые годы, когда мы познакомились, был образ литературного деятеля и издателя нового типа – он тогда издавал журнал, издавал книги, он активно участвовал в установлении нового стиля литературного поведения. Излишней скромностью и закрытостью он в этом качестве не страдал - мог, например, позволить себе использование одного из самых знаменитых издательских брендов в русской культуре ХХ века – «Academia». А вот то, что он пишет стихи, я узнал, к стыду своему, достаточно поздно. И когда я начал его читать, то образ автора этих стихов никак не накладывался у меня на уже сложившийся образ Надеева-издателя.

Девяностые годы были годами необыкновенно живыми, литературная жизнь клокотала не менее, чем общественная, и Надеев для меня был частью вот этого клокотания. Но, оказывается, была в его тогдашней жизни ещё и как бы некая зона тишины и сосредоточенности, в которой жил и писал свои стихи Надеев-поэт. Он печатался, но печатался скупо. Он не торопился, как входившие тогда в литературу поэты, обозначить себя каким-то четко прослеживаемым в его стихах измом, не торопился застолбить в современной поэзии свою собственную деляночку. Он был и остаётся, скажем так, странным поэтом.

Читая его стихи, я вспоминаю высказывание Владимира Губайловского: «Принято считать, что поэт – это человек особой восприимчивости, пылкий, отзывающийся на каждое колебание в себе и вокруг себя. Ничего подобного. Поэт – это человек редкой бесчувственности, и он пишет стихотворение только тогда, когда его пробивает что-то насквозь. Когда он уже при всём желании не может не писать».

В своих стихах Надеев не пытается делать «новую литературу», для него стихотворение – это способ разобраться с самим собой. То есть он озабочен, в первую очередь, текущей в нём жизнью, а не литературой. И потому определить с помощью уже существующего набора эстетических признаков сегодняшней поэзии Надеева-поэта не так просто. Причастность его к саратовской (назовём так) группе (С. Кекова, Н. Кононов и др.) ничего не определяет, – это скорее биографический аспект его поэзии, а не эстетической. Он может написать стихи, назвав их «Из Дилана Томаса» – и в выбранной поэтике он у себя дома. А может написать абсолютно тютчевское стихотворение («Кто говорит, что сердцу больно? / Оно умеет забывать…») и это тоже будет надеевское стихотворение. И в тех, и в других стихах есть определённая дистанция между классиками и автором. И там, и там нет излишнего трепета перед предшественниками. Это диалог на равных. Нет, он не сравнивает себя, он не меряется с Тютчевым или с Томасом, он просто продолжает затронутые ими мотивы, которые и его мотивы. Которые – и его поэтическая рефлексия тоже. Я пытался найти в новой книге Надеева стихотворение, которое можно было бы представить как своеобразную поэтическую визитную карточку поэта (разумеется, в моем восприятии). И вот какое стихотворение я бы вам предложил:

 

Городская звезда догорела,

Лёгок дым и печален итог.

А какое мне, собственно, дело? —

Не моя же судьба...

                                  И несмело

Озираю набрякший восток.

 

Так очнёшься в ночи нестерпимой

И глядишь в ледяное окно,

И несёшься небесной равниной,

И надеешься — всё же не глиной... —

Ни на что не надеясь давно.

 

Не обманешься. Не обмануться.

Как звезда, прогорела дотла

Сигарета в фарфоровом блюдце.

Боже мой! не успел оглянуться —

Досидел досветла...

 

Повторяю, для меня Надеев поэт странный. И мне кажется, не стоит вот сейчас, пред началом его поэтического вечера торопиться с эстетическими определениями его поэзии. Оставим это для, так сказать, «послевкусия», для формулирования того впечатления, которое оставит сегодняшний вечер.   

 

 

Сергей Надеев: 

Я хочу начать с благодарности издательству «Арт Хаус Медиа».

Шишкин, надо сказать, меня так огорошил своим предложением издать книгу, я так от этого предложения ошалел, что я ему отказал. У меня ведь опубликовано всё, что я написал, в книгах, в периодике. Потом, через несколько дней, согласился.

В 1999 году у меня была последняя публикация в периодике – в «Новом мире». Я посмотрел тогда свои стихи, прочёл всех, кто был рядом, и решил – мне больше публиковаться не надо. Не надо и всё.

Но давайте вернёмся к книжке.

У неё два названия – одно длинное, другое короткое.  Длинное звучит так: «30 слэш 99 плюс один со звёздочкой, и всё это в квадратных скобках». Короткое – «99 плюс один». На конкурсе интерпретаций названия побеждает на сегодняшний день Ольга Ермолаева со своим вопросом: «Это Ваши размеры?» «Ага. Особенно один со звёздочкой», – ответил я.

Что же на самом деле? Очень просто: 99 стихотворений плюс одна поэма, написанные за тридцать лет. Всё просто и понятно, хотя кто-то из моих друзей считает название идиотским, и почти все – не соответствующим содержанию.

Про книжку, по-моему, хватит, теперь я стихи почитаю.

 

***

То ли сердце среди четвергов ослепло,

То ли строже и суше с годами — Муза,

Но пустая душа — словно столбик пепла,

Для неё и любовь, почитай, обуза.

 

Бредит, бродит, бесцельно кружит по глине,

Надоедливо ноет саднящим локтем

И в распухшей от слёз и обид сангине

Пропадает к утру за кровавым дёгтем.

 

Не посмеешь поверить — а то простила б...

Но боишься и прячешься в створки быта.

Может, сдержанность в чувствах — и вправду сила,

Что за восемь замков от меня закрыта?

 

Ну а может, с того и душа бедняет,

Что на волю её отпустить — не вправе?

Не держу, не держу... Только что меняет

В непомерно правдивом и злом Уставе?

 

***

Труднее с возрастом и петь, и умирать —

Предметы скопятся, а в кровь войдут привычки:

И коммунальных благ разбухшая тетрадь,

И нажитые лычки.

 

Не чаяли, а как-то всё свелось

К негромкой должности и рифме простодушной,

И мы цепляемся, — как рукавом за гвоздь,

Сбежав по мостику

                    далёкой ночью душной.

 

В конце концов, всё высказали мы,

Что мучило, бессонницей пытало, —

Заря в окне, и не хватает тьмы

Слова связать устало.

 

Порвать с накопленным? — Вольнó тебе стращать!

Уже не вырвемся.

Да захотим ли сами,

Как в юности, бездомность совмещать

С почтовыми листами?

 

Следующее стихотворение – «Поэзия» – оно, видимо, программное для меня, ну и, может, даст какие-то ответы на вопросы Сергея Павловича…

 

ПОЭЗИЯ

Вот это солнце крупное над лесом —

Его не выдумать, как рифму к слову «лес»,

Ему не надо ни уподоблений,

Ни правил грамматических

— Увы! —

А я, не поднимая головы,

Ступаю крадучись, на пальцы припадаю —

Всё слушаю, как в сумерках травы

Волынка плещется. А где — не угадаю.

В кустистых зарослях то дудочка, то лютня.

А может быть, трёхзубый гребешок.

Куда как весело! И так простоволосо!

Надёжно прячется классический сверчок

В прогретой насухо прямой траве откоса.

 

Лицо опустишь — словно жизнь приблизишь:

Солодка, тимофеевка, хвощи.

Да нетерпенье: — вот бы изловчиться,

Зажать меж пальцами — пищи и трепещи! —

Протянешь руку, чтобы ухватиться, —

                                                                  ан колется…

Безумцы! Скроется — не высвистать на волю.

Жизнь — проще некуда, а в руки не идёт.

Как тот сверчок, на корточках, вполуха.

В траве бумажной кто его спугнёт,

Покашливая вежливо и сухо?

 

Да, впрочем, верно, это не моё —

Ловить кузнечиков:

Бросаться на колени,

Грести ладонями, а разжимать в горсти —

Кострец изломанный, скорлупки светотени —

Богатство целое! Кому преподнести?

Без музыки…

Но слева — мандолина.

Или же слух очнулся и болит?

Стою и слушаю: напротив и правее.

Свербит и мается. Как будто давний стыд.

Над лесом ветрено.

Какую боль навеет?

 

***

—Ах, — промолвила, — вот и тебе половина.

Лето ахнулось яблоком — от вершины до самого низа.

Долька сливы спеклась (разве в  чём-­то повинна?)

На железе карниза.

 

Уходили по берегу к поплавку проржавевшей насосной,

Пробирались, сжимая перила, по зыбким понтонам,

Солнце, встав за спиной, от воды отражалось несносно,

Застилая глаза то цветным, то солёным.

 

Доносились счастливые возгласы, стрекот моторки…

— На! — пакетик блеснёт. И посыплются в воду,

Неспеша раскатившись, тугие восьмёрки

— Что ж не ловишь! —

                    Улыбнусь виновато, скину тапочки

с бледным тавром «Скорохода».

 

Что мы ждали от лета, когда сочиняли ночами

Шум на влажном песке и едва долетающих капель

Ледяные уколы, атлетов с лепными плечами

И пловца на отшибе, «Как водичка, приятель?»?..

 

Сядешь рядом, на тёплые доски.

Расплывётся пятно, подминая

Мелких выбоин трещины, сколы, извивы, бороздки.

Чуть дрожишь от воды, мягко щуришься, к небу лицо поднимая…

 

***

В цветной коробочке — а ну-ка приложи

К больному уху! — слышно щекотанье:

Там — светятся фонарики во ржи

И обречён кузнечик на скитанье;

 

С большой пружиной — где-то между крыл —

Парит сапсан, печали средоточец,

Округлый вход старательно прорыл

В сухой коре угрюмый древоточец.

 

Сожми коробочку и загляни в разлом:

Стволы у леса спутались и птицы

Ломают перья, пробуя крылом

Зернистый воздух, плотные крупицы.

 

Ты потряси. И выпадут в кулак

Ночных жуков защёлкнутые кнопки,

Древесный лист, дикорастущий злак,

Лесных бутонов сломанные стопки.

 

Весь этот сор — когда-то явь и смысл

Таил в себе. И суть сухого леса,

Где письменность стрекозьих коромысл

Развешана при помощи отвеса.

 

Вот и от нас, проживших налегке,

Останется с десяток проволочек,

Коль смерть захочет встать невдалеке

И нашу жизнь почувствовать в руке,

Нажимом пальца оставляя прочерк.

 

 

СТАНСЫ

1

 

Год шумно миновал. Остался смутный морок,

Как перегнутый лист из-под прикрытых створок

С подмятым впопыхах небрежно уголком,

Да плошка лампочки под самым потолком.

Сулил ли он восторг, знакомец суматошный,

Или вселял озноб губительный полношный,

Или сочился, как негодный к службе кран, —

Простим ему. Он был горячкой обуян.

 

2

 

Покуда по лесам легко портняжил август

И щурился на свет продрогший в чаще аргус

И лёгкостью одежд пленяли вечера —

Не замечали дней, не гнали со двора

В широком гамаке дремавшего повесу.

А тот — пустил бродить бордовый лист по лесу,

А там — и разменял прохладу, став смелей,

На белый дым ботвы, поднявшийся с полей.

 

3

 

В тот самый час, к утру, когда чернила схватит

Игольчатым ледком, как водится, некстати

И ранний машинист ведёт локомотив

По негустой листве окоченевших слив —

Я думаю, что жизнь бывает и занятней,

Просторней, может быть, а может быть — опрятней,

Когда со стороны.

Но если изнутри —

Благодари её, за всё благодари.

 

4

 

На службу — к девяти. До умоисступленья

Отчёты составлять вселенского значенья,

Перебелять реестр и вычищать пятно,

Руками разводить: уж так заведено,

И не переменить, как туфли, как перчатки,

Не дописать пером, спрямляя опечатки,

Не улизнуть в буфет и не пересидеть

Над порцией трески, на край сгребая треть…

 

5

 

Откроешь дверь ключом, стоишь, постыдно мнёшься:

Сейчас войдёшь… сейчас… захлопнешь дверь, запрёшься,

Гардины запахнёшь, на цыпочки привстав,

И канешь, словно снег, впитавшийся в рукав.

Уже и жизнь прошла,— а всё её не жалко:

Ни вспомнить, ни приять. Ещё хранит весталка

Под старым чайником моргнувший огонёк

— Да не впустую ли?

                                    — Ей просто невдомёк…

 

***

З. К.

Голубиная почта нам выпала на неделе:

Забиралась на подоконник, в форточку опускала… —

И птица летела косо, ворочалась еле-еле

И грузно ложилась наземь, как будто она устала.

 

Легчайший вид несвободы: как говорят, во благо —

Оставили же бумагу и к форточке допустили!

А может быть, я впервые почуял слепую тягу

Вцепиться, рвануться нá свет, в глаза заглянуть: Да ты ли!

 

Неужто уже сказались последние два-три года,

В которые мы учились исподволь — не смиряться?

Похвастаться ли плодами, посетовать ли немного?

Или отмахнуться вовсе, невесело рассмеяться?

 

…А птица парит на воле, корму легко задирая.

Следишь за ней, упираясь коленками в подоконник.

А что как порывом ветра обрушится ввысь, сгорая,

Бумажный непрочный голубь, прочих свобод сторонник?

 

Надо сказать, что это первый мой собственно авторский вечер. Помнится, в 1990-м году, когда мы с Игорем Болычевым издавали свои первые книжки в издательстве «Прометей» (за счёт авторов, разумеется!), мы отпечатали штук триста афиш на свои будущие вечера с открытыми датой и местом. Мы хотели выступать по городам и весям, мы считали, что мир дождался-таки наших книжек. Ведь каждый автор, особенно начинающий, уверен что именно его книжка станет событием, перевернёт все устои! Да без этого ощущения и вообще книгу издавать не имеет смысла. Не помнишь, Игорь, что произошло, что мы так не разу и не выступили?

 

Игорь Болычев:

Я вообще не помню про афиши. У тебя не сохранились они?

 

Сергей Надеев:

Ну нет, конечно. Я долго таскал их по складам вместе с так и не распроданным тиражом своих «Редких писем», пока не потерял и то, и другое.

Да, как-то вот не сложилось.

 

***

В январе — мучительно темнеет:

В полдень ясно — день уже сгорел;

Чиркнешь спичкой — вспыхнуть не успеет.

В воздухе — как будто сыплют мел.

 

Где окажемся, свернув из переулка?

Тяжело темнеет на снегу

Летний дом; промёрзла штукатурка.

Рубят лёд на правом берегу.

 

Постоим на меркнущей аллее.

Остаётся и в последний час

Небо уходящее —

                    светлее

Сумрака, снедающего нас.

 

Вскинешь руку — отзовётся тускло

На скупой перестоявший свет

Простенький, перехвативший узко

Левое запястие

                    браслет.

 

«Пятый час...»

          А лыжник одинокий

Катит по расхлябанной лыжне:

Вдох и выдох. Снова вдох глубокий.

Лиственницы стынут в вышине.

 

«Прощание в Ленинграде».

Николаю Кононову.

Сергей Павлович говорил уже о моей принадлежности к полумифической «саратовской группе «Кокон»». Действительно, мы начинали вместе: Света Кекова, Николай Кононов, я, Пчелинцев… Собственно, саратовцы и заразили меня «насекомой» темой. «Ботинки на шнурках – / как гласные глубоки,/ как голуби в лесах, / ботинки высоки!» – писал в то время Кононов. «… сегодня сверчки / настроили скрипки, подняли смычки, / врачуя мои прошлогодние раны, / цикады протёрли травой башмачки. / ударили дружно в свои барабаны» – писала Кекова. А потом дорожки разошлись, каждый стал самостоятельным, нащупал своё. У кого-то сложилось, у кого-то… – ещё больше сложилось.

 

Прощание в Ленинграде, 1985 год.

 

Не опечалившись, душа не озарится…

Не снегом связаны — какой-то ледяной

Нелепой присказкой.

                    Как водится, проститься

Не так достанется, и по цене иной.

 

Не стоит бедности…

                    Но умереть — нелепо:

Сдержать дыхание, себя перемолчать,

Привстать на цыпочки. — А где душа-то? —

                                        — Где-то.

Ушиб массирует. Кому её встречать?

 

Натянешь шапочку, в карманы руки втиснешь.

Канавка Зимняя ещё блестит со дна,

Как будто вымели и осмолили днище,

Продули насухо.

                    На что теперь ладна?

 

И всё ж, примеривай шаги в начале года.

— Кривая улица, припавшая к воде,

Не жмёт в груди? не коротка? —

                                        «Немного.

А впрочем, вольности не обрести нигде».

 

И вот такое стихотворение, политическое, гражданственное, единственное в своём роде.

 

***

Что же даже и словом не хочется

Ободрить и щекой приласкаться?

Ни к чему не приводят пророчества,

Низведённые до святотатства.

 

Как-то буднично, мелочно, сумрачно,

Мелким бесом, нахрапом, измором, —

Словно грязная очередь в рюмочной

С нескончаемым, вдрызг, разговором.

 

И безжалостность существования,

Лихорадочный липнущий морок.

За плечами — страна без названия,

Равнодушная, без оговорок.

 

Вновь ты, Родина, к нам безучастная...

Замолчав у неприбранной стойки,

Что не волю, а гибель мы празднуем,

Осознаем ли в пекле попойки?

 

Да катись ты со всеми штандартами!

Ты не помнишь — мы тоже забыли...

Но с похмелия плача над картою

— за нытьём, за казённой кокардою —

Как тебя мы когда-то любили!

 

1994 год, понятен пафос – пафос времени.

 

***

Как быть с придуманным героем,

Гребущим на круги своя,

Веслом тяжёлым волны роя

Губительного бытия?

Ему не боязно в обносках,

Но что он прячет за душой?

Какой виной прошиты доски

Его посудинки смешной?

Бог весть о чём ведёт беседу

С непонимающим — собой;

Чего достиг? о чём поведал,

Плутая в лаве золотой?

Боюсь, не переждать ответа...

Но всех потерь мартиролог —

Полоска, лучик, нитка света:

Существования подлог.

И так ли велики утраты,

Придуманные наяву?

Душа себя бежит.

                    — Куда ты? —

В пучины... в бездны... в синеву...

… и кажется, что некуда идти

 

И завершает тему стихов о стихах – «Последний поэт». Ни коим образом это стихотворение не про меня и всё же:

 

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ

Простим вокзальные повадки глядеть в окно на Хуторской

И чай помешивать несладкий, и звук подслушивать пустой,

И знать, что на кольце трамвайном, на птичьем рынке, — ни души,

И свет скупой в бараке свайном гасить —

                                                «Оставить?» —

«Потуши…»

 

Ему — без нашего участья — достались лестница и двор,

И обнажённые запястья, и беготня крысиных нор,

Усталость в тридцать, в сорок — старость, а в пятьдесят — куда глаза!

И жизнь прошла — какая жалость! — и не поправить ни аза…

 

Простим тому, кто трудно дышит в прихожей общей, шарит ключ,

В чей таз течёт в проломы крыши, чей кашель с лестницы колюч,

Кто пробирался в коридорах и натыкался на щиты,

Вдыхая пыль, давился в шторах тяжёлым тленом нищеты,

Тому — на ком замкнулось время и оборвался календарь.

— Повязкой уксусною темя и доли лобные ошпарь!

 

«…Мы стольким столько обещали! Но нам, должно быть, не дано,

Чтоб жизнь в эпоху умещали, как бы в ладонь веретено.

А значит — нам досталась участь среди развешанных простынь

Прожить не радуясь, не мучась, с одной заботой: — «Не простынь!...»

 

 

Ну и первую часть своего выступления я хочу закончить стихотворением, посвящённым Эмме Григорьевне Герштейн. Мне посчастливилось быть её литсекретарём и, смею думать, собеседником в последние её годы. Это стихотворение родилось из наших разговоров о Сергее Рудакове, о его месте. (Тогда она диктовала свою статью «Поэт поэту – брат» и даже доверила мне высказаться в ней в специальной вставке по поводу “Оды” Осипа Мандельштама). В своих письмах к жене Рудаков, как известно, Сергей Борисович сообщал, что «Мандельштам теперь пишет вяло», а вот он, Рудаков, – поэт куда сильнее. Рудакову было тогда лет 25.

Вот, стихотворение про Рудакова, но, видимо, и не только.

 

***

Эмме Григорьевне Герштейн

Легко ли быть непризнанным поэтом,

Не узнанным, обидчивым, как дым,

Охаянным и походя задетым

Упоминанием пустым?

 

Так жжётся жёлчь и яд щедрот ненужных!

Взамен любви и крови вопреки

Простуженность, нечувствие, натужность

Продуманной, придуманной строки.

 

Как хочется быть на виду и в сваре,

Значительность желанна и пьяна,

«Мне скучно, бес!» — но так писали встари,

И только стыд испепелит сполна...

 

Ах, в юности легко прослыть счастливым;

За ночь без сна и пачку папирос

Соперничать в сиротстве горделивом

С виновником невысказанных слёз.

 

Соперники. Но перед кем предстанут?

Едва ли им зачтётся суета.

И снова ночь с измятыми листами

И утра подведённая черта.

 

 

Михаил Письменный, прозаик:

Что за название книги [30\99+1*]? Оно напоминает арифметическое выражение, и, поскольку состоит из цифр, следует обратить внимание на цифры, которыми сопровождаются стихотворения, то есть на даты. Первое стихотворение в сборнике написано в 1976 году, а последнее – в 2006-ом. Таким образом раскрывается секрет цифры 30. Об остальном догадаться ещё проще. 99 – это количество стихотворений, а единица со звёздочкой – это заключительная поэма. Датировка, подчеркнутая в названии, говорит о том, что стихи, включённые в книгу, желательно считать конкретно-историчными, на чём, по всей видимости, настаивает автор. Не претендуя на исчерпывающую картину времени, он тем не менее убедительно передаёт его дух и характер. О чём эта книга? Что-то тянет в неё, как в лес, и с первых же страниц ввергаешься в описания бытия травы и насекомых: стрекозы, жуки, бабочки… В каждом стихотворении – конфликт. Однако человеческий конфликт решается здесь в рамках природы, а не в социальности. То есть бытие мимолётно, оно неизменно возвращается к своему распаду, и ничего поделать с этим нельзя. Некое стремление к счастью ощутимо в травных зарослях лета, но тут самый крупный зверь – кузнечик, а самое сильное горе – простуда.  Читать эти стихи страшно. Страшно набраться анемичности неспособного к жизни уходящего бытия, страшно поддаться  очарованию бескровности, слабости, застыть в безысходности описываемого времени. Подобная словесная графика ощутима в стихах сербских поэтов начала двадцатого века. Есть тут нечто и от знаменитого рассказа Франца Кафки “Превращение”, герой которого превратился в жука. Но это не подражание. Просто воздух развала Австро-Венгрии подобен атмосфере распада, пережитого нашей страной. Атмосфера этого распада подана Сергеем Надеевым с впечатляющей силой.

Бродить по лету, нахлобучив

Фуражку лёгкого сукна,

И, самому себе наскучив,

Упасть в траву, как в рощу сна.

А там вращаются химеры

Косноязыким косяком

И подтверждаются примеры,

Что мир двулик и насеком.

 

Сергей Надеев:

После того, что сказал Михаил Андреевич, в самый раз будет прочесть отрывок из поэмы «Аргонавты», не вошедшей в книгу.

 

До утра, раздирая ладони, кочевали по рыбьим кругам.

И уключины медленным звоном подавали известия рыбам.

А язи уходили неслышно по засыпанным илом пескам

И попутно пугали личинок, чтобы бег не казался постыдным.

 

А когда на озёрах раскрыли, разобрали тяжёлую сеть

И залили вином шаровары из гремучей брезентовой кожи –

Перестали язи торопиться и болотные птицы скрипеть,

И развёл молодой доломедес в черепушке мучнистые дрожжи.

 

Пожимала округа плечами: что за выдумки, что за смешки? –

В этот час не родиться подёнке и странгалии не возвратиться

Из лугов к золотым эпифитам. Но плескал доломедес в ковши,

А затем на холодную воду обернул черешком остролиста!

 

Застилая глаза и жужжала, восходил по осоке туман.

Потонули угрозы ктырей и несложные вздохи стрекозьи.

И от правого борта не видно конца кормового весла,

А от левого борта не видно – ни весла, ни креста, ни погоста…

 

Это из поэмы 1981 года. Апофеоз «насекомой» темы. Помнится, в «Доме быта» была тогда услуга «Звуковое письмо». И я начитал этот отрывок, фактически напел – такая у меня была тогда манера – и отправил пластинку в Саратов. Коля потом признался, что он всего Гомера перелопатил в поисках доломедеса. В его стихах тогда было полно протеев. А доломедес? доломедес – это такой паук на болоте.

 

Мне в жизни повезло: в юности я познакомился с Юрием Леонардовичем Болдыревым, мы дружили сначала по переписке, потом лично, и от этого человека мне досталось многое. Во-первых, он научил, он говорил мне: «Серёжа, жизнь поэта – дело непредсказуемое, поэтическая жизнь может кончиться в любой момент, и Вы всегда должны быть готовы принять это как данность. Когда-то случится, что стихи кончатся. Не надо по этому поводу переживать». Вот я и не переживаю. Из той же жизни мне Олег Хлебников достался, – с ним познакомил тоже Юрий Леонардович... И ещё он говорил мне, совершенно справедливо, что нужно расширять диапазон поэтического высказывания. А я – я «поэт лирической забавы», – перефразируя Константина Вагинова. В этом и сила (надеюсь), и слабость (что очевидно) моих стихов. В самом деле, если посмотреть книжку, все стихи в ней, почти все, кому-то да посвящены. Я не умею писать абстрактно, мне нужен собеседник, нужен слушатель. Видимо, от этого чувства невостребованности, ненужности я и перестал публиковаться в периодике.

 

Звучит песня в исполнении Андрея Васильева на стихи Сергея Надеева:

 

...а сегодня мне на ум неожиданно явились вспоминанья о другом:

Помнишь, жили наобум, в жалких комнатах ютились, обжигались утюгом?

 

Помнишь, в куцем пальтеце, забегал ко мне погреться, задыхаясь: ох да ох,

Снег искрился на крыльце, «Не спеши, дружок, раздеться — что-то градусник мой плох…»

 

И сидели, словно птички, на холодных табуретах, на коленях разложив

Кропотливые странички, пальцы грели в сигаретах, «Жив ещё покуда?» — «Жив...»

 

Наливал воды — под крышку — в чайник с электроспиралью, бормотал, зажав виски:

«Стрекоза прельстилась далью, нажила себе одышку, да не стронула тоски...»

 

— Что ты шепчешь, придыхаешь, пальцем скрюченным коробку приоткрыв едва-едва?

Всё кончается, ты знаешь. И уходят на растопку бесконечные слова.

 

...Помнишь, ставенка скрипела, печь холодная дымила, мерно счётчик выпевал.

Быстро улица пустела, ветер бился о стропила, в щели снегу набивал.

 

И всю ночь шатались тенью по садовому участку чёрно-белые стволы…

…………………………………………………………………………………………….

 

Да, пока в саду стояли да руками разводили — укатила жизнь вперёд.

Что оставила? — Едва ли сосчитать на пальцах, или — «всё проходит…» в свой черёд.

 

Спасибо, Андрей. Очень неожиданно. Я в самом деле не знал, какая прозвучит песня. Вот эту вторую часть нашего вечера, где я собираюсь читать лирические стихи, я хотел начать именно этим текстом. В Интернете где-то болтается трек на ещё одни мои стихи – песенка «Сестра». Но продолжим.

 

***

Г. К.

Арктический воздух потянется — и утянешь

Кашне на горле, шнуровку на рукаве,

А всё знобит: выдувается сквозняками

Тепло душевное… Только б не зареветь!

 

Куда торопимся? — если и к нам нагрянут,

Достанет мужества главное не признать —

На чтó растратили, перебеляя рьяно

Сердечной музыки тихую благодать.

 

И всё цепляемся — за локоток, за веру,

Что напоследок отчаянное тепло

Наградой выпало.

Не деревце облетело,

А свет приблизился. Божее ремесло.

 

 

***

З. К.

Я представил: безлюдное море

Да раскаты приморского парка,

Разгулялась волна на Босфоре,

И луны «оловянная марка»;

На пустом остывающем пляже

Парусину зонтов погасили,

Ниже ночь, акватория глаже,

Резче запахи йода и гнили.

Кутай в шаль обожжённые плечи,

Это к осени

          ночи прохладней:

Задвигаются суетней, резче

Створки жёстких надоблачных складней.

Что, родная, мы вновь не готовы

Принимать дорогие подарки —

И для нас эти ночи — суровы,

А широкие звёзды — неярки?

Безнадёжно сгорают за мысом

Бортовые огни парохода, —

Пыхнет угольным облачком кислым…

О, какая тоска и свобода!

Прячешь руки и плечики ёжишь.

Понимая, что сетовать тщетно,

Не проронишь ни слова, и всё же,

Отвернувшись, вздохнёшь незаметно.

 

 

***

А девочка, что прошлое хранила

Как письма, пережатые жгутом,

Осталась там, где черпают чернила,

Где карточный выкладывают дом.

 

В той местности, и узкой, и безлистой,

Остались восклицанья вперебой,

Не каждому легко туда и близко

Едва ли обозначенной тропой.

 

В той местности, не знающей названья,

Уложены в раскрытый саквояж

Неспешных зим досадные мельканья

Да горечь неизведанных пропаж.

 

Быть может, к ним, в рулон свернув тетради,

Отправлюсь я один и налегке,

Как в странствия, прописанные ради

Бегов от предсказаний по руке.

 

И девочка с записками в ладони

Рассеянно просыплет на паркет

Семь писем неотправленных и тронет

Мои виски, как много, много лет…

 

 

***

Тихо трону твои ладони

Поцелуем, и скажешь вдруг:

Не ищи ответа, — утонем

В оправданиях, бедный друг.

 

Ты пугливее летней птицы,

А окажется — что права.

И растерянный взмах ресницы

Ранит глубже, чем все слова.

 

Со слезами, положим, сладим,

В крайнем случае — рукавом.

Но поведай мне, Бога ради,

Чтó мы в хаосе мировом?

 

Неужели и впрямь заране

Безутешно обречены

Кротким сердцем плутать в тумане

Одиночества и вины?

 

 

***

А. П.

Словно большего — не надо: стопка чистого белья,

Пачка писем, горстка чада уплотнённого жилья.

Свет, разлитый на клеёнке, «Мы уже немолоды…»,

В русле газовой колонки шелест льющейся воды.

Как же плачут за стеною! Знать, и правда — выходной.

Не обходит стороною стылой праздности конвой.

И вздохнёт за занавеской подурневшая жена,

Перехватит складкой резкой дорогая тишина.

У соседей кто-то шумно воду пьёт и рукавом

Отирает рот безумно, точно в кадре роковом. —

Это так легко представить!..

                              Как же с жизнью совладать?

Не прибавить, не убавить, по углам не рассовать.

Всё шептать. И, без ответа, жить на самом сквозняке…

Угасает сигарета. Горький чад на языке.

 

Вот сейчас я читаю стихи и понимаю, что я остался в ХХ веке: словечки все старые, какие-то коммуналки, бараки, примусы там, колонки, – то, чего нет сейчас, – и никаких компьютеров, мобильников.

 

 

***

З. К.

Мне кажется — я чем-то виноват,

Когда включаю лампу в сорок ватт

На табурете возле изголовья,

Снимаю свитер — как я угловат

Сквозящими следами малокровья!

 

А ты щебечешь, в общем, ни о чём,

В широкий ворот светишься плечом

И беззаботна, и неотторжима,

Как будто сжата заводным ключом

Удачи нашей главная пружина.

 

Ты знать не знаешь страха и вины

И не потерпишь ранней седины,

Готовая на вечность, не иначе.

Наклонишься — и позвонки видны,

И нежность обдаёт волной горячей.

 

Так может, зря читаю между строк,

Что жизнь сквозит, что это ветерок

По волосам из форточки нездешне?..

Ещё не срок, и плакать — что за прок?

Но всё же жжёт…

                    И отойду поспешно.

 

 

***

Е. С.

Мы как супруги, ляжем на пол

Без вожделенья, без обид.

«Сегодня ночью кто-то плакал...»

«То были слёзы аонид».

 

Каким снежком хрестоматийным

Сполна набило обшлага,

Сожгло ознобом малярийным? —

Смахнуть, забыть, и — недолга...

 

И виновато, очи долу,

Обнявшись, как в последний раз,

Твердим солёную крамолу,

Что эта влага — не про нас...

 

Молчи, не вороши словами,

Пугливо кожу не тревожь:

Прикосновенье — только пламя,

А  названное — вовсе ложь.

 

Над нами, жмущимися тесно,

Боящимися соскользнуть,

Какая музыка исчезла,

Какая перезрела суть?

 

 

Это стихотворение я читаю впервые. Посвящается Галине Климовой. Называется «К музе».

 

К  МУЗЕ

Галине Климовой

Рядом с тобою — юношей белокурым

В непоправимо задранной треуголке,

Если не богом — так молодым авгуром,

Пересыпающим птичьи свои наколки.

 

Или — тираном, не перемогшим воли,

Сентиментальным страждущим симбионтом,

Переходимцем из перекатной голи, —

Но не героем, взятым Эвксинским Понтом.

 

Лестница дыма в садике префектуры,

Лиственниц серых выцветшие иголки;

Просто устали: тянет сквозняк цезуры,

Слов не хватает, но выдают обмолвки.

 

Так и остались — гордая безразличьем

И — расторопный в непоправимой маске;

Если заспорим — видимо, для приличья,

А согласимся — вовсе не для огласки.

 

 (аплодисменты)

 

Я так понимаю, что эти аплодисменты – Галине Климовой.

 

 

***

Как бабочка, летящая на юг

В безбрежность окантованной поляны,

Как музыка, в которой узнают

Самих себя: и слёзы, и изъяны,

 

Как шёлковая блузка на полу,

Скользящая упрямо с табурета,

Как летний дождь в остывшую золу,

Как лаковая капелька секрета…

 

Всё — вымысел, а что всерьёз — смешно,

По крайности, — уже не интересно, —

Не то что снег в разбитое окно,

Не то что боль, прописанная честно…

 

И вспыхнет медным золотом блесны

Лукавая догадка, что в итоге —

Перед собой бываем мы честны

В бесплотном сне и вымысле эклоги…

 

К следующему стихотворению у Алексея Ивантера особое отношение.

 

***

Изветшавшая шинелька — этот август обмелевший — мне уже не по плечу,  

Бесконечно надоевший, словно сбившаяся стелька, стелет жёсткую парчу.

Оскудел, поблёк, продрался до локтей — куда беднее! — Впору плакать и латать,

Стынут стёкла в галерее, лист смородины сорвался, исподволь мутнеет гладь.

Вывернешь карманы — пусто. Бредили, брели по кругу с вымыслами  и тщетой.

Многое простить друг другу легче стало, как ни грустно, — возраст, видимо, такой.

Всё уже досадно близко: дым ботвы на впалых грядках, тонкий волос холодов,

Расторопность беспорядка, склянки тонущая риска, полотняный лёд обнов…

Утром стронешь георгины — обожжёшь спросонья кожу, по запястьям птичья дрожь,

Сад ещё не влез в рогожу, лепят мокрые холстины, дробью высыплется дождь.

То и непереносимо, что до одури знакомо, повторяясь искони:

Непросохшая солома, горстка ягод, склянка дыма, пепел… — Господи, храни!..

 

***

Под сенью сада нумидийка молодая,

Томяся праздностью, ломала тамариск.

И колкий прах, бесследно пропадая,

Летел к ногам... и вороватый бриз...

 

Не младость ветрена — но продувные скалы.

К нескромным возгласам вполоборота встав,

Нудийка-девочка, задумавшись, ласкала

Слепую ягодку меж пальцев, отыскав.

 

Я и в сандалиях, увы, тяжелоступен,

Бронёю скованный,  хотя и без одежд.

Зачем ты думаешь, что в помыслах — преступен,

На что надеешься слезинкой из-под вежд?

 

На скрежет гравия как вся преобразилась!

Испуг — смятение — решимость умереть...

Прости! как жалостно, что и твоя разбилась

Мечта безвестная, прожитая на треть.

 

Не бойся, девочка, не нанесу урона,

В твои мечтания войдя и растворясь.

Останься, Делия, напрасна оборона,

Чего спасаешься, самой себя боясь?

 

Но серной вскрикнула, меня увидев близко,

И, босоногая, пустилась наутёк,

Мелькнула камушком...

И волны тамариска

Сомкнулись бережно морщинкой поперёк.

 

 

Ну вот, наконец-то, в следующем стихотворении, оказывается, появляется компьютер. Это было моё первое знание о компьютере,  относится оно году так к 87-му. И то, я его и в глаза тогда ещё не видел, а мне приятель из Ленинграда, саратовец Костя Александров, писал письма на компьютере. И было так странно, что письма не от руки, а распечатанные принтере, ещё на игольчатом, серые такие, трудночитаемые... Ну а второе моё соприкосновение с компьютером – это у Сергея Павловича. Он тогда начинал проект  свой – Журнальный зал, а мне нужно было посмотреть сайт моей далёкой американской подруги, Светы Сикуляр, и я тогда впервые в жизни зашёл в Интернет, из редакции «Нового мира».

 

 

ГОРОДСКАЯ ЭЛЕГИЯ

К. Александрову

В конечном итоге вся жизнь умещается — в символ:

По клавишам кротким промчишься неслышной рукой,

И дни отзовутся, и вырвутся давние зимы,

Вот разве — устанешь следить за бегущей строкой.

 

В какие скрижали всю жизнь — до мгновенья! — вписали

И хрупкую осень, и серый предутренний снег,

И чёрную воду, и муторный сон на вокзале,

Быльё новостроек (а как бы хотелось — разбег!)?

 

Неброские виды, зато коммунальные блага.

Пустые пеналы рассыпали здесь школяры.

Тревожно, непрочно, как будто на склоне оврага…

А впрочем, не надо, не помни, забудь до поры.

 

И память подводит, а записи делать — несносно:

Чтоб после наткнулся и вдруг окатило стыдом?

Какая надсада! Как кровоточащие дёсны.

Подступятся будни и канут своим чередом.

 

Да кто мы с тобою? — Всеобщей отваги частица?

Бескровные капли в просторный щербатый сосуд?

Не нашим ли письмам представить когда-то случится,

Как солоно жили? Или их совсем не прочтут?

 

Домашняя Клио давно заменила копирку.

Да было ли счастье!

                    Но если с душой не в ладу,

На что попеняешь? — На сырость, на вечную стирку?

Пустое, пустое… И сам понимаешь, к стыду.

 

Вопрос из зала:

Где были опубликованы стихи?

 

Сергей Надеев:

В основном в книжках. В советские годы – в «Новом мире», «Дружбе народов», в нескольких «Днях поэзии», ну а последняя поэтическая публикация – стараньями Алексея Ивантера, практически без моего ведома, за что ему я страшно благодарен: «Изветшавшую шинельку» опубликовал «Арион» в 2003 году.

 

 

Алексей Ивантер, поэт:

Говорить о поэте просто, о друге сложнее. Многолетняя дружба на первый план всегда выдвигает живое, тёплое, человеческое, литературное же бывает в отношениях личных менее важным. Говорить о Надееве-друге мне легко, говорить о Надееве-поэте – сложнее, как ни странно. Надев – поэт тишайший. Как-то в бурный период моей жизни я оказался вдруг запертым в селигерской деревне почти на полтора месяца. От предыдущих хозяев разваливающейся избы остался грубый дощатый шкаф с русской классикой. Через неделю вынужденного затвора я смог читать Чехова, Тургенева, Толстого. До этого – со школы не мог. Тихий мир Надеева тоже требует некоторого встречного движения к тишине, к дурылинскому покою, но есть в этой тихой тИши и нерв высокой поэзии русской. Надеев мастер потаённый, не публичный, эндогенный я бы сказал. И кажется мне – стоящий на пороге. Не всем дано этот порог переступить, но уже встать на него – большое дело. Мы не умеем возвращаться. Жизнь идёт вперёд и увлекает нас в своём потоке туда, где лучше было бы нам никогда и не оказываться. Сергей Надеев кажется мне поэтом сорвавшимся с якоря, но среди бури житейской пребывающим в тишине надмирной, внебурной, внешквальной – он с нами и не с нами – музыка иная звучит за строками его текстов, тихое пенье августовских цикад, пряно, как пряно пахнут его слова. Смиренный, мастер Сергей. Сергий – хочется сказать. Мастер Сергий. Льёт он свои колокольцы-колокольчики поодаль где-то, в кузенке потаённой, зайдём, поклонимся, прихватим колоколец звончатый и дальше пойдём…

 

Ольга Постникова, поэтесса:

Скажите, кто были ваши учителя и какие у вас литературные предпочтения?

Сергей Надеев :

Ну не знаю, кто меня учил. Болдырев меня учил, Роднянская учила. Вообще-то здесь надо разделять – учителя литературе и учителя литературной жизни. Первые – это, наверное, книги, вовремя прочитанные, ну а вторые – я их уже назвал. А что касается предпочтений, они ведь меняются – сегодня одни, завтра другие… Вот Иры Ермаковой книжку прочёл запоем, загорелся, хотел писать о ней, – не случилось…

 

 

Евгений Бень, писатель и культуролог:

Я очень внимательно прослушал стихотворения Сергея Надеева. И прежде всего хочется сказать, что его стихи очень плотные, часто овеществленные, и плотность эта достигается поисками метафор, иногда традиционных, иногда новых. Метафора Надеева – это некий хранитель культуры. Она «бетонирует» мир слова последней четверти прошлого века. И в этом смысле воссоздаёет некий  мост между стихами 1980-х, 1990-х годов и теми новациями, которые в слове есть и будут в дальнейшем. Сергей находит возможность передать в концентрированном виде целый ряд самых разных  эстетических тенденций. И это мне кажется существенным. Ещё очень важно, что писатель Надеев всегда остается в контексте своих живых контактов с замечательными людьми – с Эммой Герштейн, с Юрием Болдыревым…

Он в чём-то продолжает традиции обериутов и Заболоцкого, но у него есть и собственные интересные находки. У Сергея немало стихотворений с характерной неподдельной напряженно-нервной остротой, которая трогает современного читателя.

 

Александр Шишкин:

Два слова от издателя. Сергея Надеева надо было издавать. С другой стороны,  есть некий парадокс: человек сам себя взял и угробил. Он сказал одну простую вещь, что стихи пишутся только в молодости. Но я ему не поверил и все-таки опубликовал. Это первое. А второе – это то, что он стал, как ни странно, крёстным отцом достаточно большой книжки, которую, надеюсь, мы доделаем и выпустим. Мы задумали, благодаря Надееву, ну и так совпало, что появился составитель, антологию под рабочим названием из Варлама Шаламива «Поэзия – дело седых». Т.е., антологию поэтов, которые писали после шестидесяти, начиная от Тредиаковского и кончая Аверинцевым.

 

Сергей Надеев:

Так значит, я туда не войду?

 

Александр Шишкин:

Да, будет огромный такой том, в который, во-первых только уже покойные входят, во-вторых, тебе ещё жить да жить, а в-третьих, ты же грозился, что в зрелом возрасте писать не будешь, ну вот и не пиши.

При этом Надеев обладает потрясающей лирической грамматикой, т.е., плотностью выражения чувств и движением этих чувств внутри стиха, обладает фантастической способностью, как настоящий поэт.

Он не моралист, и потому не запоминаем. Вот Пушкин – это гений банальностей, потому что у него эти фразы – они выскакивают и запоминаются моментально, мы постоянно ими пользуемся как формулами. А человеческая душа так гибка и изменчива, что она формулам не поддаётся, и поэтому когда поэт формулирует, это воспринимается во время чтения как правда, а после этого исчезает и не может быть использовано как оружие. И у Надеева поэзия – не оружие. Вот это принципиально для меня было важно, когда я хотел, чтобы он все-таки опубликовался. Ну и ему ничего не оставалось, как опубликоваться. 

 

Сергей Надеев:

Я хочу к своему оппоненту, Александру Павловичу Шишкину обратиться, потому что действительно мы с ним часто говорили о том, есть ли «поэзия – дело молодое». Шишкин со мной не соглашался, Чухонцев со мной не соглашался. А я всё настаивал. Да и сейчас не уступлю. Потому что, скорей всего, в юности поэт постигает глубины слова, а в зрелости – высоты духа. Но Боже, у каждого это по-разному бывает. Одни кончаются в 20 с чем-то, так и не случившись (Борис Рыжий), другие – как Александр Михайлович Ревич – лучшие свои стихи пишут после семидесяти. «Я смыслы образов и звуков множил, / так семь десятков лет на свете прожил / и только на восьмом заговорил».

Ну а если Шишкин говорит, что эта наша дискуссия подвигла его на новый проект – что ж, я рад.

 

Леонид Бахнов, прозаик (немного запоздавший):

- Кто-нибудь объяснит мне, как книга называется?

 

Сергей Надеев:

Лёня, книжка называется 99 плюс 1, в ней 99 стихотворений и одна поэма, написанные за тридцать лет.

 

Игорь Харичев, прозаик:

Что означает название поэтического сборника Надеева «[30/99+1*]»? Формулу! По объяснению автора, 30 – это 30 лет, в течение которых он писал поэтические произведения, то есть радовал себя творческим процессом. А 99+1, то есть 100 – число поэтических произведений, качество которых устраивает автора. То есть, написано было больше, но лишь 100 стихотворений автор счёл удачными. Таким образом, 30 лет надо разделить на 100 стихотворений. И что получим в итоге? 0,3 года на одно стихотворение. То есть в среднем Надеев тратил треть года на одно удачное стихотворение. Много это или мало? Это как посмотреть. Если говорить о хорошей поэзии – а вечером 27 апреля звучали хорошие стихи, тут сомнений быть не может, – это совсем немного. Но иные за треть года и одного хорошего стихотворения не сочинят. Но есть ещё один вариант объяснения: Надеев слишком требователен к своему творчеству. И настоящее среднее время рождения стихотворного произведения менее трети года. Впрочем, такая требовательность заслуживает уважения. Иным такой требовательности ой как не хватает.

 

 

Ирина Ермакова:

Книга Надеева – лирика в самом чистом, беспримесном ее виде. Она (книга) опровергает часто повторяющиеся речи о том, что лирика сегодня невозможна. Напоминает нам, что вечное – вечно. Что человек, по сути своей, не меняется, и весь спектр чувств его может быть блистательно описан лирическим поэтом. Если поэт этот талантлив, как Сергей Надеев.

 

Игорь Болычев:

Это – серьезная и очень достойная и в человеческом, и в литературном отношении книга, имеющая отношение к поэзии, вспоминая слова Георгия Иванова, в «единственном неунизительном для человека смысле».

 

На фото: Ольга Постникова

 

Ольга Постникова:

Я очень рада, что как-то сюда попала, на это слушание. От стихов этих возникает неожиданное, поразительное чувство чистоты, которое в последнее время не часто нас посещает на чтениях поэтов. Всё, что сказано было здесь до меня: и о плотности реалий, и о приметах нашего времени, – всё так. Но тут есть ещё такая особенность – нежность человеческой души, совершенно изгнанная сейчас из поэзии черта, заменённая мускулистостью, крутизной, силищей какой-то, по большей части имитируемой. А здесь вот человек – как он есть, с неподдельным своим благородством и замечательно тонким чувствованием. И я очень рада, что такой автор есть. Я только одно стихотворение слышала раньше – «Голубиная почта» – а здесь вот было прочитано много, и каждое со своим рядом образов, со своей идеей и со своей какой-то мудростью. Мудростью чистоты, которой нам очень не хватает.

 

Алёна Алексеева, переводчик:

Интересно было наблюдать, как со временем поэзия Сергея Надеева переплавляется из глубоко личной в общеличностную и шире – вневременную, с чуть меньшей недоговоренностью, с чуть большей метафоричностью, а поэма «Поэт-бухгалтер» – как мостик, из ранних стихов – в поздние, из прошлого в настоящее, не сожженный мостик и несгораемый, стержень, сердечник… Хороший подбор, в итоге, по-моему, книга – удалась.
Спасибо.

 

Сергей Надеев:

И вам всем спасибо. Мне остаётся поблагодарить – Шишкин, не уходи, тебя благодарить буду – я, конечно, хочу поблагодарить издателя, потому что в итоге получился такой подарок, я уж тут рассказывал, как я не сразу согласился на издание книги – настолько был поражён и настолько был уверен, да и сейчас, собственно, уверен, что стихи – дело никчёмное и никому их не надо. У меня и до книги всё было уже напечатано, в книге не публиковавшиеся до сих пор стихи помечены звёздочками, их едва ли больше полутора десятка, да и они на самом деле давно написаны.

В общем, я благодарю  Александра Шишкина – за издание, организаторов: Сергея Костырко и Татьяну Тихонову – за то, что предоставили это замечательное помещение, всех вас – за то, что пришли, выслушали и частью высказались, и Галину Климову – за прекрасный фуршет, ею организованный, и мы сейчас начнём, наконец-то, по-настоящему общаться. Спасибо всем нам.

 

Игорь Харичев:

Кант говорил, что его потрясают две вещи: звездное небо и нравственный закон внутри нас. Сегодня меня тоже потрясли две вещи: стихи Надеева и Слава. Нет, я не о славе Сергея Надеева – она ещё только подбирается к нему. И не о каком-нибудь Славе, например, не о Пьецухе. Я о коньяке «Слава», который подан в ходе неофициальной части. Давно не пил такого хорошего коньяка. И пусть он изготовлен, как оказалось, из французских виноматериалов, он радует душу не менее, чем стихи Надеева. Как хорошо, что они оба есть на свете – Надев и хороший коньяк. Правда, коньяк старше. Как напиток. Его придумали еще ого-го когда… в честь благородства и великодушия русских, занявших Париж в 1914 году.

 

 

На фото: Андрей Коровин

 

На фото: Олег Хлебников и Геннадий Калашников

На фото: Ирина Василькова и Ирина Ермакова