Однажды на заседании редколлегии журнала “Волга” при обсуждении новых рассказов Алексея Слаповского, тогда начинающего, автора одной лишь опубликованной повести “Искренний художник”, рассказов скорее всего неважных, можно даже сказать, в чем-то дурацких, я оказался в подавляющем унизительном меньшинстве: то есть в полном одиночестве – все, кроме меня, были против публикации.

Но о дурацкости. Пушкинское “глуповата” о непременном свойстве поэзии есть необходимая черта прозы. У некоторых писателей, как, например, И. А.Гончарова или Ал. Н. Толстого, она составляла одну из особо привлекательных черт. В “Обыкновенной истории” дворник, услыхав, как молодой барин рыдает на темной лестнице, зовет на помощь жена Марфу и начинает поиски оброненных барином денег: из-за чего, мол, еще можно так рыдать! У Ал. Толстого пожилой генерал, идя коридором для серьезного объяснения с женою, ведёт пальцем по рисунку на обоях, у Толстого же перед драматической сценой гибели генерала Корнилова адъютант его “бросил окурок в глупую курицу, непонятно как не попавшую в суп” и т.п. Русская литература полна как бы не несущих на себе смысловых нагрузок деталей, но создающих при этом, словно на картинах малых голландцев, широкую панораму живой обыденной жизни.

Возможно и даже точно, что “глуповатость” не есть первоочередная задача “большой” литературы, но сейчас вот беда: освободившись от больших страстей, кипения идей, предвосхищений и пророчеств классики, современная русская проза взамен предложила много словесного штукарства и крайне мало действия, житейского наполнения, веселья и грусти, словом, всего, что способно увлечь читателя, а также и развлечь.

“…они были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой, непринуждённостью, которой всегда отличались все писания Толстого”. Слова Бунина о “пустяках” Ал. Н Толстого я готов переадресовать молодому Слаповскому.

Чего-чего, а непринуждённости, и свободы в нашей прозе последнего десятилетия было так мало, что впору задохнуться от крепкого запаха трудового пота: расчётливость сквозит даже и в самом эпатажном жесте. В словах Бунина крайне важны и слова “все” и “всегда” о сочинениях Толстого. Он-то прекрасно знал, сколько тот насочинял всякого разного, но: “Вчера и сегодня всё время читал первый том рассказов Алёшки Толстого. Талантлив и в них, но часто городит чепуху, как пьяный” (запись в “Дневнике” Бунина 29.VII. 41).

И до Толстого Алексея были, конечно, писатели безмятежного воображения, прежде всего, конечно, Чехов. Хрестоматийный пример – “Чернильница? – хотите завтра будет рассказ “Чернильница?” невольно пришёл мне на ум, когда раздражённый новым изданием книги Слаповского его саратовский завистливый коллега, тяжко выжимающий из себя по строке в неделю, трясся от негодования на легкость писаний “Лешки”. Минуло немало лет, и с приобретением “серьезности” Слаповский, увы, во многом утратил пленительную молодую бесшабашность радости самого малого в жизни. Очень жаль, что слишком негромко прозвучали повести Николая Якушева, опубликованные в “Волге” и частично собранные в сборнике “Место, где пляшут и поют” (М. Время, 2002), с его особым даром обращать реальность, чаще всего безобразную, российской жизни, в неизбежно-непринужденную Россию: “а посреди мостовой лежала оторванная собачья голова. “У нас оторвут, – со странной гордостью подумал Попугаев. – У нас это дело кому хошь оторвут!”

Итак, при обсуждении в 1999 году коротких рассказов Алексея Ивановича, я нечто подобное и декларировал товарищам, да еще и к слову упомянул Чехова.

Боже, как смеялись коллеги! Не так зло, как искренне и от души: Лёшка Слаповский и – Антон Павлович?!

Этот смех объединил даже антиподов – зав. отделом публикаций, человека молодого, “продвинутого”, обладавшего удивительной способностью улавливать моды, находить контакты с самыми модными авторами, и его недруга – зам. гл. редактора, бывшего обкомовского работника, непременной фразою которого было: “нам бы типа Лев Николаевича или Фёдор Михайловича романчик заполучить…”

Смущенно похихикивал в сухой кулачок даже пожилой интеллигентнейший и сдержаннейший ленинградец, зав. отделом публицистики.

Позже зав. отделом публикаций скажет кому-то, а мне передадут: “В “Волге” Слаповский, как салом смазанный, проходит!” А зам. главного, изгнанный общим собранием из редакции и ставший со временем деятелем местного патриотического СП, будет в компании единомышленников рассказывать про Слаповского и Боровикова, за масонско-заокеанские подачки разлагающих национальную культуру.

Смеялась и ответсекретарь, с годами вдруг решившая с мужем из патриотического СП, что не могу я, со своими “русофобскими” воззрениями, быть по крови русским.

А в тех двух рассказиках “Лешки” Слаповского в номере восьмом 1990 года, как ни странно, уже были все родовые признаки писателя Слаповского.

Тираж номера был 80000 экз.

P.S.

Написал я это, и подумал: а что, если нам начать всякое-разное вспоминать из многолетней истории “Волги”? И вовсе не только штатным сотрудникам, но и авторам журнала, и несостоявшимся авторам, и обиженным, и даже чиновникам, причастным к выпуску “Волги”, буде таковые найдутся, а?