Игорь Сорокин

Воображаемый разговор с Александром П.

* * *

Встречаю я как-то Пушкина возле мостика на Фонтанке. Стоит, облокотившись на парапет, щурится на весеннее солнце, а оно полощется в ледяной воде. Увидел меня и спрашивает:

— А ты, прежде чем разговоры со мной взялся разговаривать, прочитал Абрама Терца — со мною прогулки?

— Нет, — говорю, — где уж, Александр Сергеевич. Я ведь “Войну и мир” так до сих пор до конца не дочитал.

— И не читай вовсе, — весело произнёс Пушкин, схватился и побежал за велосипедом, на котором, звеня во все звоночки, катилась его младшенькая дочь. — Пока!

Так я и не понял, кого он имел в виду: Льва Толстого или Абрама Терца?

* * *

Снится мне как-то, будто я в детстве, и ко мне, ребёнку, приходит Пушкин, — уже в который раз.

— Пушкин, ты ведь ангел, правда? — спрашиваю его я.

— Да, — очень просто и бесхитростно отвечает мне Пушкин. — Только, извини, мне теперь совсем некогда. Поговорим в другой раз. А сейчас я должен лететь по своим ангельским делам.

* * *

Зашёл я раз к Пушкину. Он говорит, сам весь в восторге:

— Поздравь меня, брат: вышли мои “Цыганы”. — И берёт из стопки журнал: — Это тебе на память. Прочти.

Я перелистал и попросил надписать — на память. И, если можно, то в стихах.

Пушкин на минуту задумался, потом взял перо и живо что-то набросал.

Теперь эти строчки знакомы каждому школьнику.

Там было:

Что пожелать тебе не знаю —

Ты только начинаешь жить.

От всей души тебе желаю

С хорошей девочкой дружить.

А. П.

* * *

Как-то раз Пушкин был сильно не в духе. Посмотрел на меня искоса и спрашивает:

— А правда ли, рассказывают, ты дразнился на меня? Как напишешь какую-нибудь поэтическую пакость, перечтёшь, закатишь глаза и говоришь: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”. А?

— Что вы, — отвечаю робко, — я на себя ругался. Да и по молодости это было, от восторгов…

— Ну, тогда ладно, — смягчился он. И произнёс задумчиво: — Её ведь не вернёшь, молодость…

* * *

— Как так, — удивился раз Пушкин, — тебе в детстве “Бову” не читали? Так откуда ж ты русский?

— А мне “О царе Салтане”, “О Золотом Петушке” и про учёного кота читали.

Он задумался.

* * *

— А ты часом не пушкинист? — с подозрением спросил как-то Пушкин, оборвав разговор.

— Нет, Боже упаси.

— Ну и ладно.

Потом немного опечалился и переспросил:

— А зачем тебе тогда это?

Я уже приуготовился к ответу заранее:

— Да так просто.

— Вот и хорошо.

* * *

Пришёл я как-то раз к Пушкину. Условились заранее. Стучусь — никто не отпирает. Что ж ты будешь делать? — думаю. Стучусь опять, ещё громче. Как же так — никого? Стукнулся напоследок да собрался уходить.

Вдруг слышу, у дверей возня, спрашивают кто там.

— Пушкин! — отвечаю я обозлясь.

Дверь распахивается, и взлохмоченный поэт, готовый обнять меня на пороге, говорит, лукаво улыбаясь:

— Пушкин, брат, что случилось!? — на тебе лица моего нет…

* * *

Принялся я как-то читать “Гаврилиаду”.

И тут как тут явился Пушкин. Лёгкий и беззаботный.

— А ты не бес ли? — спрашиваю я его прямо.

— Да, — отвечал он умно и хитро. — Давай разговаривать.

— Ну уж нет, — отвечаю, — у меня намедни чайник на плите сгорел. Иду в магазин за новым.

— Брось, лучше вина на эти деньги купим.

— Нет, — говорю, — у меня изжога.

— Тогда пойдём на карусели.

— Что за глупости, мы же не дети.

— Как не дети? — и улыбнулся так открыто, что я застыдился своих подозрений.

— Побожись, — говорю, — что ты Пушкин, а не бес.

— Вот те крест. — И Пушкин, перекрестившись, поцеловал образок.

Я растрогался:

— Прости, — говорю, — Александр Сергеевич, мою глупость. Я ведь и вправду тебя за беса принял.

— А — пустяки! — весело сказал Пушкин. И мы обнялись.

Потом мы катались на карусели в саду, пили вино и несли всякую чепуху. А чайник Александр Сергеевич мне свой подарил. На другой день принёс. У него их всё равно два было.

* * *

— Эх, Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин…

— И не говори.

* * *

На святки навалило снега. Народ гулял между сугробов, бросался снежками, валял дружка дружку. То и дело раздавался весёлый смех — это катались с гор. Ребята валяли снеговые шары и лепили из них крепость.

Пушкин взялся за снеговика. Тут же набежало помощников. Слепили и бабу — всё как положено. Девки завели хоровод. Пушкин вывернул тулуп и, напялив, стал прыгать чортом, валить девок и целовать их в морозные щёки.

Потом отправились колядовать.

Наутро, засыпая в деревенском доме, счастливый Пушкин пробормотал:

— Ах, кабы ты видел, какую мы с Пущиным в Михайловском снежную бабу слепили — огромную. Одного терпеть не могу: когда потом варежки мокрые и ледяные. Арина Родионовна мне пять пар сменила. Колокольчик, слышишь… А?.. в марте… Будем…

С тем и уснул не договорив.

* * *

На другой день грызли сосульки.

— Несвежие, — пошутил вдруг Пушкин.

Я не нашёлся. Уже вечерело.

Тут вдруг под звонкий смех вылетает тёмный предмет из-за ворот. Пушкин так остолбенел, что даже сосульку выронил изо рта. С криком ринулся он в сугроб, куда, описав дугу, воткнулся девичий валенок.

Схватив его, безумный поэт пропрыгал в радости вкруг меня, приговаривая и рифмуя:

сапожок-сапожок

поцелуй, мил дружок

на стожок — пирожок

наливай на посошок!

И уж совсем неразборчиво, заговорщически сойдя на шёпот: рожоктворожокнагоршок…

— Чур моя, чур моя, — выпалил он уже возле самой калитки, хотя прекрасно знал, что я ему не соперник.

— Что ж, — охотно соглашался я, — завтра вечор жду истории.

* * *

Назавтра, однако, Пушкин ко мне не явился. Не было его и всю неделю кряду.

Пришёл он в четверг, худой и, кажется, весь измождённый. Я, признаюсь, сразу заподозрил здесь виновницей румяную простонародную любовь.

— Поздравь, я женюсь! — проговорил он с порога.

— Как? — недоумевал я. — Неужто…

— Да. да. да. И не отговаривай. Уж решено.

— Так кто ж она? — не выдержал я.

— Как? — видимо, оскорбился Пушкин. — Ты разве не знаешь или сомневаешься? Разумеется — Гончарова. Наталья Николавна.

Что оставалось — я сердечно поздравил.

* * *

Помню, страшно волновался, прежде чем показать ему книжечку про Питер. Там я стихи про Ленинград-Петербург и его окрестности в кучу собрал. Максим Лукьянов, сам-издатель, одно выкинул, к некоторым иллюстрации сделал. Сверстал красиво, на обложке рисуночек: мы с Пушкиным за руку здороваемся. Пушкина как положено сделал — легко, изысканно, с тросточкой и в цилиндре. А меня в фуражке, шинели с башлыком и в валенках. В руке — томик Пушкина. Не то студент, не то дезертир.

А на обороте тот же рисунок поменьше, а под ним надпись: “Какъ, тотъ самый?!..”. Я — Пушкину? Он — мне? Неясно. Но смешно. И в целом не обидно.

Так вот, собрался с духом — и показал. “Вот, — говорю, — Александр Сергеевич, книжечка получилась”. Он взял в руки, повертел, пару раз перелистал, приподнял над головой и с нажимом, разделяя на слоги, прочитал: “Игорь Со-ро-кин. Вос-по-ми-на-ние — Питер”. Что ж, брат, с тебя пунш!

Тут он сорвался с места и закружил меня, приговаривая: “Поздравляю, ставь давай бутылку. Ставь. Да не одну”.

На том и порешили: за каждое стихотворение — бутылка. Так оно и вышло. Выпили целый ящик.

* * *

А было вот как. Я стал его к себе звать, а он — нет, в ресторан! Так и перетянул. По дороге заехали к Максимушке, забрали его с собой. Он, как Пушкина увидел, так и остолбенел. Потом ничего, привык — после пива. Пили по правилам, как меня скульпторы в Питере научили. Начали с пива, закончили “Цицероном”, уже у Максима. Напиток этот, гороховая самогонка, названная в память о великом философе, ставшем жертвой суеверия, крепость имеет колоссальную — 70 градусов, даже выше. А пьётся как живительная влага. Олег Максимович для себя, для хороших людей делает. Пушкин даже пожалел, что настоял после портера на “Клико”. Я вообще считаю, что шампанское — самое вредное дело для головы.

Мы научили Пушкина чокаться по-саратовски: с трёх сторон, подобно стерляди на гербе.

Сначала откупоривали, потом выпивали, а в промежутках я читал. Более других ему, конечно же, понравилось про Пестеля. Он его знал и любил, во-первых. Во-вторых — сам был склонен к мистике. Тут-то он и затребовал “Клико”, уверяя, будто Пестель его пуще всех любил. За Пестеля выпили молча, Пушкин попросил ещё. Потом выхватил книжку и уж в третий раз прочитал:

В этом тёмном странном месте

по ночам гуляет Пестель —

через мостик свой идёт,

неземной поклон кладёт.

Горд он, бледен и спокоен —

только шею трёт рукою.

Неземной поклон не виден,

Пестель тих и безобиден.

Безобиден, тих и всё же —

что-то изморозь по коже.

В этом тёмном странном месте

мы поставим мелом крестик:

мрак, брат Пестель, не померкнет —

погуляйте на Кронверке...

Потом Пушкину ещё понравилось про смерть Павла и “Каталог поцелуев”. Каталог мы часа полтора читали. Там, где в конце про него1 , поэт вдруг вспылил:

— Да я женщин перецеловал, больше, чем ты воробьёв видел!

Хорошо Максим смог перевести разговор — сначала на “Цицерон”, потом на суеверия. Пушкин рассказал про цыганку, про белую лошадь.

Дальше уж совсем плохо помню. Снег искрился, земля из стороны в сторону бросалась.

Очнулись мы на заре, кажется в Кишинёве.

* * *

Пушкин раз опомнился:

— А ты знаешь, что за эти разговоры тебя как-нибудь в дурку упекут?

— Сказки! — лаконично спарировал я.

— Ложь! — ещё короче высказался Пушкин

* * *

— Зачем тебе это — сам-то знаешь?

— Признаться, нет.

— Ну и славно!

* * *

— Эх, Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин-Пушкин…

— Да ты на себя посмотри.

* * *

Разговорились раз о литературном труде. Сошлись на чём и все. Вспомнили, будто граф Лев Николаевич Толстой любил повторять, что ничто так не улучшает произведение, как вымарки. Вспомнили Чехова. Пушкин привёл рассуждения Грибоедова о краткости, всячески их развив.

Так дошли и до дела. Брали с полки попавшуюся книгу: если не нравилась — сокращали целиком, а если заинтересовывала, то занимались правкой. От иных оставалось две-три страницы. От кого-то и вовсе ничего.

Под вечер я распалился и — для себя неожиданно — вдруг говорю:

— Я “Онегина” твоего сократил. Напрочь.

— Ну-ка, — обрадовался Пушкин неописуемо, — хоть больше, чем вполовину?

— Куда как!

Он заботливо подставил мне стул под ёлку. Я взобрался и прочёл с выражением:

А счастье было так возможно —

Так близко, так неосторожно.

— Что, всё? — удивился вдруг Пушкин восхищённо. — Кратче Хераскова! И Тредьяковского! Сукин ты сын! Ай-да! Ай!

И, не сдержавшись, пустился в настоящий пляс.

Сначала сплясал гопака, кадриль, после — русского, мазурку и контрданс.

Да так запыхался, что уж и не до литературы…

* * *

Я раз сыронизировал, сказав Маршаком: “День седьмого ноября — чёрный день календаря”.

— Да, — серьёзно ответил Пушкин и замолчал о чём-то.

Надо было мне знать, однако, что в этот день в 24-м году случилось то самое наводнение. Так и вышел у нас разговор о “Медном всаднике”.

* * *

Ветер бушевал во всю ночь.

* * *

— А Милорадович благороднейший был человек, — сокрушился вдруг Александр Сергеевич, всё ещё пребывая в задумчивости, — сколько пуль пропустил героем, а смерть нашёл нелепую — хоть и на площади. Жил с царём в голове и помер от какой-то Конституции.

— А Каховский, стало быть, — без царя в голове?

— Бес, — ответил Пушкин, — он и в цепях свободен.

* * *

Идём мы как-то вдоль Малой Невки. Вдруг навстречу нам Женя Малякин. Пьянющий идёт, руками машет. И издалека ещё кричит:

— Эх, ни… себе, с кем это ты, Сорокин!

Я смутился за Женю и отвечаю тихо:

— С Пушкиным. Александром Сергеевичем.

— Вижу, что не с Байроном. Джоном Гордуном.

Я, чтобы замять неловкость, взялся представлять Женю.

— Вот, — говорю, — поэт, редактор, многожёнец. Помните…

Но Пушкин не дал мне договорить:

— Как же!

И, обратившись уже к Малякину, сказал:

— Сорокин, как выпьет лишнего, так заставляет слушать твоё стихотворение.

И тут же его прочёл:

В одичалой степи словно мыши шуршат провода,

наблюдается небо с любой облюбованной точки.

Здесь никто не бывал. Разве Пушкин забредши сюда

и по вьюге пройдясь написал “Капитанскую дочку”... И т.д.

Вправду все биографы и современники отмечают у Пушкина великолепную память. Эх, кабы мне такую! Я ведь до сих пор не могу вспомнить, чем всё закончилось в тот день.

* * *

Как-то раз предложил Пушкину пойти посмотреть “Моцарта и Сальери” в театр АТХ. Дело как раз было в Саратове. Наклеили мы ему усы, зачесали бакенбарды, очки надели — чтобы не было излишней ажитации. Пушкин, пока смотрел, то хмурился, то смеялся как ребёнок.

После спектакля зашли вместе с режиссёром, Иваном Ивановичем, в их каморку. У меня заранее была приготовлена на этот случай бутылка водки. Познакомил. Иван Иванович поначалу не поверил. Но потом сняли грим, и всё стало ясно. “Что делать?” — разлили.

Пушкин сказал стихами:

Иван Иваныч Верховых

Любит выпить на троих.

Тут же в дверь постучали. Это был актёр Ганин. Налили и ему. Пушкин стихи переиначил:

Иван Иваныч Верховых

Любит пить на четверых.

Здесь случился актёр Волков. Пушкин снова переиначил:

…любит пить на пятерых.

Потом поодиночке просочились актёр Нестеров с актёром Кудиновым, потом ещё кто-то. Пушкин всё переделывал, переделывал: шестерых, семерых, восьмерых.

Потом, когда завалила толпа во главе со Скородумовым, он опечалился. Число оказалось семнадцать. Махнул рукой и выпил молча.

Потом уже не до стихов ему было.

* * *

Мы вышли на улицу, обнялись и пошли.

“Выхожу один я на дорогу…” — затянул Пушкин мою любимую песню.

Так шли мы, шли и пели. Потом, не допев, завернули в подворотню.

Я всё перепутал — и говорю:

— Хорошую же песню ты написал!

Пушкин посмотрел на меня немигающим взором, вздохнул и, содрогнувшись, пробормотал:

— …И ты!

Мы оба прослезились.

* * *

— Вот ты разговариваешь со мной, допытываешься чего-то.

— Это я себя пытаюсь осознать. В Пушкине.

— Брось свой ложный пафос. А кабы не было меня вовсе?

— В том-то и дело, что всё бы тогда было по-другому.

— Да так бы и было — не Пушкин, так Кукушкин. Представь, разговаривал бы сейчас с каким-нибудь Кукушкиным! А он бы был вдруг трезвенником? Или разговаривать бы с тобой не пожелал?

— Да хватит выдумывать. История не терпит сослагательных наклонений.

— Это, кстати, мне приписывают. А я на самом-то деле от дядюшки, Василия Львовича, подхватил. А он у Карамзина подслушал.

Помолчали.

— Эх, — продолжил вдруг Пушкин, — с кем ни разговаривай, всё правды не узнаешь.

Рисунок Бориса Глубокова