Василий ДВОРЦОВ

РОМАН ЗАТЕРЯННЫХ ДУШ

Не мертвым хвалить Господа и не нисходящим в страну молчания.

(Псалом 113, 25).

Не зная, что такое жизнь, можно ли знать смерть?

Конфуций

Я не буду разбирать лингвистические и иные ремесленные составляющие романа Владимира Берязева-поэта, а только постараюсь объяснить как читателям, так, возможно, в какой-то мере, и самому автору, нечто, произошедшее в его жизни под именем “Могота”. Так уж получилось, что я не только стал свидетелем вынашивания и порождения глав романа, но даже имел случай присутствовать при зачатии автора от Темы. И почему-то мне вовсе не показалось чем-то неадекватным обращение поэта в самый разгар Перестройки – с развалом страны, обрушением официальной морали, общественной нравственности, экономическими и политическими катастрофами гражданскими предательствами – обращение к интимно-романтической истории. Чисто, совершенно романтической – в лучших традициях “Марьиной рощи”, “Дома с привидениями” или “Страшной мести”. Именно посреди развернувшейся вокруг мировой вакханалии с её площадной плакатностью и рупорностью, с кровавым кипением масс, поэт и смог сфокусироваться на человеческой душе. На тайне жизни души и её смерти.

Когда автор садится за бумагу, холст, инструмент, это значит, что им овладела некая Тема – идея, благословленная свыше для своей материализации в данное время и в данном месте. Тема исходит не от Земли. И поэтому, как явление духовного мира, Тема всегда выше, лучше и ярче любой своей реализации. Увы. Художник – медиум, шаман и его “шаманская” душа пронзительно больна видениями, звучаниями и осязаниями иных, не ведомых соплеменникам реалий. Ненужное в обиходе присутствие неназываемых пока, пока неизъяснимых красок, аккордов и ласк томит, тяготит, преследует, и нет возможности укрыться, отказаться, вернуть талант Господину. Первым даром апостолам было познание языков, но были те языки не только людскими, ведь Павел признался: “Если я говорю языками ангельскими и человеческими…”? Ангельскими! Призвание, смысл и узничество художника в том, чтобы работать переводчиком трёх миров. Ангелы, люди и демоны зовут и манят его, наполняют и высасывают, ограждают и губят. А он только в меру сил исполняет волю Создавшего его вот таким, слишком слышащим и излишне видящим. Он переводчик и перевозчик. Это его труд, его работа. Но быть жильцом трёх миров почти невозможно, так как сердце не безразмерно и душа чаше всего раскрыта к одной из границ. Кто же собеседник конкретного художника? Ангелы или бесы? Блаженство или одержимость диктуют палитру, помечают партитуру или нашёптывают тексты? Ангелы, люди или бесы? Тут-то и проходит разделение солярных и ночных поэтов.

Юнг пытался увязать гений и пророчество. Самое лёгкое и навсегда точное пророчество – неизбежность смерти каждого человека. Как это видеть, воспринимать, как реагировать? Блок магнитился гибелью, Есенин любовался умиранием, а Высоцкий боялся плотски, но в их поэзии смерть одинаково главная карнавальная маска.

Почему определение “роман в стихах” мне нисколько не режет слух? Да от согласия с достоверной, нутряной, наследственной перевязью “Моготы” с темой пушкинского романа о духовном мертвеце-аристократе и уж тем более с гоголевской поэмой о мёртвых мужичьих душах. “Могота” – продолжение всё той же Темы. Темы жизни нежити. У Пушкина повествуется о мёртвой душе, проходящей сквозь призывы чуждой ей жизни. У Гоголя мёртвые души крестьян только предлог, чтобы рассказать об их повелителях, хозяевах-демонах под именами всех этих Коробочек, Маниловых и Собакевичей. Понятно, что я вовсе не о том, насколько в данном случае Берязев-поэт соразмерен или нет великим предтечам, а о том, что он в данной работе стал продолжателем “лунной” традиции художников-демоновидцев. Это мучительная, но, явно, в своей неиссякаемости необходимая череда вестников “несчастий” и глашатаев Апокалипсиса. Лермонтов, Толстой, Григорьев, Полонский, Блок, Цветаева. Да что там! Череда имён исследователей границы между миром живых и царством мёртвых – людей и демонов – столь же велика и числом и величьем, как счастливая линия поэтов “солнечных”, лицезревших Божественное. Великие и малые, эти авторы принесли нам через своё творчество великое или малое знание о “пограничных” мирах. Кто сколько смог, сколько услышал и засвидетельствовал. Так вот, заслуга Берязева том, что он, как мне кажется, впервые связал в одном узле сразу три сюжетные нити, обычно самостоятельные и самодостаточные: тут история души, потерявшей тело (Паромщик) перехлёстывается с историей тела, потерявшего душу (Михаил). И сюжет о душе и теле Анны – подвергшимся в равной степени гибельной опасности. Берязев создал не просто очередное мистическое произведение, а, пожалуй, впервые, вслед за Достоевским в прозе, ввёл полифонизм в стихотворное романтическое повествование.

“Толковый словарь живаго великорусского языка” Владимира Даля (1882): “СМЕРТЬ ж. (мереть), смертушка... смеретка, -точка, -тушка, смередушка... конец земной жизни, кончина, разлученье души с телом, умиранье, состоянье отжившего. Смерть человека, конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной, к духовной жизни...”.

Но в православной богословской энциклопедии архимандрита Никифора (1891 г.) читаем: "Смерть бывает двоякая: телесная и духовная. Телесная смерть состоит в том, что тело лишается души, которая оживляла его, а духовная в том, что душа лишается благодати Божией, которая оживляла ее высшею духовною жизнию. Душа также может умереть, но не так, как умирает тело. Тело, когда умирает, теряет чувства и разрушается; а душа, когда умирает грехом, лишается духовного света, радости и блаженства, но не разрушается, не уничтожается, а остается в состоянии мрака, скорби и страдания".

“Часто душа влияет на чужое тело, также как и на своё собственное, как, например, при воздействии дурным глазом”. – Авиценна “О природе”.

Дар отнимется,

Жизнь утечёт

Сквозь пустоты, что непостижимы.

Троя вечная всё же падёт...

Чёрный снег... погребальные дымы...

Думал Павел, из трупов дерев

Вырезая фрагменты и части.

И пророк, словно гибнущий лев,

Проявлялся из морока страсти…

“Подобное лепится к подобному”, и появление Паромщика-инкуба, демона-соблазнителя, есть законный результат “лунного”, демоновидческого творческого дара Художника-Павла. Инкуб посягнул на Анну потому, что она – Женщина, которая есть главное для просто Мужчины, но зачастую не главное для творца. И этот перекос устремлений мужней силы в творчество, в отрыв от земного, обессилил Анну. Женщина, не защищенная мужской энергетикой, ущербна, она опасно тоскует и не в состоянии сопротивляться гибели. В древнееврейской, египетской, греческой, римской, ассирийской и персидской демонологии, а также в культуре многих других регионов существуют демоны, стремящиеся вступить в половую связь с людьми. Иногда демон появлялся перед кем-либо в образе супруга или любимого человека.

…беспечно взглянула она

на своё отраженье.

Там возникло, как будто со дна,

Круговое движенье,

Там вся комната стала иной,

Вздрогнув, будто пропала,

Там с испугом она за спиной

Вдруг увидела Павла.

“Духи (прежде всего те, генезис которых восходит к умершим людям) испытывают потребность в контактах с живыми: умершая роженица ходит по ночам кормить грудью своего ребенка; муж-покойник навещает свою овдовевшую жену с любовными целями; жених-мертвец пытается увести с собой на "тот свет" любимую девушку” - Л. Виноградова “Славянская народная демонология: проблемы сравнительного изучения”.

“На Руси много преданий о мертвецах-полуночниках; ночью, когда всё покоится крепким сном, они встают из могил, и свободно проникая сквозь затворённые двери, посещают свои прежние жилища, показываются своим неутешным вдовам и невестам.” “Замогильные выходцы могут оставаться в сем мире только до предрассветного крика петухов, а когда он раздастся – тотчас же исчезают и прячутся в гробах.” - А. Афанасьев “Поэтические воззрения славян на природу”.

“Из некоторых житий святых – особенно по афонскому Патерику – и из народных сказок довольно известны сладострастные наклонности бесовской природы. … В истории борьбы христианства с язычеством в Византии есть не мало указаний на ту же блудную наклонность дьяволов и на их связь с гречанками того времени.” “Стоит и в наши дни, у нас на Руси, поскучать молодой бабе по ушедшему на заработки муже, в особенности же вдове по умершему, как бесы и готовы уже на утеху и на услуги.” - С. Максимов “Нечистая неведомая сила”.

Да что уж там древние, если сегодня газета “Правда” сообщает: “Власти Израиля разрешили вдовам использовать для зачатия сперму их умерших мужей. По постановлению генпрокурора Израиля Элиакима Рубинштейна, этот закон применим и по отношению к женщинам, состоявшим в гражданском браке с умершим. Постановление принято с целью сэкономить время вдовам, которые ранее были вынуждены вступать в долгие судебные разбирательства, чтобы иметь возможность получить сперму скончавшегося супруга, тогда как изъятие спермы может производиться только в первые 36 часов с момента смерти мужчины.” (!!!)

Берязев предельно, до “карамазовщины” усложнил классический сюжет с инкубом: в финале романа паромщик объявляется двойником Художника, его Чёрным гением, Чёрным человеком. Оказалось, что порождённый “чернушечным” творчеством Павла, Паромщик, на самом-то деле, был изначально тем, кто “вскармливал” его идеями “морока страсти”. Но, увы, заявив, и абсолютно точно обозначив принцип связи духа с медиумом, далее автор, к сожалению, данной темы не раскрыл.

А вот ещё узелок – Анна, вернее, её оставленное мужем тело – притягивает обездушенное тело Михаила. Тело без души, Михаил…

Убивать не трудней труда,
А когда по приказу — тем боле…

“Одно сиамское или камбоджийское предание гласит, что царь Цейлона, некто Тоссакан, или Раввана, когда отправлялся на войну, извлекал свой дух из тела и оставлял его дома в коробке. Это делало его неуязвимым в битвах”. “Индейцы-селиш (штат Орегон) верят, что временное отделение души человека от тела не влечёт за собой смерть и может даже пройти незамеченным для самого человека. Но потерявшуюся душу нужно как можно быстро вернуть владельцу, иначе он умрёт.” – Дж. Фрезер “Золотая ветвь”.

Удачливый, неуязвимый, идеальный воин – Кощей Бессмертный, чья душа хранится в тайном месте. Но! Это бессмертие неживого.

Я казнён.

Я пространству чужой.

Я забыл своё имя.

Сюжетный путь Михаила в романе завершён, исчерпан. Ибо имя человека – это и имя его ангела-хранителя. И в таинстве монашеского пострига, дающем человеку новое имя и второго ангела-хранителя, Михаилово тело обретает душу. Вторую, новую душу.

По прочтении романа практически у всех опрошенных осталось тяжёлое, удручающее состояние, как бы в промежуток между двумя болезненными снами. Словно нужно ещё раз заснуть и досмотреть, допереживать кошмар, иначе он не останется “там”, в прошедшей, душащей ночи, а потянется в день. Отравленность. Эта тяжесть, цинковая кислота послевкусия “Моготы” от невозможности пережить через финал катарсис.

Что же не получилось? Внешне тут проблемы с архитектурой романа, с несовершенством его композиции – в смысле незавершённости неизменной, раз и навсегда заданной смысловой и ритуальной последовательности мистерии. Мистерии, посредством которой нарушенное равновесие мира, утерянную гармонию вселенной можно восстановить только искупительной жертвой героя! Главная претензия к “Моготе” – явно недостаточная жертва Павла, недостаточная для восстановления отношений с женой, и через это – восстановления справедливости мира. Герой-Художник слишком неглубоко, слишком поспешно кается, чтобы ему поверить, это колосья Каина, и от этого читатель, погрузившийся в мир нежити, в ад, не может пережить катарсис. Из-за не прорвавшихся у нас слёз сопереживания жертвоприношению мы так и не покидаем ада.

Но это внешнее, то, что сразу бросается в глаза. Культура – производное от культа. И поэзия – дитя молитвы. Зачастую дитя очень даже непослушное. Поэт – увы, всегда более-менее изменник Небу и Земли, и Подземью. Ибо он и там, и там. От этого Поэт всегда пантеист – уж слишком остро воспринимает он присутствие божественного и демонического в материи. Солнечный ли он при этом “собеседниче ангелов” или тоскующий демоновидец – это не вина и не заслуга. Это данность. От рождения. Я утверждаю, что “невыход” читателя из погружения за границу жизни связан не с мистической “неграмотностью” Берязева, ибо он человек в данном направлении достаточно “посвящённый”, а с его личным состоянием. Он сам на сегодня ещё не вернулся “оттуда”, из своего семилетнего странствия по местам, где умирают и разлагаются не только тела, но и души. То есть, ощущаемая нами эмоциональная неубедительность финала сложнейшего новаторского сюжетного сплетения – это личная беда, затянувшаяся хворь, а нисколько не техническая вина поэта.

Было такое, есть и будет:

Есть в напевах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

………………………………… 

Зла, добра ли? — Ты вся — не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты — и Муза, и чудо.

Для меня ты — мученье и ад.

Господи, помилуй, спаси, сохрани и укрепи раба Своего Владимира.