ПУШКИНСКАЯ НЕДЕЛЯ

 

 

Понедельник, 18 октября

* * *

О, Пушкин! Ты велик!

Увенчан ты лавровыми венками.

Зачем ты вызвал на дуэль Дантеса —

Ведь знаешь ты, что можешь быть убит?

Но все свершилось: вы стрелялись,

Ты ранен, при смерти…

О горе!

Ты умер,

Горюет вся Россия.

Жуковский остановил часы.

Эти стихи пишет на уроке шестиклассница Таня. Конверт у меня на столе постепенно пухнет, вбирая в себя растрепанные листочки. Мы делаем Пушкинский альманах. Форма “взноса” — свободная. Рисунки, стихи, заметки, размышления...

...Моя вполне традиционная мысль провести в школе Пушкинскую неделю поначалу была с энтузиазмом встречена учителями, но чем ближе мы подходили к этой дате, тем яснее становилось, что на финише я останусь одна. Остальные быстро увяли — сейчас всем некогда! Да и дети такие неактивные, сколько сил нужно, чтобы их растормошить. Вдобавок неделя учебы у нас пропала из-за событий у Белого дома — школы Центрального округа на неделю закрылись. Теперь наверстать хотя бы упущенное по программе! Но я уже не могу дать детям “отбой”. Они — особые существа, с ними нельзя быть необязательным. Необязательность они воспринимают как ложь — попробуй потом научить их не врать. Но сами дети — до чего ж они привыкли поглощать пережеванную взрослыми информацию, как засорены бездарными “мультиками” их головы!

Мне кажется, единственный удел литературы в школе — попытка формировать (или, по крайней мере, корректировать) их личное культурное пространство. То пространство, в котором они живут, которое для них — свое. Странно, что именно этим сейчас в школе некому заниматься. Каждый предметник печется лишь о своем предмете, и не хочется ему брать на себя роль “массовика-затейника”. Умер институт пионервожатых, не привились скауты, и какой же бурьян произрастает сейчас на ничейной территории! Не будучи ярым приверженцем пионерских массовок, должна признать, что все-таки в них нечто грело душу. Может быть, дела, навязанные нам нашей дебелой и мужиковатой вожатой в галстуке, концы которого колыхались вместе с могучей грудью, были казенны и формальны (теперь я этого уже не помню), но удивительное чувство единства, возникающее в процессе общей деятельности, незабываемо. Собранную макулатуру ветер долго еще гонял по школьному двору, сводя тем самым к нулю эффективность массового мероприятия, но класс скрепляли уже настоящие узы...

Ностальгические нотки всегда трогают душу, но что же мне делать — здесь и сейчас — с десятилетними сорванцами, возраст которых побуждает их к неистовой активности? И вот я подумала: почему бы не с Пушкина нам начать построение того самого пространства?

...К великому удивлению взрослых, собравшихся сейчас в альтернативных школах под лозунгом “все по-другому!”, старые испытанные формы работы, набившие нам оскомину в детстве, вдруг становятся интересны нынешним детям, потому что для них это уже экзотика.

Сегодня состоялось первое событие нашей Пушкинской недели — Праздник Поэзии. Этого громкого названия удостоился простой школьный конкурс чтецов, но я втайне надеялась на магию слова. Честно говоря, уровень художественного чтения совсем не был главной целью. Я добивалась другого — чтобы дети самостоятельно порылись в Пушкине (если подключатся родители — тем лучше, ведь нет ничего полезнее и приятнее семейного чтения). Неприемлемо только одно — учитель, раздающий детям тексты для выучивания. Только возможность выбора может пробудить спящую индивидуальность, заставить ребенка работать на свое растущее “Я”!

Актового зала у нас нет — пытаюсь хоть как-нибудь украсить единственный большой класс, драпирую белой занавеской доску, ставлю цветы и чувствую неловкость: дети же видят, что больше ни один взрослый в школе не принимает в этом участия, и тотчас начинают внутренне сомневаться — зачем все это нужно? Но нет, уже заглядывают в класс — на лицах любопытство (еще ни разу не было такого праздника!), желание блеснуть, робкая надежда — “вдруг получится?”. Появление директора с микрофоном и усилителем придаст событию необходимую значительность. Теперь даже сомневающиеся твердо решили участвовать. Все, начинаем.

Волнуюсь больше всех — “первый блин”, да и подготовиться толком не успели. Но они читают, и (о, радость!) никто не повторяется! “Сон Татьяны” из “Онегина”, “Кн. Горчаковой”, “Домовому”, “Сраженный рыцарь” — все живое, и никакой заооганизо-ванности. Разрумянились, глаза горят. И даже наши трудные, неуправляемые — они тоже хотят на сцену. Вот Лева, вечно несобранный, неумытый (зато стихи какие пишет!), выскочил, немного паясничая от смущения, начал “Фонтан у Бахчисарайского дворца”, но сбился на середине, покраснел, спрыгнул со сцены. Теперь злится на себя. Ну, ничего — обнимаю за плечи, увожу в сторону и шепотом говорю “спасибо”. А внутренне торжествую — ведь полистал Пушкина, нашел свое, а выучит в следующий раз.

Саша беззвучно шевелит губами, лоб наморщен, черные глаза блестят — смелости не хватает. Знает, что в декламации не силен. Классический пример ребенка с негативным “Я” — образом. Дежурная его фраза на все случаи жизни: “Да у меня все равно не получится!” Тащу его на сцену, хотя уверена: знает лишь то, что учил на уроке,— “Делибаш”. Пусть, но главное — вышел! А тут и спортивный азарт появился, рассказал неплохо, ребята аплодируют. Как хорошо улыбается — не передать!

А вот Филипп, при мысли о котором у половины учителей скулы сводит, как от лимона. Поторговался для порядка: поставлю я ему пятерку, если выступит? Да ради бога, мне что — пятерки жалко? Ты только выступи! И вдруг: “Я вас любил...” — откуда что взялось? Голос чистый, интонация — за душу берет (между прочим, летом впервые влюбился, о чем мне и сообщил радостно), сам весь розовый.

Потом другой Саша — тоже не из блистающих. Но и у него какое чудо приготовлено: “Хотите знать мою богиню, Мою севильскую графиню?.. Нет! Ни за что не назову!”

Час промелькнул незаметно. Все устали. Расходимся. А у меня безошибочное ощущение “правильного хода”, которое ничем нельзя доказать, но в котором абсолютно уверен. Может, Пушкин — это уже не только мое, это уже немножко “их”?

Наша школа одна из тех “частных”, о которых теперь так много говорят и пишут. Ведя в ней литературу, я столкнулась с такими проблемами, о которых в своей спокойной “дошкольной” жизни понятия не имела. Взять хотя бы наших детей. Проблемные, как сейчас выражаются, они не ужились в обычных школах по разным причинам: кто чересчур медлителен, кто, наоборот, гиперактивен, один упрям, как бес, другой чрезмерно податлив; при этом никого из них нельзя назвать тупым или глупым. То, что мы видим – скорее всего, трудности роста, которые не в каждой школе намерены терпеть. Дети со слабой нервной системой — так мы теперь официально называем наш контингент.

Когда наши преподаватели работали вместе первый год, меня поражал тот фейерверк идей, которые они пытались вложить в детские головы. Но постепенно выяснилось, что дети не очень-то “берут” то, что им дают. Весь их вид говорил: “Это вам интересно, а не нам”,— совершенно обескураживая наивного учителя, который много часов провел, выискивая для них необыкновенно красивые задачи. Самые занимательные программы плохо усваивались, и нам стало понятно, что детям этого просто не надо. А что же им надо? Когда я принялась отслеживать процесс, обнаружилось, что они “балдеют” от телепрограмм (“Чип и Дейл”, “Ниндзя-чере-пашки”, Терминаторы и Рэмбо прельщают их более всего), от комиксов про Тарзана и тому подобной “культуры”. Это они рисуют, в это они играют на переменах. Чуть постарше — кассеты с Боней Титомиром, группой “Мальчишник” и еще бог знает чем. Когда на перемене я услышала песни, под которые тусуется седьмой класс, а потом те же тексты из детских уст,— я просто смутилась. Они много могут сказать о сексе и ничего — о любви.

Но дети-то не виноваты! Если трава не нашла для себя лужайки, то ей подойдут и трещины в асфальте. Дети растут в том пространстве, которое их окружает, но если бездумно соглашаться с тем, что у них своя культура, свои координаты, то кому тогда Пушкин оставил “Я помню чудное мгновенье”? Координаты должны задавать мы, взрослые. И если посмотреть, как мы это делаем, как самонадеянно и самовлюбленно, с полной уверенностью, что мы “знаем, как надо”, становится страшно. Дай ребенку стать личностью, но не мешай расти, только обеспечь пространство для роста — многие ли учителя это понимают?

Может быть, я выгляжу безумно консервативной, но мне не хочется думать, что венцом творения человеческой культуры останется для наших детей Майкл Джексон. И странно было мне слышать слова одного из родителей, отца девочки-семиклассницы, одно время подвизавшегося у нас в качестве учителя математики: “Литературы вообще не должно быть в школе! Один час в неделю — учить составлять деловые бумаги. И все!”

Вторник, 19 октября

Беда учителей в том, что они уверены: ребенок обязан понимать, вникать, заучивать. Да ничего он им, десятилетний, не обязан! Он устроен совсем не так, как мы, и делать его взрослым раньше времени не стоит. Зато посмотрите, как дети включены в игру, как внимательны, сосредоточены, ловки, остроумны! Они живут в ней. Так давайте попробуем, чтобы они так же жили в том предмете, который мы им собираемся преподавать.

“...Пушкин — поэт моего детства. Когда мы с папой шли зимой около Новодевичьего монастыря, папа как раз вспомнил цитату из “Зимнего утра”: “И речка подо льдом блестит...” А вчера была метель, и я вспомнила “Бесов”... (Маша Ю.)

“...Я просто блаженствую, когда слушаю его стихи: в них много приятного, выразительного, и остается о чем поразмышлять. Занимаясь акварельной живописью, я нарисовал свою первую композицию именно по сказке о царе Салтане. Еще я люблю пушкинский юмор...” (Даня М.)

“...В каждом человеке есть радость, но в нем особенная. Что-то радостное, свободное и еще что-то такое, чего мне не хватает. Я даже не знаю, что это.

Я бы хотела быть знакомой с Пушкиным...” (Катя 3.)

“По-моему, отобрать у русской поэзии Пушкина — все равно, что отрезать у человека руку или ногу. Стоит только подумать, что в России не останется ни одного стихотворения Пушкина, и сразу становится так жутко, будто ты почувствовал в постели змею... Я пишу сочинение на тему “Мой Пушкин” не потому, что я не люблю Лермонтова, но Пушкин мне как-то ближе по характеру, его стихотворения проникают мне в душу глубже...” (Сережа Г.)

Это я цитирую прошлогодние сочинения, за пятый класс. Им тогда было по 9—10 лет. Сначала мне хотелось окунуть их в этот мир почти насильно, но слишком велико было сопротивление. Я водила их в музей, рассказывала о детстве Пушкина, о няне, приносила диафильмы — смотрели и слушали почти равнодушно. Он был не живым, а материалом из учебника, и дети были совершенно закрыты. Ну да, сказки Пушкина все читали в детстве, а спроси их сейчас, что они предпочитают, и наверняка назовут Диснея. Чип и Дейл для них живы — Пушкин мертв.

Тогда я составляю список стихотворений — явно непрограммных. Шутки, эпиграммы, дружеские послания. Иные целиком, иные кусочками, в отрывках. Взрослые, серьезные стихи — но пусть роются, ищут, может быть, зацепятся за что-то...

Прошла неделя. И вот перед уроком литературы — смех, оживление. Толкают друг друга в бок, что-то показывают в книгах. По классу будто искра пробегает. И началось: “За ужином объелся я...”, “В академии наук заседает князь Дундук...”, “Вот здесь лежит больной студент...”, “Ох, отвяжись, я знаю только то, что ты дурак, да это уж не ново...”, “Полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец...”. Оживленно комментируют, хохочут, спрашивают, требуют подробностей. Играют! Урок получился вкусным! Теперь чувствую — он для них уже не имя с книжной обложки, а человек, живой! Потом мы внимательно рассматриваем иллюстрации Николая Васильевича Кузьмина к “Эпиграммам”, Нади Рушевой — ко всей пушкинской жизни. Ребята биографические вопросы начали задавать, а ведь на диафильме этого не было. Собственно говоря, что произошло? Что я сейчас с таким восторгом описываю? А все очень просто. До этого поэт молчал, теперь заговорил! С ними!

“...Мне очень нравится поэт Пушкин, но у него не очень похвальный характер. Например, он очень хвалил себя, говорил: “Ах, Пушкин, хороший поэт! Ай да Пушкин!..” Он очень любил прихлопывать других людей эпиграммами. Например, этой эпиграммой он прихлопнул некоего журнального шута:

“Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам узнал его тотчас.”

Бедный журнальный шут! Его укололи эпиграммой!” (Лева П.)

“...Еще мне нравится стихотворение “Конь”. Когда я прочла его, у меня стало легко на душе. Как будто моя душа была за решеткой, а потом освободилась. Мне кажется, что Пушкин подразумевает не коня, а душу самого человека, а она ему подсказывает, что скоро придет беда...” (Маша Г.)

Сегодня после уроков мы сортировали материалы для альманаха. Выразить свое отношение к писателю — непосильная задача для многих детей. Те из них, кто всегда все хочет делать “правильно”, никак не могут понять, что именно от них требуется: “А как это делать, я не понимаю!” Их душа жаждет стандарта. Поэтому и появляются у нас иногда добросовестно переписанные из книг или надиктованные родителями биографии, старательно пересказанные “смешные случаи из жизни”, но ни капли своего. Но я же не могу сказать этим детям: “Стоп! Не годится!” Пусть медленно, шаг за шагом, оглядываясь па других, они движутся в нужном направлении. Сейчас они должны искать путь к себе.

“Пушкин — это гениально! В отличие от Державина, он пишет очень весело, очень ироничен и посмеивается над героями. Если посмотреть на черновики его, там можно обнаружить много смешного. Например, маленьких толстеньких дам под руку с толстенькими кавалерами. Посмотришь — и невольно рассмеешься. Недавно я прочитал “Евгения Онегина”. Там тоже в каждой строфе — что-то смешное. Одно слово меняет наше настроение полностью, например, “лай мосек, чмоканье девиц”. (Дима Ф.)

“Мне Пушкин нравится больше, чем Державин или Гоголь. Он более ироничен и немного скрытен. Он умудряется характер своего героя зашифровать в имени: “уездный франтик Петушков”. Видно, что герой вертлявый и вредный... У Пушкина все делается легко: “Мой дядя самых честных правил...” Здесь сразу видна вся сцена: и дядя, и подушки, и племянник, и даже лекарства. И я это вижу не черно-белым, а цветным...” (Маша Ю.)

“Почему он мне нравится больше? Потому что он юморист. Можете мне возражать сколько угодно, что у него есть и серьезные стихи тоже. Тогда возьмем “Анчар”. Тут вроде бы все вполне серьезно, но когда о нем говорится, как о “гордом часовом” или что он “один во всей вселенной”,— тут он как пуп земли, этот анчар”. (Миша М.)

“Когда мы были в музее Пушкина, мне понравились седло, сабли и ружья, конторка, трубка — такая большая, что с первого раза задохнешься. Еще мне понравилась библиотека — там такие хорошие книги, и очень толстые. Мне нравится, что Пушкин начал писать стихи на русском и французском языках одновременно. Я очень хочу узнать о нем еще больше” (Ян Т.)

Есть родители, для которых воспитание ребенка — радость, а не скучная обязанность. Маша В. вместе с мамой написали в наш альманах целую статью. Оказывается, они обитают на Ново-Басманной, в ветхом флигеле, оставшемся от особняка 18-го века. Говорят, здесь жил Чаадаев, а значит, Пушкин мог приезжать сюда в гости! Как они интересно об этом написали, даже карту приложили — на ней соседние улицы, переулки, дома и надписи на них — кто из пушкинских друзей-литераторов в этих домах жил. Ребята получили сильное эмоциональное впечатление: Маша и Пушкин — в одних и тех же стенах! Теперь он нам еще ближе, почти один из нас.

Еще один приятный сюрприз — Маша С. чудесно оформила и проиллюстрировала книжечку стихов русских поэтов о Пушкине и его няне. Понятно, что и здесь не обошлось без мамы — стихи подбирали они вместе. Да здравствуют романтические мамы!

И опять я насчет эмоций. Моя знакомая, психолог с большим опытом, любит повторять, что все неудачи традиционной школы связаны больше всего с тем, что школа имеет дело как бы с “отрезанной головой” — ставка только на интеллект, а чувства и ощущения к процессу обучения не допускаются. Попробуйте-ка полюбить что-то “головой”!

Среда, 20 октября

Недавно я услышала горькую фразу от хорошей старой учительницы: “Мне кажется, я воспитываю людей, для которых в этой стране больше нет экологической ниши”. И да, и нет. Мы все время говорим, что время наше жестоко и бездуховно, мы до смерти испугались американизации и коммерциализации, распущенности и безалабер-ности. Конечно, пуританский дух старых учительниц очень трогателен, но...

Господи, ну почему нам всегда хочется оказаться носителями единственной и абсолютной истины? Да, жизнь жестока, она разрушила наше благостное мироощущение, когда мы точно знали, “как надо”, и учили этому других. Жизнь поменялась, это несомненно. Но есть же другая субстанция, вечная и неизменная. Душа человека, ее структура не меняются тысячелетиями. Почитайте Катулла или лирику Древнего Египта. Разве для души нужна особая экологическая ниша? Строго говоря, а у Пушкина была такая ниша? “Дух дышит, где хочет”, даже в самые наикоммерческие времена. Подлость и доблесть, низость и благородство — неужели можно представить себе, что эти вечные категории сейчас рухнут под натиском мутной волны масс-культуры?

Люблю республиканскую детскую библиотеку за сосредоточенную тишину и ощущение другого мира. Сохранились же оазисы в наше суматошное время! Сегодня привела шестой класс на мультфильм “Рисунки Пушкина”. Для взрослых это наслаждение, а вот насколько это нужно и понятно шестиклассникам? Хозяйка диатеки настроена скептически: зачем этот трудный фильм таким маленьким? Но я все-таки упрямо верю, что это им необходимо. Трудно для понимания? Но никто же не сомневается в необходимости нелегкой математики.

...Зажегся экран — ожили пушкинские тексты. Действительно, слишком сложно, но я жду — вдруг дети узнают что-нибудь из слышанного и виденного ранее? Момент “гордости узнавания” очень важен: “Ага, это мы видели в его рукописях! О, а это рисовали сами!”

Тем не менее, больше чем на 15 минут спокойного сидения моих ребят не хватает, начинаются возня, перешептывание. Никакой торжественной сосредоточенности. Администратор смотрит испепеляющим взором на Леву — тот по-пластунски подползает ко мне по ковру. “Хулиган!” — написано у нее на лице. “Ирина Васильевна! — шепчет мне хулиган в упоении,— Я Пущина узнал! И еще Кюхельбекера!” Свой восторг он пытается выразить шепотом, но весьма громким.

Собственно, ради этого момента я их сюда и привела: высокая культура и личный опыт ребенка в какой-то момент должны пересечься и дать искру — положительную эмоцию. Искру, однако, высекает администратор, предлагая нам закончить просмотр. “Не умеют вести себя! Больше вашу школу мы к себе не пустим!” — кипит от негодования строгая дама (справедливости ради добавлю, что, когда она познакомилась с рисунками, стихами и сочинениями наших “хулиганов”, запрет был снят).

Странные люди — мы, взрослые. Думаем, что если такой гиперактивный ребенок, как Лева, будет сидеть чинно, то впитает больше культуры. О, если бы так было! У меня странный класс, с точки зрения обычных педагогов, и методы воспитания странные. Но что мне делать с этими детьми, если их трудновоспитуемость (или нарушения эмоционально-волевой сферы, как это называется на умном языке), как правило, спровоцирована родителями? Неумение владеть собой, неумение вести себя, сосредоточиваться, отсекает неблагополучным путь в лицеи, гимназии и прочие элитные школы. Даже библиотека, этот безмятежный островок безопасности в агрессивном море масс-культуры, отвергает их. В итоге полупустые читальные залы младших школьников существуют как бы параллельно их обычной жизни, с ней не пересекаясь, и открыты для пай-девочек, в которых мало жизни, но уже есть умение “вести себя”. А такие — яркие, впечатлительные, чуткие, но слишком подвижные — должны быть оттеснены в тот маргинальный слой, для которого русской классики как бы и нет, зато ниндзя-черепашкино “банзай!” приобретает характер вечной ценности.

У меня странная цель — даже не знаю, как сформулировать — не скажешь ведь “заставить любить”? Любить нельзя заставить, а вот помочь разглядеть то, что любви достойно, на что раньше не обращал внимания, можно. Помочь увидеть...

“А правда Пушкин гордый был?” — спрашивает Лева на обратном пути, носясь вокруг меня по орбите на бешеной скорости, и сам же отвечает: “Был, был, я почувствовал!” Он действительно почувствовал.

Нет ничего бесполезнее, чем учить маленьких детей элементам литературоведения. Этой игры они не принимают. Мне нужно сделать Пушкина не объектом изучения, а элементом их культурного пространства. И все-таки, как?

Как чуток ребенок на нечто волшебное, ненужное, бесполезное и не поддающееся формализации! Вот пушкинский росчерк, завиток, вот выразительный рисунок на полях — романтический пистолет или умопомрачительная шляпа. Все легко, стремительно, кое-где лишь намечено — дальше додумывайся сам... Мы пробуем воспроизводить отдельные буквы, всю его подпись, все эти пульсирующие линии. Посмотрите, как ребенок делает это — рука выдает неуверенность или, наоборот, чувство свободы. Целый урок мы крутим завитушки, покрывая бумагу странными узорами, и рука постепенно раскрепощается, а за ней и сознание. Узоры отражают то, чего мы сами не знаем в себе. Я говорю “мы”, потому что тоже принимаю в этом участие, и тоже впервые. И не знаю, что мне сейчас важнее — учить их или учиться вместе с ними.

...Теперь остается чуть поменять направление урока, чуть сдвинуть ориентир — руки наши настолько уверенны, что могут проиллюстрировать пушкинские стихи. Для меня это важно — бессознательный анализ поэтического образа, ведь сознательный им пока недоступен. Эмоциональный подъем класса спрогнозировать очень трудно, практически невозможно. Спланировать можно, надеяться можно, но гарантии его появления — никакой. Но если уж появился — надо его ловить и использовать. На сто процентов. Есть дети, которых зажечь очень трудно. Причины разные — от неуверенности в себе до эмоциональной тупости. Поэтому творческое задание нельзя делать обязательным. Но, как ни странно, у нас его выполняют почти все. Мне необходимо, чтобы включилась вся группа, несмотря на умение или неумение рисовать. Важно не это. Рисуя пушкинские образы, каждый ребенок выражает себя. Вижу в их работах отражение целого спектра характеров, от холодных (насколько дитя вообще может быть холодным) до взрывных, от нетерпимых до всепрощающих, от рационалистов до авантюристов.

Глядя на листы Кати, сначала можно подумать, что она просто скопировала рисунки, тщательно повторив все детали. Но нет — это импровизация в точно угаданном стиле, сочетание документальности и тайны, прикосновения и проникновения, и никакой статичности — все колеблется, будто в пламени свечи.

Маша С. крепче стоит на земле, причем на своей территории. В ее пушкинском цикле больше самой себя, чем поэта, но и он не забыт. Природная энергия, бьющая в этой девочке, рождает образы удивительной силы и выразительности. Ее бесы не страшны, а смешны (она не хочет казаться маленькой!), но зато метель удивительно романтична, да и сани тоже — это взрослость пересиливает детские страхи. “Цыганы” у нее все в подтеках — дождь ли, слезы, кровь — и старый цыган, как грозный судия, взирает на жалкого Алеко. Конь вовсе не ретив, а вполне умиротворен — зато всадник нервен и беспокоен. А потом и всадник забыт, один только конь и остался.

Маша Ю. совсем не то увидела в “Бесах” — ее кибитки и кони-червячки по-детски условны, они ей не нужны, ее интересует другое: небо, безумное сплетение вихревых линий, хаос, уходящий в никуда. “Бесы” — самое сильное впечатление этой улыбающейся тихони. Когда ей было восемь лет, меня удивило ее стихотворение:

* * *

Погляжу на небо:

Огромное.

Великолепно радостное,

Открылось небо мне в глаза!

Ксюшин анчар похож на спрута с тысячей щупалец, его хаотическое шевеление сродни “бесовскому”, и эта ненасытная жадность на ее рисунке страшнее игрушечных обглоданных скелетиков у подножия дерева. А у Левы анчар совсем другой — геометрический, канделяброподобный, как мексиканский кактус с рисунков Эйзенштейна. Он мощен и весь напитан ядом, и это подчеркивают глухие черные кляксы (“Яд каплет!” — сообщает он доверительно).

У Маши Г., одной из тех, “умеющих себя вести”, взгляд на мир ясен и практичен, и в ее рисунке это выражается очень отчетливо. Она делает иллюстрацию к “Любопытному” — лаконичную, как математическая формула. Один из говорящих сказал — другой не понял, друг на друга не смотрят, эмоций никаких, линия спокойная. Девочка очень зажата, крайне неэмоциональна, трудна в общении. Пока она воспринимает только сюжет и никаких полутонов, но уже нашла что-то свое, Не терпит расплывчатых заданий, но от этого не отказалась, хотя и алгоритмизировала по-своему.

Внимание мальчишек необычайно привлекает “Делибаш”. Во всяком случае, динамизм сюжета находит у них явный эмоциональный отклик. Есть возможность изобразить экзотические детали — пистолеты, ятаганы, тюрбаны турков. Однако и тут разный взгляд на мир: у Севы как бы из гущи боя, у Дани более общий и философский — горы велики, а люди мелки со своими игрушечными сабельками. “Маразм войны...” — поясняет Даня свой рисунок. Непоседливый и плохоуправляемый, этот мальчик может терпеливо добиваться выразительности, изрисовав “анчарами” не один лист. Наконец, выбран нужный вариант дерева, к нему добавлен маленький черный раб, срывающий ветку,— и мне не верится, что это сделано рукой десятилетнего. Эта же рука проиллюстрировала “Собрание насекомых”, “Чудо, не сякнет вода...”, “Коня”, “Узника” и многое другое. У него славная мама — она тщательно собирает его работы и поддерживает в нем этот интерес.

Остальные ребята часто не доносят до меня то, что ими сделано. Не придавая значения своим художествам, они рисуют там, где их осенило, а потом бросают на партах и подоконниках. Их захватывает сам процесс — результаты же больше интересуют меня.

Дима Ф. изображает “Узника”. Решение кажется несколько странным, если забыть о том, что очередной кризис роста заставляет его мучительно вырываться из клетки детства, откуда зловредные взрослые не торопятся его выпускать и где он сам и сидит — маленький, подобравшийся орел, а из клетки ему видны молнии, клубящиеся облака, деревья и горы.

Особый интерес для меня представляют нерисующие и вообще вялые дети. Не обладая рисовальной техникой, многие из них могут в более наивном, чистом виде выплеснуть на бумагу некий образ, поразивший их. Иногда это выглядит столь неожиданным, что позволяет говорить о неординарном мышлении ребенка, к которому приклеен ярлык “замедленного развития”.

У Мити Т. (мальчика, неграмотность которого превышает все мыслимые пределы) “охотник до журнальной драки” изображен проекцией сверху, его лысина, длинный нос и паучьи лапки, тянущиеся к чернильнице, выглядят так необычно, что пушкинские строки становятся еще живее. Делибаш свисает с копья тряпочной куклой — это уже не война, а игра в солдатики. А вот кукла-Дундук таращит глазки из-за академической кафедры — игры взрослых людей. Какое же здесь “замедленное развитие” — здесь другой тип интеллекта, не вербально-логический, а пространственно-визуальный. Но наши школьные программы вообще не рассчитаны на таких детей...

Четверг, 21 октября

Сегодня наш триумф — шестой “А” сыграл спектакль “Один лицейский год”. Идея осенила, как всегда, случайно. Перелистывала Эйдельмана и Тынянова, мысленно представляя себе какие-то сцены из лицейской жизни,— и вдруг увидела Кюхельбекера с Сашиным лицом. Осталось только вглядеться и различить лица остальных! Твердый воротничок подпирал пухлые щеки Пущина — Пущиным был Сева. Пушкина же, сидящего на постели и кусающего кончик пера, невозможно было отличить от Димы. Митиными глазами на меня смотрел сонный Дельвиг. Лучший лицейский поэт Илличевский совершенно точно спроецировался на Леву. Надзирателем Пилецким мог быть только Даня, обожающий играть в спектаклях отрицательных личностей.

Текст написать было нетрудно, взяв за основу самые веселые, острые и комические эпизоды из того же Тынянова, включив пушкинские шутки, эпиграммы и все то, что могло вызвать искренний восторг у нашей мелюзги. Дух свободы, дружества, дух патриотизма, романтическая приподнятость — всего несколько сцен, пунктирно намечающих развитие темы. Первый год существования Царскосельского лицея, в России полыхает пожар 1812 года, Наполеон уходит из Москвы 19 октября — вот фон, на котором мы разыгрываем гимн дружбе и свободе.

Некоторые совпадения кажутся совершенно мистическими. “Виват, Москва! Виват, Россия!” — должны ликовать мои лицеисты в финале, услышав о том, что неприятель оставил столицу. В реальной жизни все получилось гораздо драматичнее: в Москве только что затихли уличные бои, и Белый дом еще покрыт слоем копоти. Так “большой спектакль” перекликается с маленьким. Хотите знать, что думают о нем десятилетние? Прочтите их сочинения.

“Эти события были ужасны! Многое я узнал по телевизору. Я видел, как у стен

Белого дома стоял мужик в бронежилете и каске, отнятых у омоновцев. Видел я, как вышибли дверь грузовиком и то, как врачи стали оказывать помощь подстреленному бандиту, а их стали ругать матом и кричать: “Выключите свет!” Видал я и наглые, злые лица людей... Когда я увидал арестованных фашистов, я не мог не заметить, что у них волчьи взгляды, и даже трудно представить, почему их деятельность не пресекли раньше... Оружие раздавали людям, которые были непостоянны в своей вере тому или иному политику. Тот, кто раздает оружие, — это маньяки или нечестные люди, которые хотят воспользоваться оружием для своей выгоды, то есть авантюристы. Тот, кто первым хватается за оружие,— неправ, и хвататься за него — последнее дело”. (Даня М.)

“Много невиноватых людей погибло. Я скорблю о них, они погибли ни за что... Я запомню это событие на всю жизнь”. (Дима Ф.)

“У меня было ощущение, что все это происходит не в Москве... Я не чувствовал страха — я скорее был удивлен, что русские стреляют в русских. Мне кажется, что споры нельзя решать силой. Это плохо не только для спорящих, но и для других людей. Мне жалко тех, кого убили у Белого дома...” (Сева В.)

“Мне кажется, все, что там произошло, было жестоко и не по-христиански. У нас есть заповедь “Не убий!”, а крови было пролито много, в том числе и невинных людей. Зачем снайперы стреляли в толпу? Что сделали те люди, которые умерли от их руки? Это было жестоко — убивать невинных. И можно было не стрелять в Белый дом, там же были заложники, о них можно было подумать! Если посмотреть на раненых из толпы — это же сердце замирает! То, что делали снайперы, было бесполезно, для них это было тупым развлечением! Я думаю, что тут проявлена жестокость в полной мере”. (Настя О.)

“Прекрасным осенним днем случилась беда... Вначале я был не за Ельцина, но и не за Руцкого и Хасбулатова. Мне кажется, что Ельцин довел коммунистов до того, что они начали мятеж. Но к концу дня я начал склоняться на сторону демократов, потому что те, другие, начали убивать людей. Смотря телевизор, я увидел, как нагло и жестоко мятежники вели себя... и задавал себе вопрос — в чем смысл жизни?” (Митя Т.)

“Случилось непоправимое событие — погибли благородные люди, которые могли встать на защиту интересов России... Надо сделать так, чтобы подобных трагедий больше не повторилось”. (Маша Г.)

“Я думаю, то, что произошло,— ужасное и знаменательное событие в истории. Везде стреляют, и везде разъезжают броневики. Я постоянно смотрел прямые трансляции, но можно было выключить звук — все было слышно с улицы и так. Хотелось бы забыть и жить спокойной жизнью. Но это наша история.” (Лева П.)

“То, что происходило у Белого дома, просто ужас. Погибли в основном невинные люди, ребята 18—20 лет. Белый дом уже не белый, а черный. Те, кто подчинялся Руцкому и Хасбулатову,— дураки. Я даже могу доказать это: когда они выбивали дверь Останкино, они выбивали не задом машины, а передом (долбили бампером). Если бы я мог, то я бы поставил Руцкого и Хасбулатова к стенке и расстрелял бы их”. (Саша Г.)

Стоит ли комментировать?..

Детской жестокости можно ужаснуться, если забыть, что всякая агрессия, особенно детская, — это результат страха, невозможности защититься по-другому. А они были напуганы, да еще как! Эти сочинения только частично отражают страх, пережитый ими в те дни. Но дети быстро забывают неприятные переживания, и если что-то осталось сидеть в них, как заноза,— это поколебавшееся доверие к миру взрослых. Я понимаю, что дети, видевшие стрельбу русских по русским в центре Москвы, никогда не воспримут классику так, как воспринимали ее мы: “И этот Кремль зубчатый, безмятежный...” Не тот менталитет, как теперь принято выражаться. Отсутствие точки опоры внутри нашего мира — это хуже, чем агрессия “черепашек-ниндзя”. Понятно, почему современным деткам нравятся Хармс и Пригов, но, по-моему, эта воспаленная культура нуждается в холодной примочке на лоб. Возможно, я неизящно выразилась. Ну, пусть не примочка, а глоток воды среди ядерной пустыни. Хотя, возможно, на этом отравленном фоне уже давно неэффективны мои старания лечить их экологически чистым царскосельским воздухом.

* * *

Занавес раздвигается. Мальчишки в лицейских мундирчиках обступили юного Пушкина. И он им читает...

— Почему это подлые люди так боятся стихов? — удивляется Пущин, и Кюхельбекер восклицает с жаром:

— Потому что порывы благородной души им непонятны!

...Если бы вы видели, как зрители аплодируют!

* * *

Каждый учитель-предметник впихивает в ребенка как можно большую порцию своих любимых знаний, забывая, что человеческие взаимоотношения в этом возрасте начинают занимать детей куда больше, чем устройство майского жука. Так, локальная война в защиту чести и достоинства, растянувшаяся на несколько перемен, может свести к нулю все честные усилия педантичного “урокодателя”. Плевок в лицо обидчику (на уроке, силы небесные!) может стать поводом для изгнания за дверь, но может оказаться и попыткой защиты собственного достоинства. Пылкость защитника справедливости иногда выглядит, с точки зрения взрослого, злостным хулиганством — тогда взрослый расставляет точки над “и”, нимало не заботясь о том, что закрепляет своим вмешательством несправедливую картину мира. Но поскольку агрессия в этом возрасте присуща почти всем мальчишкам, я пытаюсь перевести ее в другое русло несколькими способами. Одним из них, как ни странно, оказалось чтение эпиграмм Пушкина. В результате в классе процветает обмен посланиями типа:

И гнев его — жужжанье комара.

Себя считает сильным он. как слон,

А крик его: “Kapa! Кара! Кара!”

Звучит, как стая вспугнутых ворон.

Он огрызается в ответ: “Дурак! Заткнись!”,

И на уроке часто падает со стула.

Ему кричат: “Эй, Лева, ты очнись!”

Его душа — его же обманула.

Несмотря на явное художественное несовершенство, я думаю, это не самый худший метод выяснения межличностных отношений десятилетних (во всяком случае, адресат этого послания не обиделся и не расквасил нос автору, чего я втайне опасалась).

Кроме того, погасить агрессию можно ролевыми играми. Устраивать психотренинги на каждом уроке мне не под силу, но театр — как раз та форма, которая помогает отработать социальные навыки. В сегодняшнем спектакле важно то, что роли, написанные специально на каждого из исполнителей, помогают им социализированно выразить те особенности характера, которые в обычной жизни мешают, а порой вызывают и насмешку окружающих. Митина “сонность” и плохая дикция, преломившись в образе ленивого, но талантливого Дельвига, выглядят уже по-иному: внешняя вялость не исключает богатого внутреннего мира, а ведь раньше детям просто не приходило это в голову. А вот Саша — ершистый, пылкий до неистовства, с кулаками отстаивающий добро, да так ретиво, что ребята порой говорят: “Псих!” Сегодня же они видят в нем Кюхельбекера и знают, что движет им не просто драчливость, а благородное негодование. Так взаимодействие персонажей в спектакле отражает реально существующий рисунок отношений в классе, и поэтому для меня важнее отработка нюансов общения, нежели историческая точность сценария. Кажется, спектаклю это только на пользу — искренности больше. Сколько репетиций было (надоело и мне, и им!), а сегодня они такие новые, такие свежие, и я сама вижу их будто в первый раз. Срабатывает усиливающий эффект бинокулярного зрения, в моих глазах сливается пылкий лицеист Пушкин и реальный Дима с его удивительно глубоким и тонким внутренним миром, с его болезненными кризисами роста (он у нас тоже из “трудных”!), поэтому я и волнуюсь по-настоящему.

Лицейского профессора играет Миша, самый сложный и агрессивный ребенок в классе. Умен (так и подмывает сказать “как бес”), подчеркнуто не различает добра и зла, демонстративно становится на позиции яростного нигилизма (это в десять-то лет!). Любит декламировать, но в репертуаре преобладают стихи на тему “в меня все ближние мои бросали бешено каменья”. Нарочитая дистанция между собой и другими. Мне с ним тяжело, но тяжело и ему с собой. А может быть, просто сложности с “собственным пространством” — племянник более чем известного человека, Миша подавлен теми обязательствами, которые он сам на себя не накладывал, но накладывает фамилия. Сознание, что он не такой, как все, что он выше,— может быть, это его ломает, кто знает. Семья подчеркнуто православная, но ребенок без ума от сатанинской символики “хэви-метал”. Уверяет всех, что во сне видит ангелов, хотя мне кажется, делает это из единственного побуждения — умилить взрослых. У меня создается впечатление, что взрослые бросили его в эту ситуацию, как в воду с камнем на шее — плыви, как знаешь. Многие дети не принимают его – за наглость, за пакости исподтишка.

Часто я думаю о том страшном и негативном воздействии, которое оказывают на детей родители. Не является ли постоянная агрессия мальчика ответом на положение забытого ребенка “с ключом на шее”? Мамины заграничные командировки оборачиваются вдруг странными сценами: дитя, развалясь на первой парте, выставляет мне в нос подошвы своих кроссовок и заявляет: “Они сорок долларов стоят”,— и я понимаю, что здесь бессильна. Да, заставлю, и он уберет ноги, но станет смотреть на меня так, что эти сорокадолларовые подошвы я весь урок буду все равно видеть у себя перед носом. Единственно, что я могу, полюбить его, маленького, наглого и несчастного. Но как трудно это бывает сделать...

Кстати, конкурс чтецов закончился для меня странным образом. Зная, что без наград он будет не столь престижным для учеников, утром забегаю в книжный магазин и покупаю все то, что, на мой вкус, может послужить к пользе и удовольствию. Выбор в магазине не так велик — все больше триллеры, и поэтому мое внимание привлекает весьма симпатично оформленная книга для школьников о средневековой европейской литературе. И в результате эта книга достается Мише в качестве приза.

На следующий день он подходит ко мне и заявляет: “Что за дрянь вы мне подарили?” Я, остолбенев, спрашиваю: “Почему дрянь?” - “Папа так сказал. И еще сказал, что в приличных домах такие книги не держат. Очень совковая!” Встретив назавтра папу, я задаю резонный вопрос: почему, если что-то не нравится, не позвонить по телефону, не объяснить это мне лично? Но вот так, устами ребенка, при всем классе... “Так и сказал?” — интересуется папа. Я безмолвно киваю. “Вот паршивец! — говорит интеллигентный с виду человек.— Я же просил его вам этого не передавать!”

В двух прежних спектаклях Миша был уже и Щелкунчиком, и кардиналом Ришелье, а сегодня играет роль профессора Кошанского. Но ни на одном спектакле я не видела его родителей. Им некогда, они очень заняты. А для него и успех не успех, если его не разделила с ним любимая мама. Мне жаль его, не подающего вида, когда остальные родители тормошат и поздравляют своих чад после удачного спектакля, помогают снимать костюмы и разбирать декорации. И тогда понятна Мишина реакция — толкнуть счастливчика, сломать подсвечник, разорвать занавес... Сегодня он — лицейский профессор. Я не могла сделать его лицеистом, оно было бы против правды — его членство в дружном кругу, но и отрицательную роль дать ему было нельзя. Потому он у меня и профессор, что это намекает на его интеллект, тешит в какой-то мере самолюбие, но и блокирует неприязнь класса по отношению к нему — его уважают, он на пьедестале, и волны “на-

родного возмущения” не коснутся его ног.

...И все-таки, какие грустные глаза у этого ребенка...

Пятница, 22 октября

Последний день Пушкинской недели завершился “Вечером при свечах”. Сегодня мы учреждали клуб любителей поэзии “19 октября”. Любители поэзии — среди моих сорванцов? Как ни странно, человек пятнадцать собралось. Мальчишки, игравшие лицеистов, пришли в лицейских мундирах. И когда звучат пушкинские послания друзьям, я подношу свечу то к Кюхельбекеру — Саше, то к Пущину — Севе, то к Дельвигу — Мите. Романтический антураж — пятно света, гитара, плюс чувство любопытства пересиливают обычное для этого возраста желание побеситься в коридоре. Сначала я читаю сама, а ближе к концу даю слово ребятам. Они могут читать то, что хотят, и — какая радость! — многие не стесняются читать свое. “Упертость” моя причиной или же некоторые природные пристрастия детей, но стихи у нас писать престижно. В моду входят то лимерики, то акростихи, то верлибры. Сейчас 6 “А” выпустил очередную книгу “Снежное дерево”. Мой любимый автор, конечно, Лева. Чудо природы, “дитя джунглей”, Маугли, недоласканный родителями, он всеми силами пытается обратить на себя внимание окружающих. Если этот ребенок присутствует на уроке, учитель выходит из класса в испарине. Он шумит, перебивает, отнимает тетради, щиплется — и все это одновременно, в бешеном темпе. Почерк — жуткий. Написать страницу текста — проблема. Но стихи...

Мир образов совершенно недетской силы. Инстинктивное чутье, тонкий слух на слово. При этом полное пренебрежение грамматикой, синтаксисом, рифмой. Терпения ни капли, все пишет начерно и бросает, а я после уроков извлекаю из-под парты такие вот шедевры:

Когда тот вечер

Лучи малиновые мечет —

Идешь домой

И успокаивает

Вечерний тихий зной.

Или вот это:

Кони мчатся.

И будто они

Никогда не остановятся.

Но все очень просто:

Тихо волна подбегает.

И кони всю пылкость

Свою оставляют...

И еще:

Зачем подарки мне?

Нужна мне ваша доброта.

Она вечна.

Когда берешь подарок.

То думаешь — сломается чрез год.

А ваша доброта

Засядет в душу гак.

Что вывести ее

Нельзя никак.

Зачем я этим с ними занимаюсь? “Графоманов плодите!” — сказал однажды директор школы. Ну вот, опять двадцать пять! Стихи в данном случае — это еще и средство общения. Взаимные обсуждения — тем более общение, рост самосознания коллектива. Каким был бы Левин статус в группе, если бы не стихи, сказать трудно (очень уж “неудобный” у него характер), а сейчас позиция детей определенна.

Даня М.:

— У Левы стихи с философствованиями. Он пишет раскованно и свободно. Я знаю, что, если Лева будет стараться, он станет Пушкиным 21-го века...

Дима Ф.:

— В Леве есть талант! Мне очень понравилось его стихотворение “Распятие Христа”. Оно страшно много всего таит. Когда читаешь, сразу представляешь его страдание: “Венец кровавый они мне на главу воздели...” Когда Лева пишет, он переживает, он живет в своих стихах!

Катя 3.:

— Мне очень нравится смысл стихотворения “Не надо всем клички на ветер бросать”. Лермонтов действительно был очень вспыльчив, от этого и умер. Это стихотворение написано как мораль, но в конце Лева показал свой истинный характер: “Не надо всем клички в рожу бросать...” Стихотворение было бы очень звучным и как бы легким, но эта грубая (как раз в Левином стиле) строчка бросается в глаза моментально. Она утяжеляет это стихотворение, как камень утяжеляет воздушный шарик...”

Педсовет в очередной раз обсуждал вопрос, отчислить этого мальчика или оставить. Двойки, нарушения дисциплины, и нет им конца и края. Выгнать — а куда? На улицу? Нет, я Леву не отдам. Нельзя отдавать.

Признание ровесников для детей очень значимо. Если опять вернуться к Мише, можно понять, почему он тоже потихоньку начал пробовать писать стихи:

Бедный цветок!

Он не может никому сказать

То, о чем он думал всю жизнь,

О том, что так долго копилось

В его душе, которая, как и у нас,

Переполнена переживаниями.

Цветок слишком мал.

Чтобы запомнить свои мысли.

Но если бы я мог читать его мысли —

Я бы и там нашел немало.

И вот мгновенная реакция класса.

     Маша С:

— Многие годы зная его, я была прежде всего удивлена темой его стихов. Мне казалось, Миша никогда не задумывается о таких вещах, как, например, о чем думает цветок. Многие его стихи грустные и добрые, например, такие: “Я замечаю, что снег живой”, или хокку о маленьком бегемотике. Я бы посоветовала ему писать больше стихов, этим он показывает себя с лучшей стороны.

Даня М.:

— Его стихи очень хороши. В них у него настроение меланхоличное и грустное. Он очень хорошо олицетворяет вещи. И я думаю, если бы он писал больше стихов, то он не был бы таким “качком”.

Маша Ю., очень медлительная и всегда улыбающаяся, сочинила веселый акростих без особого смысла, в котором я вижу всю диалектику Машиного развития — стремление к легкости, преодолевающее исходную, природную тяжесть:

Стол летит на табуретке, ха-ха-ха.

Толстый стол на табуретке, ля-ля-ля.

Огурец на табуретке, ой-ой-ой.

Летит стол на табуретке, ай-ай-ай!

Сева В.:

— Здесь просто передается веселое настроение, которое испытывает автор. Стихи и нам повышают настроение и разгоняют злобу. Читая их, я думал, что, если бы все люди были такими оптимистичными, хороша была бы жизнь!

Катя показывает уже высший пилотаж, скрестив акростих с лимериком:

Бедолага баран из Малахова

Акростих сочинял для Булахова.

Разъяренный Булахов

(Аноним в альманахах)

На Барана клепал из Малахова.

А вот еще один любимый нашим классом жанр — японские трехстишия.

На ветке висит одна ягода.

Вот протянулась рука —

Ветка осталась голой.

(Маша С.)

Сижу на берегу реки

И смотрю на луну —

Луна такая яркая...

(Саша)

На ковре травы

Много красных лепестков —

Розы отцвели..

Ветка сирени

Покрыта цветами —

Бабочки дремлют...

(Сева)

Я с нетерпеньем ждал восхода,

Когда прогреется земля —

И я увидел это.

(Лева)

Иногда мне кажется, все, что я им даю,— это “навырост”. Что делать им с этим багажом сейчас, в шестом классе? Но если мальчики пишут мадригалы девчонкам и эпиграммы на друзей — разве это не то самое культурное пространство, о котором я так забочусь? Разве это не рост души, не развитие личности? Душа каждого из них не пуста, здесь уже растут диковинные цветы, и, может быть, бурьяну уже не заглушить их? Наглость, цинизм, пренебрежение другими — может быть, от этого литература делает им “прививку”? Но не напоминает ли все это борьбу с ветряными мельницами? Кто знает...

Суббота, 22 октября

Вот и кончилась Пушкинская неделя. Но разве кончаются на этом наши заботы? Седьмой класс еще репетирует “Цыган”, которых мы не успели показать в эти дни — пока “сыровато”. Шестиклассники же мои устремились к новым горизонтам, они иллюстрируют баллады Жуковского, учительница рисования подключилась. Следующий “Вечер при свечах” наш поэтический клуб посвящает Денису Давыдову — какой мальчишка не клюнет на “эскадрон гусар летучих”? Так и живем...

А что это я, собственно, все о Пушкине да о Пушкине? Сама не знаю. Странная связь, которую я ощущаю с ним, наверное, необъяснима. Каждый день вижу перед собой гравюру — Святогорский монастырь, могила поэта, но все равно чувствую его живым. Даже стихи об этом написала — после того, как во сне услышала странную фразу:

* * *

Случайная строка: “Как Сороть обмелела!”

Рыбешкой в глубине мелькнувшая во сне...

Устала течь река — а мне какое дело?

И до чужой строки — какое дело мне? ...

О, просвещенный люд, ты чествуешь сурово,

И вытоптана Речь, как плешь среди двора,

Но где-то под стрехой гнездо свивает слово,

И заднее крыльцо уже скрипит: “Пора!”

Сменяв любовь толпы на скепсис иноверца,

В попутчики себе кого стяжали мы —

Цыгана? Игрока? Или Абрама Терца?

И чей еще зрачок нас высмотрел из тьмы?

По пушкинским холмам, по святогорским кручам

Веди меня с собой, насельник этих мест!

Два века протекли в борении могучем —

Но чистая струна еще жива окрест.

Ее пока не смял — с повадкой децибела —

Паломнический пыл, людской водоворот.

Так что ж мне снится сон, что Сороть обмелела,

И страхом ледяным обметывает рот?

Похмельный экскурсант, и школьник с бутербродом,

И разбитной шофер, и записной чудак

Зрят: бронзовый Поэт стоит перед народом.

И все, как есть, сбылось! Но я заплачу так,

Что зарастет тропа, что бронза прахом брызнет,

Что выбитую плешь опять прошьет трава:

Воздастся нам сполна, но только — после жизни,

А ты — еще живой, и я — еще жива!