“…Пишите, милые, и сердцем и умом…”
Как говорит один уважаемый мною коллега, учителя часто склонны преувеличивать свою роль в жизни ребенка. Ну, что тут возразишь? Разве что притчу о сеятеле вспомнишь. Конечно, бодрящая мысль о том, что мы из последних сил сеем “разумное, доброе, вечное” реальности почти не соответствует, но утешительное “почти”, к счастью, все же присутствует – иначе совсем было бы грустно. На моей памяти несколько выпускников все же пролили каплю бальзама на учительскую душу, признавшись, что встреча со мной что-там такое в них сформировала или чему-то такому их научила. Человек пять, наверное. Да есть еще одна милая девочка, написавшая мне в поздравительной открытке, что я для нее – вторая мама. Не так-то много за десять лет педагогического стажа.
Обо всем этом я – сеятель! - думаю, стоя вполоборота к окну, на уроке поэзии в шестом классе нашей Пироговской школы. На таких уроках, задуманных мною как “полигон” для проявления своего “я”, должно бы происходить нечто трогательное, волнующее и в высшей степени психологически полезное. Поэзия, как известно, имеет коммуникативный аспект, если иметь в виду не только передачу некоего импульса от автора к читателю, но и возникновение сети таких импульсов между читающим вслух учеником и его одноклассниками. Дети, охваченные общей эмоцией, по-новому ощущают друг друга, и какая-то новая атмосфера устанавливается в классе... Увы, все это чисто теоретически. “…Но потерял я только время, благие мысли и труды…”.
Вообще-то, младшие школьники относятся к урокам поэзии с большим энтузиазмом. Свобода выбора, демонстрация своей непохожести – этакая видимость независимости их прельщает. Да и я тоже наивно радуюсь – вот она, возможность приобщить их к чему-то своему, любимому. На самом же деле выбор читаемых текстов зависит не только не от меня, но и не от них – вот он, камень преткновения! И моя роль тут ничтожна – сколько не учи их на высоких примерах – я на каждом таком уроке вижу, что стоит на полке в родительском книжном шкафу. Итак, получается, что урок – парад родительских вкусов. (Иногда, правда, чувствуется направляющая рука более старшего поколения – репертуар выдает). О вкусах, как известно, не спорят, но все же…
Какую же поэзию выбирают для озвучивания в классе наши дети? Интересно, что практически в любом случае примерно пятая часть детей обязательно “учит классику”. Под этим словосочетанием они (или их бабушки?)подразумевают исключительно назойливое повторение одних и тех же текстов Пушкина, или, гораздо реже, Лермонтова. Но уж непременно что-нибудь хрестоматийное – про няню, например. Или кота ученого. В лучшем случае – “Бесы”, тогда у меня уже праздник.
Половина обычно предпочитает Серебряный век. Абсолютные хиты - Цветаева, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Саша Черный. Я думаю, что “открытие” Серебряного века пришлось как раз на юность родителей, так что в домашних библиотеках пласт этот присутствует непременно. Но главный любимец – Гумилев! У нас в школе мода на Гумилева. Был один такой очень артистичный и поэтичный старшеклассник Коля, за которым малышня всегда хвостом ходила. “Капитанов” он читал – у меня просто мурашки по спине! Он эту любовь им и привил. Коля впоследствии был с позором изгнан за двойки и осел в какой-то театральной школе или студии. Словом, герой ушел – а мода осталась. Так что с Серебряным веком мы дружим. Но замечательно, если дитя находит себе стихотворение по возрасту и пониманию. Или умные родители его находят. Тогда происходит абсолютное попадание в цель, в классе стоит завороженная тишина, а когда чтец замолкает – бурная радость и одобрительные возгласы, почти как на футболе. Среди чтецов тоже появились свои кумиры и болельщики. Но вот если чадо до текста не доросло, если родители переоценили его литературное чутье или хуже того - решили сами блеснуть выбором стихов (но перед кем – перед учителем? не перед шестиклашками же?) – вот уж тут будет уныние и тоска! Кое-кто из нестойких и позевывать начинает…
Я горестно вопрошаю:
- Вася, ты сам это стихотворение выбрал?
- Нет, но мама сказала - оно хорошее!
- А тебе самому нравится?
- Да вообще-то я не уверен…
Стихотворение-то, между прочим, с перчиком - с весьма эротическим подтекстом, что для Ахматовой неудивительно. Ну. как же это родители сами не разглядели? (И почему-то всегда кажется, что выбирала репертуар именно мама!) Но большинству детей, сидящих в классе, вся эта напряженная чувственность кажется бессмысленным бормотаньем, и только две вполне просвещенные “лолиты” начинают понимающе хихикать. Вот так и живем.
Чему же отдают предпочтение остальные? Вдруг приносят Щипачева. Или Асадова. В такие минуты я почему-то испытываю чувство неловкости. Как будто подсматриваю в щелку за жизнью чужой семьи. Книжная полка – вещь почти интимная. Вот потому и стою я на этом уроке вполоборота к окну – не хочу им своего лица сейчас показывать. Асадов так Асадов. Выбрал ведь ребеночек, выучил. Жалостное такое, про собачку. Получай свою пятерку! (Да, будешь тут сеятелем – когда уж до тебя столько понасеяно!). Но бывает еще анекдотичней: “Эту книгу написал дядя Миша. Он друг нашей семьи!”. А дальше – поток такой самодовольной графомании, что я теряюсь и молчу. Нельзя же при ребенке заклеймить этого неведомого мне друга дома! Может, он человек хороший, и вообще, деточек травмировать нельзя. Иногда я просто потихоньку начинаю впадать в уныние и злиться на себя за эти поэтические уроки, не приносящие никакого удовольствия.
Но тут неожиданно выходит Яша Шкловский. Трогательный такой, миловидный, пухлощекий, ресницы – во! – ну просто Малыш, Карлсона только ему не хватает. И вдруг таким упрямым, знакомым движением запрокидывает голову, и начинает – Бродского! “Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке…” Горлышко трогательное дрожит, соловьиное такое, беззащитное. Узнаю собрата – так только поэты читают. Весь купается в ритме, отчетливо монотонном. Каждое слово пропускает сквозь себя и еще своей эмоции ему добавляет. И все понимает! Класс удивительным образом затихает. Ничего не понимает, но чувствует – настоящее! (Вот когда я люблю их всех без разбора, даже “асадовцев”!) Мой кайф, впрочем, продолжается недолго – очередная усердная крошка вылезает к доске со Щипачевым, и я снова отключаюсь, отвернувшись к окну. Но нет, сегодня происходит что-то неожиданное – опять слышу родную поэтическую манеру. Теперь уже Саша Борзенко читает Ходасевича. Но совсем не так, и голову не запрокидывает – а наоборот, мрачно смотрит в пол, и голос намеренно глуховат, но снова этот полет на ритмической волне, и класс опять под гипнозом. Но и это на сегодня не все – вдруг звучат Рильке, и Тарковский, и Мандельштам. И я в конце урока, не выдержав:
- Ребята! Какие же вы сегодня молодцы! Может, нам поэтический клуб организовать? Хотите?
- Ура-а-а! - хотят, конечно, почти все – такова уж минута азарта.
Но я знаю, что большинство остынет быстро, а вот эти пять… нет, шесть… семь – вот эти будут ходить всегда. Ну, что ж, решено – собираемся в понедельник в читальном зале. Приносим свои шедевры. И свои пожелания – про кого хотим узнать, кого прочитать.
Вот так все и началось - когда я стояла вполоборота к окну на очень удачном уроке поэзии в шестом классе.
Вообще-то, если признаться, это была уже вторая попытка. Клуб “19 октября” возник в Пироговской школе осенью 1993 года. Тогдашний шестой класс хотел удивить всех спектаклем “Один лицейский год” – о юном Пушкине и его друзьях. В Москве тогда было неспокойно, на улицах стреляли, и занятия в школах пришлось отменить. Мы сидели по домам и перезванивались – волновались, что не успеем отрепетировать. Но премьера состоялась и была принята “на ура”. Правда, актеры настолько вошли в роль, что никак не могли выйти из нее обратно, и еще не один день в коридорах школы нет-нет, да и попадались дети в лицейских мундирах - очень уж не хотелось их снимать. Тогда и начались наши “вечера при свечах”. Мы собирались вместе, вынимали из шкафа театральные костюмы и спектакль будто бы продолжался. Митя опять становился Пушкиным, другой Митя Дельвигом, Саша перевоплощался в Кюхельбекера, Сева в Пущина, Леве же выпадало быть Илличевским, по иронии судьбы считавшимся лучшим поэтом Лицея. Читали стихи и письма своих героев, отрывки из их статей, раскапывали интересные биографические факты. Словом, из спектакля родился клуб, которому даже имя придумывать не надо было: так он и звался, “19 октября”.
Вообще, в этом классе как-то принято было писать стихи. Даже отношения выяснялись не столько на кулаках, сколько в эпиграммах и пародиях. Поэтому в процессе совместных обсуждений в клубе довольно скоро родилась первая книга – “Снежное дерево”. Потом последовали другие: “Путевые заметки” (о нашем путешествии в Пушкинские Горы) и “Город пышный, город бедный…” (о поездке в Петербург). Но общей гордостью стал коллективный сборник стихов “Розовая бездна”, нами же самими и проиллюстрированный. Потом случилось так, что большинство ребят разошлось по другим школам, и литературная жизнь в Пироговке на несколько лет затихла.
Но вот теперь что-то произошло. Опять появилась группа единомышленников, готовых в дружеской обстановке за чашкой чая разговаривать о поэзии. Правда, темы наших бесед несколько изменились: если раньше ребят занимал Золотой век, то сейчас наибольший интерес вызывает Серебряный. Название “19 октября”, тем не менее, осталось – мне хотелось сохранить ощущение традиции. Словом, клуб ожил и процесс пошел.
Сначала работаю, как факир с дудочкой. Вместо кобры у меня – человек тридцать вертящихся, снующих, жующих детей от пятого и до восьмого класса. Мелюзга, конечно, преобладает. Моя задача – не отпугнуть своих и аккуратно отделить чужих. Дело не в моих личных симпатиях – просто вижу, что часть народа пришла исключительно “потусоваться”. Не строй иллюзий, сеятель, - таким поэзия совершенно ни к чему! Но часть колеблется - вот этих бы не отпугнуть. Так, где же наша дудочка? И я затеваю рассказ почти детективный, романтический (но все же с изрядной долей занудности насыщенный литературными именами, фактами и датами.) А рассказываю я о Черубине де Габриак. Так-так, жевать перестали. Слушают. “Лишние” тут же заерзали – можно выйти? (назад, впрочем, уже не вернулись – мой тактический маневр сработал). А теперь можно перейти к их собственному творчеству.
Сегодня начинает у нас Алеша. Неожиданно для меня он предъявляет публике нечто в драматическом жанре – пьесу-шутку “Кровавая драма”, явно навеянную чтением Козьмы Пруткова в восьмом классе на прошлой неделе. Вся прелесть алешиного произведения в том, что его можно сыграть, тут же и происходит импровизированный спектакль. Разыгрывают по очереди, и все в восторге. Вообще, Алеша – мальчик интересный. Он пришел к нам два года назад, в шестой класс, и на вступительных экзаменах по русскому языку написал диктант на единицу. До этого учился в Алма-Ате – видимо, с преподаванием языка там плоховато. Формально мы имели право его не взять, но весь его многообещающий, почти хрестоматийный облик обаятельного ребенка: все эти веснушки, оттопыренные уши и живые глаза - чрезвычайно располагал к себе. И мы рискнули, приняли, нарушив собственные же правила. И надо сказать, об этом впоследствии ни разу не пожалели. Блеска в учебе, правда, не было, но были толстенные тетради, исписанные фантастическими романами, были блестяще сыгранные роли в школьных спектаклях – шварцевская тень и мольеровский Журден, было бесконечное обаяние, которое распространялось на весь класс и создавало в нем удивительно теплую атмосферу. Пьес, правда, Алеша больше не писал, увлекся жанром “фэнтэзи” и периодически наше избранное общество бурно обживало это литературное поле – с цитатами из Толкиена, Стругацких, а также многочисленных неведомых мне писателей, к отдельным из которых я впоследствии даже стала вполне благосклонно относиться - как знать, может быть, без общения с моими школьниками я их никогда бы для себя не открыла. Сейчас алешин папа получил очередное назначение – в Киев, но Алеша аккуратно присылает в наш клуб электронной почтой целые фрагменты романов. Как ни забавно это звучит, но стиль у нашего девятиклассника не хуже, чем у половины тех авторов, что пользуются бешеным спросом на лотках.
Можно, конечно, объявить, что фэнтэзи – не литература и упиваться своим возвышенным вкусом. Но спуститесь на землю: фэнтэзи - это то, что дети реально читают, да и взрослые тоже. Не надо строить из себя снобов. И вообще, путь к пониманию литературы у каждого свой. Юношеская романтика вполне может свить себе гнездо именно в рамках этого жанра. Подросткам здесь интересно, они в нем как дома. А понимание проблем стиля начинается чуть позже - тогда, когда они говорят сидящему рядом с ними:
- Алеша, твой текст - это просто “экшн”! Это компьютерные игры или комиксы. Для того, чтобы стать литературой, в нем слишком много штампов….
Но вернемся все-таки к поэзии. Саша Борзенко принес старые стихи – писал их еще пятиклассником.
Осень
Птички улетели,
Скрылись за горой.
Дети погрустнели
Школьною порой.
Пожелтели липы,
Покраснели клены,
Только бак помойный,
Как всегда, зеленый.
Пирующие гимназисты
Друзья, настал досужий час,
И музыка слышна.
Пускай наш ветреный Пегас
Очнется ото сна.
Шипи же, хладный “Sprite” в стекле,
К чему здесь Трухина?
Латынь, Виленкин на столе,
Оттяжка нам нужна.
Под стол ученых дураков!
Притыкину – долой!
Один лишь Пушкин не таков,
Возьмем его с собой!
Дай лапу, Гоша! Что ты спишь?
Ужель живот болит?
Не на латыни ты сидишь,
Испариной покрыт!
Друзья, прекрасен наш союз,
Неразделим и вечен,
Хоть он под сенью нищих муз
Ничем не обеспечен!
Обсуждение – самое бурное. Помойный бак – образ. Конечно, свой, для городского ребенка вполне родной, но тут - убивающий наповал. Сначала все хохочут и ощущают просто чистое наслаждение текстом. Потом пытаемся разбирать, как это сделано, и заодно обсуждаем, почему последняя строчка стихотворения вседа самая ударная. Это все они заметили, но не заметили другого.
Второе стихотворение – узнали? Это же “Пирующие студенты” Пушкина! Но нет, почти никто не знает. Поэтому и удовольствия не получили.
Приходиться мне толкать нудную речь о том, что много читающий – много понимает, а невежда насладиться текстом не может, поскольку не умеет и багажа нет. Слушают меня, конечно, старательно, но что при этом думают – загадка. А моя сегодняшняя радость состоит в том, что безошибочный поэтический слух Саши, который хочет “взять с собой” Пушкина (несмотря на ту оскомину, которую вызвали у большинства детей бесконечные разговоры вокруг пушкинского юбилея) обещает мне в будущем кучу настоящих сюрпризов!
Итак – ура! - работа пошла. Выбираем себе автора, которого будем читать в следующий раз. Это Ходасевич. Так и идем понемногу. Чтение по кругу нравится мне потому, что позволяет увидеть моих учеников с неожиданной стороны, понять их вкусы и пристрастия, предложить им что-то новое, на вырост. Кроме того, важно, чтобы они эти тексты именно проговорили, ощутили вкус слова, мелодию стиха. Как это отличается от чтения на уроке! Никакого принуждения, обязательности, работы на оценку. Оценки они дают сами себе, возникает именно та коммуникация, которая и является смыслом всей литературы и поэзии в частности. Через несколько занятий я уже не ощущаю себя заклинателем змей. Зернышко брошено, и пошло расти само, пускать ростки, и это – живая жизнь, поэтому я радуюсь ее чуду и знаю, что какие ветки это дерево даст - теперь от меня, в общем-то, не зависит. Мне остается единственно смотреть и изумляться. Водичкой только поливать, чтобы не засохло. Комментировать и поправлять могу сколько угодно, но растет оно само и туда, куда хочет. Возможно, это сродни ощущению садовника – розы прекрасны, но и упорный одуванчик не менее симпатичен.
Через некоторое время к нам начинают заглядывать и десятиклассники,
это вносит еще большее оживление. Компания выглядит странно – малявки с бантиками и крутые парни в косухах – и все за одним столом. Удивительно смотреть на лица старших, когда пятиклашка серьезно и точно комментирует их строки. Стихов становится все больше, приходит смелость и желание сделать что-то не хуже других. В очередь на обсуждение уже записываются на месяц вперед. Хорошо ли это? Может, графоманов растим? А вот и повод поговорить о графомании. Тоже интересный разговор получается, ирония по отношению к себе никогда не помешает. Поэтому совершенно естественно возникает идея – назвать свой клуб именем графа Хвостова. Откуда вдруг взялся рядом с нами этот чудак, да и как он посмел очутиться рядом с самим Пушкиным на титульном листе нашего клубного альманаха? Чем обусловлено столь странное соседство? Попробуем объяснить.
Все, конечно, слышали, что граф Хвостов был одной из самых легендарных личностей пушкинской эпохи – знаменитым “графоманом”, потешной аллегорией плохой литературы. Эпиграммы на него для молодежи были как бы пропуском в литературное сословие. Но графоманов в то время было много, чем же выделялся именно граф Хвостов? Как ни забавно, его нелепые сочинения обладали некоторой неотразимой прелестью, и этого не оспаривали даже литературные враги, включая Пушкина. Нашим современникам легче почувствовать эту привлекательность хвостовской “бездарности” - ведь мы уже знаем , что такое поэтика абсурда, Хармс, обериуты. Поэтому наш герой кажется нам поэтом достаточно своеобразным, даже, в какой-то степени, предшественником модернизма. Вспомните хоть знаменитое двустишие:
Ползя,
Упасть нельзя.
А это вам ничего не напоминает?
Карась мятется,
А щука вкруг его кольцом плетется,
Прельщает голубым пером…
Потом эту щуку “с голубым пером” увидим мы у самого Державина. А уж в творчестве Пушкина хвостовские темы и мотивы то и дело всплывают – литературная игра между этими столь непохожими авторами продолжалась многие годы. Вот Хвостов:
…и вмиг
Ослица прыг…
А вот Пушкин:
Татьяна прыг в другие сени…
Честно говоря, даже в “Медном всаднике” можно много “хвостовского” найти, если поискать. Кстати, остряк Вяземский так и сказал Пушкину:
Ты сам Хвостову подражатель,
Красот его любостяжатель.
Так что графоман-то он графоман, но все не так уж просто. Ну, а если говорить о чисто человеческих качествах, то личность перед нами встает весьма симпатичная. Так бескорыстно любить литературу – это еще уметь надо! И пусть по Петербургу ходили анекдоты о том, как трудно было избавиться от графа, с простодушным увлечением читающего кому-нибудь свои произведения, но надо принять во внимание и другое - был он лучшим другом самому Суворову, и своих детей Суворов отдал на воспитание именно Хвостову.
А если вспомнить, что был он меценатом и не отказывал неимущим писателям? Что деньги, вырученные от стихов он отдавал в больницы? Что злые и порой несправедливые насмешки молодых литераторов воспринимал не со злостью, а со спокойной мудростью? И, зная некоторые выпады молодого Александра Сергеевича в адрес старика, стоит задуматься, кому из них мы бы симпатизировали в тот момент. И что вообще в жизни важнее – расстроенное состояние, заложенное имение или средства, отданные “служенью Муз”?
Кажется, мы нашли своего героя. Что мы хотели сказать, присвоив клубу его имя? Первое - нам нравится то, что он не Пушкин – ведь и мы не пушкины. И второе - любовь его бескорыстная к литературе с нашей точки зрения тоже не последнее достоинство. Опять же, человек добрый и неглупый, другим помогал, кое-какими стилевыми находками даже с великими поделился. А если современники недооценили - так бог с ними, история все расставит на свои места. Осталось дать слово самому Дмитрию Ивановичу:
Восьмидесяти лет старик простосердечный,
Я памятник себе воздвигнул прочный, вечный:
Мой памятник, друзья, мой памятник альбом;
Пишите, милые, и сердцем и умом,
Пишите взапуски, пишите что угодно;
Пускай перо и кисть играют здесь свободно,
Рисует нежность чувств стыдлива красота,
Промолвит дружбы в нем невинной простота;
Я не прошу похвал, я жду любви совета:
Хвостова помните, забудьте вы поэта.
“Пишите, милые, и сердцем и умом…” – замечательный нам привет через два века. Пишем и радуемся.
Через несколько заседаний прошу ребят ответить на незамысловатую анкету:
В ЧЕМ ВЫ ВИДИТЕ СМЫСЛ ОБЪЕДИНЕНИЙ, ПОДОБНЫХ НАШЕМУ КЛУБУ?
Нигде больше я не могу слушать и читать то, что я хочу!
(Яша Шкловский)
Узнаешь что-то новое, развиваешься. И это очень приятно.
(Лика Чечик)
Когда я читал свои стихи, я шутил и веселился для вида, но очень волновался. Быть может, смысл в том, чтобы, сидя в кругу друзей, каждый обрел какую-то свою первую маленькую СЛАВУ.
(Саша Борзенко)
Смысл нашего собрания – утолить душевный и физический ( в смысле еды, конечно) голод.
(Наташа Мирза)
Для души. А еще я хотела послушать критику своих стихотворений.
(Яна Рыжова)
Цель – сидеть среди компании просвещенных умных людей и пытаться понять, о чем они спорят.
(Невежда из 10-го)
Я считаю, что лично мне он нужен для души, и чтобы послушать и почитать своих сверстников наравне с великими.
(Не)вежда из 8-го
Некоторые люди не любят литературу, и от этого урок становится неинтересным. А здесь всем нравится, поэтому интересно.
(Даша Пузанкова)
Чтобы лучше узнать таланты и поэтов.
(Гриша Простов)
Мне кажется, что смысл таких собраний заключается в том, что таким образом все знакомятся с новыми людьми и учатся писать.
(Маша Котова)
ЧЕГО ВЫ ЖДЕТЕ ОТ НЕГО В ДАЛЬНЕЙШЕМ?
Хлеба и зрелищ!
(Невежда из 10-го)
Я хочу, чтоб было побольше идей, и любителей, и сахару к чаю!
(Лиза Гончаренко)
Больше сочинять. И более домашней обстановки. Обсуждать И.В.
(Яна Рыжова)
Мы бы хотели его жизни и процветания.
(Наташа Мирза)
Побольше новых поэтиков!
(Саша Борзенко)
И того и другого, и можно без хлеба. Винни-Пух.
(Яша Шкловский)
Чтобы больше людей интересовалось литературой и поэзией в частности.
(Не)вежда из 8-го
Чтобы все научились писать, и писать с чувством.
(Маша Котова)
Желаю увеличения штата.
(Гриша Простов)
Газеты, спектакли, поездки, лекции…Стать образованным!
(Даша Пузанкова)
ВАШИ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С ЛИТЕРАТУРОЙ ?
Я любитель и слушатель.
(Лика Чечик)
Ее пью всю жизнь, но никак не напьюсь!
(Саша Борзенко)
С литературой у нас отношения весьма дружеские. Придет она ко мне, я ей так и скажу: “Привет, брат Пушкин!”
(Наташа Мирза)
Без комментариев.
(Яна Рыжова)
“Пишу, читаю без лампады…”
(Яша Шкловский)
“В литературе прошел по стопам великих. Поэтому следов
не оставил”. А.Кнышев.
(Невежда из 10-го)
Слушаю, пишу, читаю…
(Не)вежда из 8-го
У меня с ней очень хорошие отношения.
(Гриша Простов)
ОБОЖАЮ!
(Даша Пузанкова)
Я хорошо отношусь к литературе, но не люблю скучных произведений.
(Маша Котова)
Восьмиклассница Наташа – личность заметная. Умница, красавица, предмет обожания многих мальчишек. Постоянное расширение нашего круга связано в большой степени с ее обаянием и темпераментом. Очень любит и чувствует Цветаеву и замечательно ее читает вслух. Вообще, относится к той немногочисленной категории любителей литературы, для которой молчаливых минут или часов наедине с книгой всегда недостаточно. Хочется озвучить, продекламировать, даже сыграть стихотворение. Конечно, здесь присутствует и чисто подростковое желание всегда быть в центре внимания. Надо сказать, в жизни ей это всегда удается – правда, не все способы одинаково красивы. Здесь же, на клубных заседаниях, она видна с самой лучшей стороны. Ее первые поэтические опыты, представленные на наш суд, показались очень слабыми. Разобрали, похвалили (даже перехвалили – еще бы, с Наташей ссориться никто не хочет!) Могла бы и успокоиться на этом – так нет же! Дальше пошла настоящая упорная работа. Заметно, как стихи набирают силу, становятся не просто выплесками эмоций, а терпеливыми упражнениями в версификации, как упрямо она постигает законы формы и вообще объезжает своего Пегаса без жалости. Почему-то эта метафора для меня всегда выглядит живой картиной – всадница с раскосыми глазами и крылом черных волос, юный пыл и бешеная скачка.
* * *
Сотен лет будет мало, чтобы забыть,
да и вряд ли мне жить сотни лет.
Знаешь, я не большой любитель поныть –
я любитель коней без карет.
Я люблю легкий ветер в моей голове,
нежность рук, волшебство фонарей,
всемогущую память о влажной траве…
Без карет обожаю коней!
Ну да, знаю, знаю – нет во мне объективности, я склонна любоваться своими ребятами всегда, когда есть повод. А между тем, многие из наших учителей никаких положительных эмоций от общения с Наташей не испытывают. От ее учебных дел тоже. Кстати, большинство моих студийцев – “трудные дети”. Те, которых склоняют не только на педсоветах, но даже за обычным чаепитием в учительской. Я бы выразилась несколько иначе – дети с проблемами. А проблемы бывают у самых чутких, самых эмоциональных (при этом они даже могут казаться весьма заторможенными внешне). Сложность душевных движений, раннее обретение своего “Я”, попытки его отстоять – соответственно, повышенная ранимость. Проявляется у подростков это по-разному: один замкнется и молчит, ходит на наш клуб уже два года, а рта не раскрывает, только слушает, другой, наоборот, кажется агрессивным, даже хамоватым, но прочитает нам что-нибудь – и видишь, что внутри у него все совсем не так. Коллеги меня не всегда одобряют, когда я за этих обормотов вступаюсь. А помните, говорю, какая отметка по математике была у Пушкина? А у Гумилева? Я понимаю, что этих упрямых, излишне самонадеянных, но талантливых, никогда не научишь из под палки ни дисциплине, ни алгебре - пока сами не захотят. А беспроблемные, послушные и успешные, практически к нам не заглядывают, да и стихов-то, по большому счету, не читают – их вершина – это отбарабанить программное. Они не страдают, не мучаются взрослением, поэтому и нет у них желания искать в литературе какие-то ответы. Но мне-то дороже те, кто ищут.
Вот еще одна моя любимица – Катя. Сейчас она в девятом. Страстная, горячая, живая – и обжигает, как уголек. Тоже красивая, но очень трудная в общении, часто резкая, порой неприятная. А вот стихи:
* * *
как легко тогда было плыть
гладь песка или воздуха или воды
без войны давала себя покорить
как бессмыслен был путь
без забот без преград
но жестока судьба
заставлявшая с возрастом цель осознать
весла ломались
голод жара и ад
так наказаны без исключения все
кто спешили перечить судьбе
для многих галерой парусник стал
и теперь даже самой смелой из них
хотелось сдаться из жизни уйти
с потерей надежды не ведая
смысла бессмертной борьбы
уйти утонуть забыть убедить
что не ты виноват что сети судьбы
но отвергнутая не может не мстить
месть это тень души
Ну, так чем я тут занимаюсь – это литературная студия или психотерапия для трудных подростков? Но одно без другого не бывает, психология с литературой связаны вообще гораздо теснее, чем кажется, а уж в этом возрасте! Естественно, занятия на “взрослых” литстудиях так не проходят. Они суше, жестче, дальше от человека. Автор и лирический герой – кому какое дело, как они соотносятся. Пишет засушенная старая дева о плотских радостях – ну и пусть пишет; плюгавый мужичок, выдающий брутальную прозу – и это нормально. У подростков все не так, минимальная дистанция между собой и текстом делает творческий процесс, с одной стороны, болезненным, так все обнажено, а с другой – совершенно естественным, как выдох без натуги. Процесс, если можно так выразиться, пока еще более физиологический, чем интеллектуальный. Поэтому тексты подростков трудно править – страшно сломать, нарушить. Появится трещина – уйдет вся живая влага. Если уж совсем что-то не ложится в текст – правим вместе, но только вдвоем и никогда – при всех. А вообще, тут проявляется наша школьная специфика – я ведь не только руководитель студии, я практически работающий учитель, и вижу их день изо дня, и знаю всех как облупленных (впрочем, это тоже типичная учительская иллюзия!).
Яша Шкловский – еще один не только мой, но и общий любимец.
Его обсуждений ждут, и всегда они вызывают оживленные споры. Его “фирменные” строчки все помнят наизусть. В седьмой класс он пошел в другую школу, но нас не забывает, и очередное появление его в нашей студии все встречают с ликованием.
* * *
Кто придумал злость в этом чертовом мире?
Кто придумал бить и мочить в сортире?
Кто решил вопрос перенаселения,
Убив одним взрывом не одно поколение?
* * *
Я ненавижу себя за то, что влюбился,
Я ненавижу себя за то, что родился,
Я ненавижу весь мир из-за одной.
Прости меня и будь мне родной…
* * *
Наверно, ты уже забыла,
Что там, где покупала мыло,
Ты уронила одну крошку,
И эту крошку съела мошка,
Умершая в моей коробке
Из-за проклятой толстой пробки!
. . .
И умерло, что нас объединяло,
И умерла, как мошка, и любовь…
Вот что пишет о нем одиннадцатиклассник Алексей: “Яша – неудержимый оптимист, и этим насквозь пропитаны его стихи. Он пишет о грустном и печальном так, что оно перестает быть таковым. В его стихотворениях всегда много искренней доброты и еще чего-то, что словами не опишешь. Когда я слушал его, мне иногда становилось не по себе от той силы и мудрости, которые вдруг проступали сквозь Яшкины ироничные строки. Создавалось впечатление, что это стихи древнего поэта-ученого, а не молодого поэта-семиклассника. Но через секунду меня выкидывало в реальный мир, и я смеялся над каламбурами вместе со всеми. Когда наша Председатель Клуба Изящных Строк - Ирина Васильевна - попросила присутствующих высказать свои мнения, я сказал, что стихи Яши можно охарактеризовать девизом: “О безысходности с надеждой”. Естественно, его стихи небезупречны, но звучат они красиво. Яше удалось найти свой стиль, и это очень важно. Новичком его уже не назовешь, поэтому и спрос больше, но его, кстати, очень немногочисленные, ошибки полностью компенсируются великолепными идеями, каламбурами, игрой оттенками настроений и убийственной иронией. При обсуждении этих стихотворений было сделано несколько замечаний по делу, но при том не принципиальных, а некоторые, просто замечательные стихи мы вообще дружно постановили не трогать. В общем, и целом, надо сказать – для поколения “NEXT” еще не все потеряно пока есть на свете Яша Шкловский, его стихи и люди столь же творческие и открытые миру. Если даже в наше нелегкое время поэт остается поэтом – это значит что не столь тяжко бремя, и можно остаться эстетом…”
Перехвалил? Да нет, если если это рассматривать в контексте их мира, их возраста – все точно. И потом, это выход уже на другой, более высокий уровень общения, когда разница в возрасте делается незаметной. А если они тут же, в процессе обсуждения, устраивают веселую возню, можно укорять их в несерьезности, но понимать при этом, что и это – детская коммуникация, без этого никак.
А вот еще один наш постоянный участник – Сережа. Я за его стихами слежу класса с пятого. Обычные задания по литературе он выполняет всегда интересно: буриме всякие, лимерики, перевертыши – это у него всегда получалось. Но классу к восьмому в нем проснулся лирик. В отличие от ироничного Яши, Сережа осваивает совсем другой регистр. Пытался Есенину подражать, потом вдруг почувствовал вкус к нестандартной строфике. Нравится мне в нем стремление учиться на самых неожиданных примерах. Читаем в классе “Старшую Эдду”, вяло так продираясь сквозь сложный текст. Утомленные науками чада слушают только в одном случае - если им содержание кратко своими словами пересказать. Я же, упрямица, их минут двадцать мучаю, заставляя читать вслух – уверена, что любой текст надо распробовать губами, языком, на вкус. Сережа тоже, вроде бы, витает в облаках и совсем отключился. А вот и нет! Через пару дней приносит стихи – “Песнь погибшего воина”, а строфа эддическая! Ну, просто эпос! Но все-таки лирик в нем побеждает. Однако мальчишкам в этом возрасте по части эмоций за девочками не угнаться – и это Сергея несколько огорчает. Чувствует, что по сравнению с той же Наташей глубины не хватает. Я его утешаю – мол, с возрастом придет.
Любовь
Я вас любил…что ж, классик прав, быть может,
Хоть и не вас – тебя, и не любил – люблю.
Лишь позови – с тобою разделю
И смерть, и слезы, и прощанье,
И ложь. А коли не поможет,
Возьму воспоминанья
И глупые мечты.
Не плачь о соре,
Не жди весны,
И вскоре
Лишь сны
Напомнят, чем когда-то ты
Владела вместо пустоты.
* * *
Я все еще помню улыбку,
Которой меня одарила
Та самая девушка милая
С губами, как розы цветок,
И зимнее утро унылое
Уплыло, как бурный поток,
Несущий блестящую рыбку.
Но что это я все о стихах! У нас и проза появилась. Признанным прозаиком в нашем кругу считается Аня. Сначала она тоже пришла со стихами. Я глянула – ну, говорю, милая, наслушалась ты плохой рок-поэзии! А что значит плохая? А это тот случай, когда автор пишет тяп-ляп и думает, что под гитару все сойдет. Аня смотрит недоверчиво, и я вспоминаю, что как-то ходили мы с ребятами на концерт авторской песни, и ей там одна исполнительница понравилась - своим независимым видом, соответствующим сугубо молодежным прикидом и эпатажностью манер. Так сказать, Аня получила сообщение на языке этой знаковой системы – что певица “своя”. “Своя” же здесь означает – не взрослая. Проблема отцов и детей у Ани стоит очень остро. Отсюда подчеркнуто дерзкое поведение, чудовищное упрямство. В ее системе ценностей любой взрослый всегда неправ – просто потому что взрослый, не “свой”. Отсюда сплошные конфликты с учителями и школьной администрацией. Короче, принесла она эти стихи – а там сплошная боль. Все они о том, как она свое взросление переживает. Не прямым текстом это все, конечно, сказано, но подтекст весь об этом. Меня прямо обожгло. Ясно, что проблемы версификации, в отличие, например, от Сережи, ее не трогают нисколько. Попыталась я поговорить о небрежной рифмовке и неточных образах - отстаивает свои тексты с упорством, достойным лучшего применения. Ну, что я , спорить буду, что ли? Взяла стихи в наш альманах. Потом вижу – ей самой не нравится. Ходила Аня недовольная, а потом вдруг принесла два рассказа, для девятиклассницы очень даже неплохие. Вот один из них.
Зеркало
С тех пор , как это случилось, он боялся подходить к зеркалу. Гладкая, состоящая из плотно пригнанных друг к другу молекул, поверхность внушала ужас. Ужас , больно бьющий по почкам и доводящий его истерзанный мозг до состояния истерии . Ужас, который невозможно сломить ничем - ни здравым смыслом, ни пачкой только что прописанного снотворного. Ужас, который нельзя убить, самому оставшись в живых . Потому что там, за стеклом, за стеной он видел себя самого. Себя самого - абсолютно такого же, но абсолютно другого. С одной стороны был он до того, а с другой- после. До ее смерти, и после. Зеркало было той преградой, той невысокой, чисто декоративной, и, тем не менее, непреодолимой преградой, которая отделяла его, счастливого, от него, полностью раздавленного на стезе существования. Была в этом жестокая, пугающая ирония , как будто оттуда , из глубины, он видел злобный оскал, свой собственный злобный оскал, это были его черты, искаженные бесконечным злорадством. Он слышал свой голос: "Я тут, с ней, для тебя она мертва , а для меня будет жива вечно. Ей хорошо со мной, как никогда не было раньше. Она не умерла, она просто забыла тебя и предпочла остаться здесь, со мной " Этот звук, принимающий в его сознании форму слов, преследовал его все время , он стал для него тринадцатой казнью и пятым пророчеством, долгой пыткой, концы которой утеряны в вакууме и перевязаны красивым розовым бантиком…
А потом наступила эта ночь. Бессонница уже давно была его постоянной, идущей под ручку спутницей, но в этот раз она явно превысила свои права. Она откровенно издевалась, заставляя балансировать на грани реальности и сновидений . Тело погружалось в оцепенение, но пульс продолжал биться в дневном режиме и мозг воспринимал факты как они есть, не фильтруя расслабленной, и, следственно, добродушной точкой соприкосновения человека с миром. Удары этих самых фактов, до боли неоспоримых фактов, не погружались , словно в вату, в нераспутанный клубок фантазий, а били точно, расчетливо, жестоко.
Он пытался бороться старым, измозоленным способом - закрыться от мира пеленой век и ресниц и думать о хорошем…Точнее о том, что считают хорошим другие люди, закончившие психологический факультет элитного университета и мнившие себя знатоками чужой жизни. Но если когда-то эти способы и приносили внешнее облегчение, то теперь они явно порядком поизносились и потеряли даже свою минимальную действенность.
Вокруг , в образе огромных голодных чаек, носились воспоминания. Они повсюду разбрасывали свои перья, которые тут же пускали корни (или это всего лишь сеть каппиляров?) и ветвились крупными, бесцветными плодами, больше всего напоминающими старые фотографии. При виде раскидистых ветвей, отождествляющих чью- то судьбу, у него поднялась температура, и начали плавиться ногти. Они капали жидким пластиком на пододеяльник и оставляли на нем кровоточащие ожоги. Или это вовсе не пододеяльник, а его собственное тело? Сетчатка на обоих глазах отслоилась и теперь висела лохмотьями . Они, как тряпка, впитывали такие далекие созвучия: "Она не умерла, она просто предпочла остаться здесь…Она не умерла…предпочла остаться…Не умерла…остаться здесь…" Его взгляд упал на зеркало . Вот оно! Именно здесь сходились все лепестки его несчастий, образуя идеально правильную геометрическую форму- как дольки, наконец, складываются в бледно-желтый , круглый апельсин, настолько цельный, что трудно себе представить, что все его составляющие могли сложиться по-другому ; как угодно по-другому- никак по-другому. Если раздавить апельсин, почувствовать, как теплый еще сок течет между пальцами, ни одна из его долек уже не сможет существовать . Уничтожив целое, уничтожаешь и все деленое, а раздавленный апельсин никогда уже не сможет отбрасывать блики, нежась на солнце, которое и солнцем-то является только для него одного, но зато забирает его у многих других.
Когда ветка, или, может, всего лишь ножка антикварного стола, которая, впрочем, тоже когда-то была веткой, причем, скорее всего, не менее несправедливой, врезалась в зеркало , возникла чарующая, пронзительная тишина, которая звенела и переливалась всем спектром красок на фоне удушливого хрипа. Хрип издавало разбитое стекло, или он сам, из-за осколков, попавших в горло. Тишина отражалась в этих осколках, как он сам отражался в разбрызганных всюду каплях апельсинового сока. Сок испарялся, и к утру в комнате стоял резкий запах цитрусов.
* * *
Утром он встал спокойный и уверенный в себе и еще из постели услышал , как она готовит завтрак. Его не удивило, что она была жива - он просто оказался по другую сторону зеркала, а там, снаружи, страдал от бессонницы и бесконечной мигрени теперь не он, а кто-то другой. Кто-то, кто ему абсолютно безразличен.
Переводы – трудный жанр. Стихи о себе написать проще. Тем интереснее мне кажутся попытки еще одной моей любимицы, Киры Ромашко, перевести Киплинга. Как она объяснила, ей всегда чего-то не хватало в русских вариантах его книг. И перевела она недостающие куски просто так, для себя. Кира совсем другой ребенок. Умненькая не по возрасту и не по-девчачьи, серьезно-сосредоточенная. Присутствие ее в наших рядах было совсем кратким. Дело в том. что она не любит шумные сборища и сложная внутренняя жизнь ее протекает совсем не на виду. Наши темпераментные лидеры и всеобщие любимцы ее утомляют. Да и сами они не очень-то ценят такой стиль поведения, как у нее. Им кажется, что она не “своя”. Больше она у нас в клубе не появляется, хотя я знаю, что пишет много, и наверняка лучше многих. Я это вижу по ее обчным сочинениям – блестящим и точным. Жаль, что лишились мы в нашем кругу такого человека – но тут уж ничего не сделаешь. А переводы – вот они.
Утренняя песнь джунглей
Лишь миг назад по следу шел,
Но сбил меня рассвет.
Охоту бросив, я пошел,
Запутывая след,
К родному логову вздремнуть,
И клич навеет сон:
“Желаю тем я отдохнуть,
Кто Джунглей чтит закон!”
Народ Рогатый собрался
На лежбищах для сна,
И даже хищнику нельзя
Остаться в свете дня,
И людям верные волы -
Те ненавидят свет,
Хотя они весьма смелы,
Пугает их рассвет.
Быстрее! В логово! Домой!
Крадусь среди травы,
Боюсь шуршанья за спиной,
Пугаюсь я листвы.
Все в свете кажется чужим –
Поля, леса и реки,
От света дня мы все бежим,
День – он для человека!
Быстрее в логово… уснуть.
И клич навеет сон:
“Желаю тем я отдохнуть,
Кто Джунглей чтит закон!”
Теперь Кира вообще собралась в другую школу – ту. что посильнее. Имеет право, конечно. Но мне грустно – учительская любовь не всегда бывает взаимной.
В последнее время все большее значение стало иметь наше общение в пределах собственно литературного поля. Конечно, это еще не похоже на высокие литературные игры типа знаменитого “Арзамаса”, но все же, все же…
Цитируют друг друга, перебрасываются строчками, появляются пародии, подражания. Признанный пародист – Саша Борзенко, а его излюбленным объектом стал Яша, подписывающий свои стихи фамилией Шкловский-Корди.
На Шкловского-Корди
На лирическом аккорде
Написал поэму Корди.
В беспорядке восемь строк –
Вот и вся поэма!
Где ж идея, где же тема?
Рифмы с ритмом – хоть бы клок!
Думал я в различных позах –
Нет в стихах баланса!
Вдруг я понял – это ж проза
Даниила Хармса!
А вот еще и на Сережу:
* * *
Лицо, знакомое до боли,
Наверное, из прошлой жизни,
И не играющее роли
В моей любви к чужой отчизне,
И плавные изгибы линий,
И томный взгляд, и шелест губ,
И девушка, стирая иней,
Целует мой холодный труп.
Сережа Г.
Кошмарный сон
Лицо, изъеденное молью,
Наверно, из загробной жизни,
И с мерзкой рожей злые тролли
С глазами голых, скользких слизней.
И в форме лиц изгибы линий
Адского метрополитена…
Красотка-Гелла с рожей синей
С моих губищ стирает пену.
Хорошо бы еще, если б Сережа ответил. Нет, веселится, но не отвечает. Ему кажется, что это не его жанр. А зря.
Интересно, но я сама тоже не могу в этот процесс включиться. То и дело проигрываю в голове разные забавные тексты – но что-то держит и не дает ступить в круг пишущих подростков на равных. Что мешает? Ведь в том же “Арзамасе” никто не смотрел на разницу в возрасте! Однако же моя учительская позиция (не психологическая, а реально существующая!) не дает расслабиться. Может быть, этого несоответствия меж ними и мною я и боюсь – непринужденности и естественности все равно не получится, знают, что завтра же могу двоек наставить за какой-нибудь невыученный монолог Чацкого. Смешно, но в этом кругу я даже стесняюсь своего “учительства”. И, скажем, читать перед ними что-то свое мне всегда неловко, хотя они и просят иногда. Я все-таки для них – персонаж из другого контекста, школьного. Не будем смешивать эмоции.
Но все же обойтись без присутствия “взрослых” поэтов нельзя – не будет ощущения собственного уровня. К тому же сам процесс чтения настоящими поэтами своих стихов – акт достаточно эмоционально сильный (для тех, кто понимает). Я, конечно, иногда приглашаю своих подростков на какие-нибудь поэтические вечера, но их вечная занятость (английский. музыкальная школа, бассейн и еще сто тысяч дел) этому сильно мешает. Поэтому лучше всего приглашать кого-то к нам. Так у нас начинают появляться гости: первыми становятся Александр Городницкий и Анна Наль, поет песни на слова поэтов Серебряного века бард Ирина Ракина, показывает свои работы художник Марат Ким, отзываются на приглашение поэты Вера Павлова и Михаил Поздняев. А дальше идут круги по воде, культурное поле расширяется – мы уже приглашены на вечер Городницкого, и на интереснейшую выставку, где тексты Веры Павловой, нанесенные на специально сделанные художником ширмы, как бы парят в золотом воздухе. И даже появляются робкие попытки написать об этом расширении. Вот например, как увидела Наташа Мирза нашу встречу с Ириной Ермаковой.
“С чего началось чудо? С просьбы. Просили не удирать с клуба: сегодня придет Ирина Ермакова. Сразу вспомнилась рыжая женщина, стихи почему-то не вспомнились, зато вспомнилось другое - стихотворение Ирины Васильевны:
Рыжеперая странница, дивья птица,
гулкая раковина, услышанная Гомером…
Дальше, до самого начала клуба, были какие-то малозначительные детали. Но вот начало. Все застеснялись. Вижу вокруг себя сад красных щек и заинтересованных глаз. Решили, что начнем со стихов гостьи. И она начала… Не то петь начала, не то стихи читать, не то ритм словами отбивать - не так, как это делают некоторые авторы, читающие собственные стихи, не растягивать, не завывать их, а как-то по-другому. Мелодия стихов меняла цвета, настроения, смыслы, и все же оставалась одной цельной мелодией, мелодией души человека, перед нами сидящего, душу свою нам читающего и за собственную шею, как за чью-то спасительную руку, держащегося. Зачарованные, сидели и слушали:
Шальная минутка, веселая водка.
Темнеет, поедем кататься, красотка…
Запоминали:
Аромат хризантем!
Восемь раз этой ночью
ты меня наряжаешь,
словно готовишь
на праздник кукол…
Нравилось! Ведь действительно нравилось! Этакая ворожба из лоскутов чувств и истории:
Он говорит: моя девочка, бедная Пенелопа,
ты же совсем состарилась, пока я валял дурака…
Заворожила… Позже решили сделать перерыв, пообщаться. Ирина задавала вопросы, каждый не преминул сморозить какую-нибудь глупость, либо, глупо хихикнув, отмолчаться, - в общем, произвели впечатление! Ирина Васильевна вполголоса оправдывалась: мол, стеснительные! Да так и есть, стеснительные мы!
Посидели, попросили еще почитать. И опять хлынули стихи, и, как будто песни слушая, нога отбивала ритм. Сначала поэтический ручей потек:
Ты помнишь о море? Я помню о море!
В реку превратился:
Купаться поедем, накупим черешни,
Машина свободна. А время? Конечно!
Послушали, сами вопросы задавать начали. По ответам поняли, во всяком случае, я поняла три вещи, в которых меня разубедить очень трудно, да и незачем разубеждать: нам посчастливилось встретить человека не только очень талантливого, но к тому же мудрого и доброго. Ощущения остались абсолютно необыкновенные и незабываемые. К нам пришло чудо истинной поэзии, чудо пришло, и осталось в сердце и в памяти, и единственное, о чем сожалею, так это о том. что всегда самые простые и вместе с тем самые красивые мелодии запомнить невозможно, а слушать можно бесконечно”
Те, кто приходили – они уже “свои”. Они читали только для нас и пили чай за нашим столом, их можно было потрогать за рукав, спросить о чем-то, пусть случайном, но получить ответ, подписать книжку в подарок и пригласить прийти еще. Книги их прочитываются потом гораздо внимательнее прочих, мысленный диалог с автором как бы продолжается. Вчера девятиклассники на консультации перед экзаменом тренировались в анализе стихотворения. На современных текстах им интереснее. Ну, говорю, несите сами что хотите, будем разбираться. Принесли мне Костю Кинчева и Веру Павлову. Сами же и обнаружили сплошные штампы у Кинчева и отсутствие таковых у Веры. Убедились в разном качестве текстов и обрадовались, как дети, - что-то поняли!
Теперь ребята просят приглашать авторов почаще.. Уже обещались в гости прозаик Марк Харитонов, поэты Максим Амелин и Дмитрий Полищук, а еще поэт и издатель Эвелина Ракицкая, взявшаяся печатать нашу книжку. Желающие могут присоединиться.
Кажется, теперь я понимаю, чем же все-таки занимаюсь. Не писателей-поэтов готовлю, боже упаси. Ну, можно, конечно, считать, что читателей – и не без основания. Удивительно, что дети способны слушать чужие тексты час и более (Ирина Ермакова, например, поразилась не только тому, как слушали, но и тому, что именно услышали!), что они способны “рыться в книгах”, в то время, как многие их сверстники навык чтения практически утратили, а потому практику чтения из своей жизни просто исключили. Ведь в моем обычном девятом есть ученики, которые настолько плохо читают, что любое предложение в изучаемом тексте искажают до полной потери смысла. Когда мой племянник несколько лет назад поведал, что им учительница разрешила “Героя нашего времени” не искать в книгах, а слушать на аудиокассетах, я ужаснулась. Теперь понимаю, что это для “нечитающих” - так они больше поймут. Учитель математики тоже жалуется – не могут решить задачу, потому что не понимают ее условий, прочесть адекватно не в состоянии. Не все, конечно, но все больше и больше. Так вот, к участникам нашего клуба это, конечно, не относится. И все же не только выращиванием читателей я тут занимаюсь, хотя и это важно.
Скорее, я уверена, что создаю пространство, обладающее несколько другими параметрами, чем окружающее. Пространство со своими силовыми линиями, своими законами притяжения-отталкивания, своими источниками энергии и даже своими ценностями (ценность понятие не физическое, так что можно представить его некоторым аналогом плотности вещества). Выходит, строю свою Вселенную в отдельно взятой точке. Очень не хочется быть высокопарной, поэтому я надолго задержу дыхание, прежде , чем сказать, но все-таки выдохну: пространство любви. Любви к моим студийцам (сколько раз в тексте у меня случайно выскочило слово “любимец”? похоже, они все любимцы), к их искренним текстам, к игре пера, к друзьям-поэтам, к музыке звучащего слова и к жизни вообще. Вдруг оказалось, что это – самая моя любимая в жизни работа. И не буду утверждать, что я сею “разумное, доброе, вечное” – оно само сеется, без моего участия. И не буду считать, что как председатель нашего клуба играю такую уж значительную роль в жизни детей – они ведь в моей не меньшую играют. В данном случае я не учитель – я счастливчик, которому повезло с друзьями. А это уже совсем другой контекст.
В качестве приложения – несколько наших последних работ.
Саша Борзенко
Мой Бред
Мой Бред проснулся и зевнул,
он сел в кровать и стал чесать лодыжки,
взглянул, как кошка бегает от мышки,
как слон трагично в ванне утонул.
Мой Бред, зевая, надевал носки,
когда жираф беспечно пил текилу,
а бегемот небритый песни пел о милой,
неповторимой родине трески.
Мой Бред надел цветастую рубашку
(лемур над этим долго хохотал,
примерно так же, как и я, когда застал
как старый лось пытался снять подтяжки).
Мой Бред в то время уплетал омлет
и вдруг как брякнет, вероятно, спьяну:
“Вся эта жизнь совсем не без изъяну,
И впереди нас ждет сплошнейший бред!!!”
Голод
На столе стоит цветок,
ствол направил в потолок.
Я сижу на табуретке,
голод пальцем тычет в бок.
А в кармане ни хрена,
я как птичка без зерна,
я как зайчик без морковки,
как бобренок без бревна.
Что мне делать – не понять,
человеку надо жрать,
может, что-нибудь ограбить
или что-нибудь продать?
Без еды как без воды,
ни туды и ни сюды.
Я бы сбегал за картошкой –
да с деньгами нелады.
Тут из глубины веков
мне явился Хлебников:
“Ничего, браток, привыкнешь,
чай, удел у нас таков.
Нет конфет и нет котлет,
да и денег тоже нет.
Если ты писатель сытый,
значит, ты плохой поэт”.
* * *
На меня бессонница нашла.
Я лежал, почесывая пузо,
когда вдруг ко мне ввалилась Муза,
именно ввалилась, не вошла.
Первое, что бросилось в глаза -
это грязная, задрипанная блуза.
“Что ж, бонжур, Саша” - сказала Муза.
Я промямлил: “О, салют, Муза!”
Муза продолжала: “Что глядишь,
как баран на новые ворота?
Мне всю жизнь с тобой сидеть тут неохота.
Мне к Вийону надо, под Париж!”
Подгоняем беспокойной музой,
не спеша тянусь я за листом
и потом пишу стихи о том,
как лежал, почесывая пузо.
Наташа Мирза
* * *
Обида ядовитая проникла внутрь глубже,
чем уголок от бритвы впивался в кисть руки.
Я захотела мести – и, к сожаленью, тут же
представилась возможность. Спустила я курки.
Потом, поняв, как мерзко я поступила с солнцем,
пыталась все исправить и не хотела жить,
но позже спал осадок на самое на донце,
а ты – ты не узнаешь, чтоб продолжалась нить.
Люблю – обижусь,
потом раскаюсь,
но не унижусь
и не сломаюсь
больше.
* * *
Когда бы сотканы вы были из достоинств,
Я рассказала бы о каждом из…
Но вы б тогда смотрели сверху вниз -
Нельзя позволить вам такую вольность!
Но вы подумайте, ведь слово - серебро,
А золото, конечно же, - молчанье.
Я отдаю вам ваше обещанье,
И, промолчав о нем, я сделаю добро.
* * *
Ах, Петербург мой и Москва,
Зачем пикируетесь вечно?
Ах, Бенедикт и Беатриче,
Когда закончится война?
И Питер в строгом черном фраке,
И белая фата Москвы,
Игра органа, плеск Невы
Переплелись в венчальном страхе.
Тогда, быть может, ваша Анна
Возьмется за руку с Мариной,
Суровость с красотой старинной…
Как странно…
* * *
Причудливыми ниточками, кольцами спиралями
закручивался дым и мыслей смог-туман.
Сидела в душной комнате, любовных дел медалями
награждена-убита, но я их не отдам
за весь ваш мир, романтики, за адовы проделки,
за ангельские песни и за цветов контраст…
Сплетала звезды в бантики, вплетала розы в колкости,
сажала в клетку сердце и взгляд влюбленных глаз.
Сережа Глубокин
* * *
Узорчатою скатертью деревья
Сливались с крышкою небесного стола.
И мы сидели, собирая звенья
Любви – дыхания, сгоревшего дотла.
И было все знакомо и избито,
И я в глазах твоих себя не находил,
И ты смотрела грустно и убито,
Не зная, кто, когда и как тебя убил.
Но снег растаял, серый, бледный, жалкий,
И ты сбежала, мне отдав свою печаль.
На том окне я посадил фиалки,
Бесплодным цветом согревающие даль.
Питер
Черные пропасти окон…
Все это мне знакомо.
Мне бы напиться соком
Из родника у дома.
Резво с холма спуститься,
Путаясь в травах колких,
Лечь и вздремнуть в пшенице
На старой на треуголке.
Дымного мрака столица,
Всех покоритель морей!
Питер, мне все это снится
В шумном мерцанье полей.
* * *
Кто-то умеет любить –
Кто-то, кто мне не знаком.
Там, где легко и светло –
Где-то, где нас с тобой нет.
Кто-то не смеет прослыть
Жизни большим знатоком.
Что бы ему помогло –
Просто увидеть твой свет?
Я? Или, может быть, звезды,
Строго глядящие вниз?
Нет? Но теперь уже поздно
Ночью входить на карниз,
Ты же его не полюбишь,
Даже не взглянешь в глаза.
Он - это я всего лишь
Несколько суток назад.
Яша ШКЛОВСКИЙ-КОРДИ
* * *
Я похож на банановую пальму,
Я расту, но не цвету,
Я похож на банановую пальму,
И поэтому я ее люблю!
* * *
Нет, я не гордый,
Я просто горжусь.
Нет, я не трушу,
Я просто боюсь.
И это не странно,
Ведь я, как и ты,
Не умираю,
А просто учусь!
Моя муза
Моя муза -
Муза блюза,
Муза песен -
Не стихов,
А у нас,
У дураков,
Нет слухов
И голосов,
Вот теперь мы с этой Музой напридумаем стихов!!!
* * *
Я погасший вулкан,
Я иссякший источник,
Я горел, но погас,
Я лился, но иссяк,
У меня вместо крыльев остались картонки,
Вместо нимба остался дурацкий колпак.
Лика ЧЕЧИК
Подлинная история
Супружеская пара преклонного возраста ставила эксперименты над особью семейства куриных рябого окраса (Ряба), результатом которых стало плодоношение вышеуказанной особи яйцом небелкового состава.
Первоначальный визуальный анализ яйца позволил идентифицировать его состав: 100% Aurum. Продолжая исследования, супружеская пара попеременно подвергала означенное яйцо регулярным физическим воздействиям различной силы. Яйцо деформации не подверглось. Однако в процессе эксперимента произошла непредвиденная ситуация, имевшая катастрофические последствия. Соприкосновение с хвостовым отростком особи отряда грызунов оказалось достаточным, чтобы золотое яйцо, обладающее неустойчивой формой и не зафиксированное неосторожными исследователями, получив ускорение, упало на пол и распалось на ряд фрагментов! Эмоциональный стресс поверг в истерическое слезотечение супружескую пару. Однако побочным открытием стало умение Рябы произнести, употребляя примитивную человеческую лексику: “Не плачь, дед. Не плачь, баба. Я снесу вам яичко не золотое, а простое”.
Таким образом, повтор эксперимента по массовому производству небелковых яиц из благородных металлов
посредством курицы не представляется на данном этапе возможным.
Комментарий читателя:
Первоначальный звуковой анализ данного текста позволил идентифицировать состав моих ощущений: 100% кайф! (Юлик Ким)
АЛЕКСЕЙ ГОНЧАРЕНКО
“Не сразу”, или Любовные похождения Баклана
Я влюбился,
Но не сразу.
Виновата ты.
Я помылся,
Но не сразу.
И купил цветы.
Я приперся,
Но не сразу.
Дверь открыла ты.
Ниц свалился,
Но не сразу –
Подарив цветы.
Я напился,
Но не сразу.
Напилась и ты.
Удалился,
Но не сразу…
Виновата ты!..
* * *
У тебя есть он,
Да еще – мой друг.
А любовь не сон,
Как нахлынет вдруг.
Нельзя обидеть друга,
Да и тебя нельзя.
И из такого круга
Не выпутаюсь я.
Костя САРКИСОВ
Звезда
Этот глаз смотрит на меня
Сверху вниз.
Я ему кричу:
“Привет!”
Он отвечает легким подмигиванием.
Он такой маленький, синий
И очень красивый.
И все телескопы, с учеными,
Все смотр ят на него!!!
А там кипит бурная жизнь!
Танцуют там человечки,
Скачут их быстрые ножки!
Поросенок вскочил с тарелки,
И звездные курицы помчались за ним!
Жених и невеста целуются, плачут,
И бурная музыка всю ночь там играет!
И удивляются наши ученые,
И смотрят они в телескоп,
Но звездочка гаснет,
И все умолкает – и песни, и пляски,
Поросенок и курица – все засыпает.
Ученые громко зевают и
Засыпают вместе с звездой…
Зеркало
Вот мои глаза, рот, нос.
Все как обычно,
Но что-то не так.
Я там отражаюсь,
Но не вижу свою душу,
Свой интересный характер,
А вот настоящее зеркало моей души –
Это мои глаза.
Судьба
Каждый день я встречаюсь
С кем-то.
Он встает передо мной
И управляет каждым моим движением.
С рождения мы с ним встречаемся.
Он неизбежен, как осень после лета.
Он строит мои планы.
Он решает, когда мне умереть,
Мы его не видим,
Но он видит нас.
Этот “кто-то” есть у каждого человека.
Что же это?
Кто же это?
Имя его просто и складно –
Это моя судьба.
