Ксенолит

     Белым-бело было вокруг, белым-бело. Только сверкало слишком сильно, даже глаза слезились. Темных очков у Марины не было – то есть, теоретически, были, но после того, как на них утром слегка наступила лошадь, левая дужка отвалилась и на носу они никак сидеть не желали. Впрочем, если б знала, что такой окаянный ослепит блеск – и поломанные бы прихватила. Да что теперь об этом…

     Так и шла, прижмурив опухшие веки, стараясь не тереть их лишний раз, но все-таки отдельные струйки иногда выкатывались на щеки и сразу чувствовались их холодные траектории – резкий ветер остужал теплую влагу мгновенно. Виктор чесал вперед и не оглядывался. Из принципа, конечно. Навязали девчонку сопливую, вот пусть теперь сама и приспосабливается как хочет. Он на кандидатскую материал собирает – ну, попросил, чтобы хоть студента дали в помощь, коллектором, а тут эта дуреха, детский сад.

     Марина прихрамывала сзади – сапоги со склада, естественно, выдали на три размера больше, портянка сбилась, очень хотелось остановиться и перемотать. Но Разина раздражать не стоило, а то опять скажет что-нибудь обидно-ехидное. Так и шла, не поднимая головы и стараясь наступать в викторовы следы. Да ладно, в принципе не так уж все и плохо. Если голову все-таки поднять, вид с сопки даже сквозь слезы можно было назвать просто великолепным. Внизу широкая долина утопала в сизо-голубоватой дымке, а в ней скорее угадывалась, чем просматривалась речушка. Долину со всех сторон обступали правильные конусы вулканов, то острые, то усеченные. Склон, по которому они шли, тянулся далеко и полого, до конца снежника еще пилить и пилить, а ноги уже не держали.

     Они вышли из лагеря рано, чтобы успеть подняться на сопку, отобрать образцы и спуститься по другому склону. Дальше предполагалось идти вдоль речки и искать новое место стоянки. Место, собственно, уже выбрано – вчера туда налегке сбегал Вадим, разбил палатку, отметился на карте крестиком – оставалось надеяться, что определился точно. Тогда они быстро ее разыщут, если к тому времени совсем не стемнеет. Но Виктор и такой расклад учитывал как вполне возможный, поэтому злился и зыркал на Марину чересчур сердито – ему казалось, что ходит она медленно. Она и вправду с трудом выдерживала темп, но не показывала виду и шла со спокойным лицом – тупо, как заведенная. Настроение с утра никуда не годилось – пришлось вставать ни свет ни заря, да еще варить мужикам кашу. Повар она никакой, за бабушкиной спиной таких умений не требовалось. Ей и в голову не пришло перед выездом в поле поинтересоваться кухонными секретами, вот теперь и училась в экстремальных условиях. Мужики, естественно, и сами все прекрасно умели, но дело тут в принципе – увязалась девчонка, так знай, почем фунт лиха. Каша, как обычно, получилась не ахти, сама бы закапризничала, если б дома такую дали. Они-то, конечно, лопали, но смотрели ехидно. Презирая себя за никчемность, она потащилась к речке мыть посуду. Речка струилась цвета кофе с молоком – непонятно, чего больше, воды или глины, поэтому мытье не убеждало, но хоть остатки каши отлипли. Речки здесь, между прочим, были особенные. Стоило солнцу подняться повыше, наверху начинали таять ледники, сухие русла на глазах заполнялись коричневой глинистой суспензией, днем вода становилась прозрачнее, а к вечеру поток набирал силу и нес густую бурлящую грязь. За ночь вся его сила сходила на нет, и утром интересно было изучать волокнистую геометрию переплетающихся струй полусырого песка в пустом русле. Марина сгребла видавшие виды алюминиевые миски и поплелась обратно. Виктор уже начальственно поторапливал, Сергей с Вадимом киношно седлали лошадей, груда вьюков ждала своей очереди. К вечеру все пожитки должны уже ждать в новом лагере, их ребята отвезут, причем путем долгим и кружным, проходимым для лошади, а им с Разиным проще – напрямик через сопку, и почти налегке. Ну, камней наберут за день – так это уже привычно. Виктор, конечно, не грузил на нее столько, сколько на себя, но весь вид его при этом говорил – прислали бы парня, я бы так не уродовался.

     

У Марины вообще-то были две страсти – стихи и ландшафты. Именно от них она балдела так, как никогда и ни от чего – так что даже слегка ехала крыша и сводило низ живота. Любоваться ландшафтами она начала как бы виртуально, в детстве читая запоем приключенческие романы, где кроме сюжета ловила смутное ощущение места действия как лица действующего и одушевленного. То значимое, что вершилось в сюжете, таинственным образом связывалось с географией места, а само место обретало признаки индивидуальности и дышало своей разумной жизнью. Герои вписывались или не вписывались в это дыхание – то, что с ними проделывала судьба, смутно зависело именно от умения вписаться. Подобные странные опыты чтения привели к тому, что персонажей легко можно было стереть, и оставался лишь фон – но фоном-то он как раз и не был, а был некой разумной вещью в себе, таинственной субстанцией, притом совершенно немой для того, кто не умеет вглядываться. Правда, еще существовали пейзажи в кино, но их целлулоидность убивала какую-то связанную с топографией местности тайну.

     Реальные ландшафты появились в ее жизни позже – обнаружилось, что с киношными их даже сравнивать странно, экранизация всегда оставалось синтетической и лишенной живых вибраций прослойкой между текстом и реальностью. Привезенная впервые в Крым двенадцатилетняя Марина вдруг поняла, что в ландшафт можно вчувствываться, вписываться в него и жить в нем гораздо естественнее, чем в книжном. Совершенно как рыба в воде. Большинство людей, и это ее удивляло, было напрочь лишено этого чувства, потому они могли спокойно спать в экскурсионном автобусе, тогда как каждый поворот дороги ошеломлял изменением топологии пространства и, соответственно, внутреннего состояния. Это чувство совпадения с ландшафтом становилось все острее и необходимее, для его подпитки уже не хватало летних каникул. Это и занесло Марину на факультет с приставкой “гео”, но географии она предпочла геологию, продлевающую ландшафт еще и в глубину, к тому же прозревающую таинственные физические и химические превращения косных субстанций, их замедленную динамику и нерасторжимые объятия масс и сил. В громадном планетном котле фыркало, варилось, бурлило, но небесный механик замедлил процесс до предела, до видимого “Замри!”, как в детской игре, поэтому каждая гора была случайно выхваченным кадром грандиозных событий.

     

Сегодняшний ландшафт не выглядел грандиозным – скорее, пленял пластическим совершенством. Склон, по которому двое спускались, был удивительно плавен, и все линии перенимали друг у друга эту плавность, повторяя идеальные обводы снежных наносов. Правда, кое-где торчали черные камни, но ими можно было просто пренебречь, как погрешностями. Почти “Вид Фудзи” у Хокусаи, только живой. Но включалась Марина в ландшафт обычно не сразу. Чтобы включиться, требовалось небольшое усилие, совершенно непредсказуемое. Иногда случалось споткнуться или даже упасть, иногда умыться снегом, а то увидеть на камне странную птицу. Вдруг происходило переключение. Будто кнопку нажимали – и она впадала в настоящую реальность. В этой реальности все оказывалось другим – ощущение гармонии придавало силу, меняло зрение, обостряло слух, но и это не главное. Чувство такое появлялось… ну, это как влюбляешься, и вчера еще незаметный человек кажется необыкновенным, дивным, и теплые волны накатывают изнутри. Ей нравилось называть это – “роман с мирозданием”. Ну, не вслух, конечно – слишком уж интимное.

     Сегодня она уже сливалась с ландшафтом дважды. Еще утром, в начале маршрута, отколола образец лавы и на сколе увидела включение. Крупный ксенолит, один из тех, за которыми Виктор, собственно, и охотился. Если с греческого, то “камень-гость”. Непереплавленный чужеродный кусок – все, что осталось от прежней породы, сожранной новой магмой. Этот ксенолит был удивительным, из нескольких концентрических колец, а центре так сверкал крупнокристаллический зернистый скол, что все напоминало старинное гадание – отражение свечи в двух напротив стоящих зеркалах. Вообще-то, полагалось приобщить ценный образчик к коллекции. Но отдавать было жалко. Он не просто притягивал взгляд, он словно говорил ей что-то, знаки какие-то подавал. Солнечный луч дробился на сколе, свет над ним мелко и чешуйчато вибрировал. Она долго не могла оторваться, но все же сунула гостя в карман, подхватила геологический молоток и отколола для Разина другой кусок. А поскольку другой включал вторую половину ксенолита, ее совесть была чиста – именно второй и был назначен в викторову научную коллекцию, а свой, сделавшийся вдруг родным, неощутимо пульсировал сквозь карман. Мир гармонизировался мгновенно, стертая пятка и цыпки на руках уже не посылали никаких болевых импульсов. Только что ей казалось, что она устала и запыхалась – теперь же дышала ровно, чувство было такое, что в легкие вливался не кислород, а волшебный эликсир, и мышцы стали как новенькие. Дальнейший подъем и не чувствовался подъемом, вроде бы она по ровному месту шла. Виктора при этом почти не ощущала, он был где-то вне, за границей. Конечно, слышала голос и видела его периферическим зрением, но в ее ландшафт он не попадал совсем.

     Ощущение радости кончилось довольно быстро, когда Разин слегка заехал себе по пальцу молотком. Матюгнулся бы, но воспитание не позволяло при барышне. Гримасу, впрочем, состроил выразительную, даже послышались какие-то шипящие звуки. По ее мирозданию прошла рябь, как помехи на телеэкране, и она вернулась в реальность. Шеф стоял и, выразительно оттопырив палец, смотрел, как на снег капает кровь. Потом на Марину. Слова не сказал, но во взгляде было написано: “Баба на корабле – не к добру”.     

- Перевязать? – спросила она участливо, но его губы кривила улыбка и он не отвечал. Выразительно был суров, но с носовым платком одной рукой не справился.

- Ладно, помоги ! – разрешил.

Она, конечно, перевязала, обнаружив при этом, что просто содран лоскут кожи, а вообще ничего страшного. Так и пошли дальше – он с видом сурового бойца, она – удерживая на лице невозмутимую мину, но кнопка оставалась выключенной, гармония не возвращалась. Сразу почувствовала, что смертельно устала, но все так же двигалась на автомате. Подъем, к счастью, кончился, начали спускаться. Следующий час прошел в молчании.

Она шла и перебирала в памяти события вчерашнего дня – как утром, привычно повозившись в ледяной глинистой воде с посудой, разбирала добытые образцы, протоколировала, сверялась со списком и аккуратно паковала во вьючный ящик. Разин то и дело заглядывал через плечо, но, не найдя, к чему придраться, вежливо отходил. Работа была нудной и однообразной, но ее это вполне устраивало – никто не мешал. И только появление незнакомого персонажа заставило оторваться от монотонных действий. Толстые щеки и мешковатая фигура, очки, планшетка, на голове носовой платок с завязанными уголками – человек пыхтел и утирал пот пухлой ладошкой. Разин просиял и шагнул незнакомцу навстречу, они долго хлопали друг друга по плечам и даже обнялись пару раз, изображая близких друзей. Марина вспомнила, что человека этого, Ивана, встречала в Институте и раньше, знала, что он тоже из Москвы, что окружающей его ауре всеобщего уважения он был обязан некоторыми подробностями биографии – а конкретно, приходился он внуком известному русскому философу начала века, нашедшему свой конец в сталинских лагерях. Трудов философа Марина, понятно, не читала, да и где бы она их взяла, но имя такое слышала от подруги и ее слегка диссидентствующего мужа, поэтому оценить ситуацию как-то могла. Сергей с Вадимом тоже подошли и мужская беседа, прерываемая гоготом и восклицаниями, текла и текла. На нее, понятно, внимания никто не обращал до тех пор, пока гость не поинтересовался обедом. Честно говоря, она надеялась хоть сегодня увильнуть от этой обязанности. С провиантом все в порядке – почти целый горный баран, подстреленный Сергеем накануне, лежал неподалеку в леднике, заботливо присыпанный снегом. Похлебку сварить нетрудно, но пластать ножом куски мяса ей всегда было неприятно.

Снег белел нестерпимо, так что глаза жгло сильнее, и все расплывалось. Потом взгляд неожиданно сфокусировался на камне, вспарывающем наст острым черным плавником. Что-то опять включилось, она почувствовала легкость и облегчение. Рыба в воде. Ее мир опять материализовался, и теперь плыть можно было долго-долго.

- Устала? – звучало не сочувствие, скорее, плохо скрываемое раздражение.

- Вот еще!

- Давай побыстрей! Я тебе сейчас один способ покажу. Если не боишься.

Виктор оттолкнулся и заскользил вниз по снежнику, как горнолыжник, зигзагами, отталкиваясь геологическим молотком на манер лыжной палки. Он быстро набирал скорость и моментально оказался значительно ниже по склону. Теперь, оборотившись к ней, махал рукой и ждал решительных действий. Но ей никакой решительности от себя и не требовалось. Разве что сунуть руку в карман и притронуться к сегодняшнему ксенолиту, камню-гостю, камню-знаку. В тот миг, когда чувствуешь себя частью ландшафта (и даже возлюбленной мироздания! но тсс! это самая большая тайна!), – не бояться так же просто, как доверять тому, кто тебя любит. Будто кто-то примет тебя сейчас в ладони и перенесет бережно туда, куда нужно. На горных лыжах она до сих пор не стояла ни разу, но теперь пришлось изобразить что-то похожее. В общем, ей понравилось лихо скользить вниз, даже повороты прилично получались, хотя устойчивости все-таки не хватало. Марине очень хотелось не упасть, она и не упала, подъехала к шефу и даже едва заметно улыбнулась, давая понять, что включается в игру, и дальше они помчались вместе. Минут десять все шло замечательно, в какой-то момент она даже вырвалась вперед, но вдруг ей стало жутко, и она остановилась. Что-то изменилось в мире. Ветер замер и стало оглушительно тихо.

     - Ну что? – фыркнул Виктор, - струсила?

Но она уже внутренне уперлась и знала, что дальше не поедет, хотя сама не понимала, почему. Никакая сила не заставила бы ее сдвинуться с места.

     Звук, раздавшийся в этот момент, не был похож ни на что из ее прежнего опыта. Бабахнуло, как из пушки, отдалось мелкой дрожью под ногами, запрыгало отголосками эха. Стало как-то зябко, и она вопросительно посмотрела на Разина.

- Ничего особенного, ледник треснул, - чересчур спокойным голосом бывалого путешественника произнес он.

Она шагнула дальше, увязая в снегу, и вдруг увидела перед собой трещину во льду. О таких трещинах она разве что по кинофильмам и знала. Один из альпинистов, шедших в связке, обычно туда падал, а другой актер, сцепив зубы и постанывая, с мучительно исказившимся лицом тянул его вверх, спасая от гибели. А теперь она наяву видела отвесную стену серого льда, уходившую глубоко вниз, и слышала могучий шум воды, подмывающей снизу ледяной панцирь. Холодная неприятная дрожь пробежала по спине – она представила, как мертвый поток подхватывает упавшего в трещину человека, уносит, затягивает под мутный лед без всякой надежды на спасение. Еще муторней стало, когда она подумала, что это запросто могло бы случиться с ней, если бы она продолжала веселую гонку дальше.

Разин подошел, присвистнул и ничего не сказал. Она почему-то ждала какого-нибудь самого невнятного “извини”, но мужчина молчал. Потом невозмутимо двинулся дальше. Так и шли еще несколько часов, ни говоря ни слова. Что-то в молчании было отвратительное, как в той трещине, как в том подледном потоке, он как бы уносил ее от гармонического состояния, в нем было какое-то “не то”, что не ухватывалось на уровне слов или даже мыслей, только ощущение было тяжелое.

Облегчение пришло само собой – уже спускаясь к речке, они увидели на берегу чужую палатку. Судя по белой лошади, которая мирно щипала траву неподалеку, это были знакомые из того же Института, даже можно было конкретно определить, что это бравый Поляков со своей командой. Маршрут их был совсем иным, но полевые траектории причудливым образом пересеклись в пространстве и времени. Разин сразу оживился и даже заулыбался, рассчитывая пару обеденных часов провести в знакомой компании. Марину перспектива не очень-то и радовала, как вообще необходимость общаться с малознакомой публикой, но все-таки позволяла надеяться, что Виктор смягчится и не станет на нее давить молчанием при посторонних.

     Все так и получилось. Встреча была искренне радушной, в этом всегда прелесть таких неожиданных экспедиционных пересечений. Горел веселый костер и что-то булькало в котелке, распространяя вполне уютный и домашний запах. Новых знакомых оказалось четверо. Весь вид Полякова говорил о том, что он тут главный – здоровый верзила, тельняшка из-под распахнутой рубахи, взлохмаченные кудри и голливудская улыбка на загорелой роже. Лохматого юношу с веселыми усиками, в спортивном свитере и кедах звали Севой. Третьим был Ильич – мрачный, свинцовый, обритый наголо тип. Но с ними!.. С ними чудо природы – кукольная девица крошечного роста с очень симпатичной, но на редкость глупой мордашкой. Тут явно просвечивала хорошая примесь дальневосточной туземной крови, и если бы красотку отмыть и причесать, она вполне сгодилась бы на страничку гламурного японского календаря. На шее у нее болтался транзистор, веселый шлягер оглашал окрестности, и отголоски эха сумбурно наслаивались друг на друга, рикошетя от крупных и мелких неровностей вздыбленного вулканического пейзажа. Позабавил Марину неожиданный абсурд – здесь, среди голых скал и безлюдных просторов, в компании суровых мужиков – напудренное и напомаженное существо с густо подведенными глазами, косящими из-под огромной, похожей на сомбреро, соломенной шляпы. Не студентка, точно. Девица смотрела настороженно и изучающе. Марина вздохнула и честно порадовалась своему неженскому виду. Сапоги, штормовка, молоток – а косметикой она еще не пользовалась ни разу в жизни.

     Крошка отвернулась, не сказав ни слова, и тут же, весело повизгивая, принялась щекотать Севу, а тот смешно подпрыгивал и бегал от нее вокруг костра. Поляков невозмутимо почесывал пузо, поглядывал на возню и ворчал:

- Вы хоть суп-то не переверните!

Фон здесь тоже оказался замечательным. Прямо туристско-рекламное место. Полукруглую площадку у воды огибал небольшой обрыв, загораживая палатку от ветра. Рядом стеклянно лился изумительной чистоты водопад, вода в нем была звонкая-звонкая. Марина с удовольствием умылась, а потом долго еще стояла и слушала переливы чистого звука, сунув руку в карман и водя пальцем по кристаллическому сколу ксенолита. Карманный гость даже как будто откликался – вибрировал беззвучно.

     Поляков уже кричал издали, как старой знакомой:

     - Что стоишь? Пошли обедать!

В палатке было уютно, да и супчик на все сто – очередной несчастный горный баран закончил жизнь в помятом котелке. Марина всегда их жалела, несчастных, подстреленных, но голод не тетка, да и намаялись здорово, поэтому не до сантиментов. Бутерброд с маслом показался верхом блаженства – да, гурманствовал Поляков! Вот суровый Разин с собой такой роскоши не возил, обходились сухарями, уже отчасти подмоченными и затхлыми из-за сырой погоды. Только теперь Марина почувствовала смертельную усталость, накопившуюся за день, и то, как болят плечи от рюкзака с образцами. А когда Поляков еще и сигаретой угостил, она совсем впала в полусонное состояние.

За палаткой продолжались возня и визг.

- Ну и Люба! – весело подмигивал Поляков. – Дитя природы! Она даже не знает, кто такой Магеллан и чем север отличается от юга. На вопрос: “Люба, что такое любовь?”, она отвечает: “Гы-ы!”.

- Да ладно, отстань от девушки – сказал Разин, - зато с ней весело.

Ну да, подумалось Марине, от меня точно никакого веселья.

Когда они, наконец, двинулись дальше, удлинившиеся тени уже обозначили вторую половину дня. Солнце постепенно скользило вниз, совершенная прозрачность воздуха уступала непонятно откуда взявшейся пепельной дымке. Сначала она окутывала дальние горы, потом подползла ближе. Идти теперь стало легче, чем по снегу, и место ровное – никаких подъемов-спусков. Разин шагал, как заведенный, его круглая лыжная шапочка ритмично подпрыгивала перед глазами. Марина слегка приотстала - чего спешить, все равно он ее как бы не замечал, и она чувствовала непонятную неловкость, если не вину. Знать бы, чем она так раздражает человека? С другой стороны, это молчание менее обидно, чем давешняя стычка с Иваном.

Вчера после обеда она тихо сидела за палаткой, чтобы не попадаться на глаза остальным, и с упоением перечитывала толстый синий том Цветаевой из “Библиотеки поэта” - бесценный подарок маме от любящей подруги, без разрешения и тайком прихваченный в последний момент из дому. Цветаева в то лето стала ее открытием и потрясением. Два полиэтиленовых пакета берегли любимую книгу от сырости – понятно, почему она оставалась самой сухой вещью в рюкзаке. Иван подошел неслышно, косая тень упала на страницу, Марина вздрогнула.

- Читаете-с, юная леди? – проблеял он гнусавым голосом, в котором сквозило неприкрытое желание потешиться над углубленной в себя барышней. –О-О! Конечно! Кого еще могут носить в рюкзаках молодые экзальтированные девушки! Только старых лесбиянок!

Толстые стекла его очков были захватаны пальцами, бабьи щеки жирно лоснились, а жесткие брезентовые штаны нелепо топорщились на откляченной заднице. Она мучительно соображала, какой тон беседы выбрать. Был бы мальчишка-ровесник – другое дело, а тут – взрослый. Ровесники, впрочем, с ней так давно уже не разговаривали – скорее, это напоминало школьные далекие времена, когда толстый Славик из соседней квартиры зажимал ее в угол на лестнице, а она отчаянно отпихивалась и хамила в ответ. Ничего не придумав, она застыла молча, опустила глаза в землю и закрыла книгу. Улиткой ушла в раковину. Рыба, рыба, где твоя вода?

- И что же занесло юную леди на край света? – не унимался Иван. – Авантюризм? Жажда подвига? Элементарная девичья глупость! Я бы своей Аньке ни за что не позволил! Она свое место знает! Не знаешь, кто такая Анька? Жена моя, тебе, между прочим, ровесница! – его несло, и в воздухе потянуло непонятно откуда взявшимся леденящим ветром. – Бабы-дуры должны сидеть на кухне и подавать нам обед своими нежными ручками.

Марина взглянула на свои руки – ну да, копоть от котелков въелась в трещины пальцев так, что давно уже не отмывалась. Но какое дело до ее рук чужому человеку, который впервые ее видит, такому неопрятному и агрессивному? Зачем-то она начала оправдываться, тихим голосом шелестя что-то наукообразное – о преддипломной практике, изотопном анализе и абсолютном возрасте. Ей казалось, сухая терминология сыграет роль стакана воды, вылитого на тлеющий бикфордов шнур, но процесс в мужской голове, видимо, уже стал необратимым.

- Ты хоть знаешь, зачем женщин в поле берут? – гнусавил он все громче, нависая над нею и брызгая слюной. – Думаешь, жратву готовить? Или дипломчики писать? Барышня кисейная! – у него даже шея покраснела.

Кисейная барышня растерянно озиралась, надеясь на помощь хотя бы Разина, но тот стоял в отдалении и только ухмылялся. Непонятно, доносились ли до него нюансы разговора, или ему достаточно было общей картины. Но уж вмешиваться он не собирался, это точно. Иван сопел все громче, прямо-таки излучая агрессию, и ей стало трудно дышать – будто воздух сделался тяжелым и тусклым. И было не просто противно, но и непонятно – почему это он, умный взрослый, кандидат наук, изливает на нее черную неприязнь, как каракатица облачко чернил. Каракатицу еще можно понять – она так защищается. А он что?

Он, между тем, схватил синий том и совсем уже заорал:

- Дура она, твоя Цветаева! Дура! Руки на себя наложила! А знаешь, почему? Климакса не выдержала, старая стерва!

Марина сначала опешила, потом просто испугалась. Ощущение было такое, что перед ней не вполне нормальный человек. Или пьяный. Но он был трезв, и от этого стало еще противней. Она психанула, выхватила у него книгу, подфутболила пустую консервную банку, попала ему по коленке, нырнула в палатку и застегнула за собой молнию. Иван взревел и похромал к мужикам, надеясь на сочувствие. От них долго еще долетали взрывы хохота. Она плакала, конечно, но очень тихо, чтобы никто не услышал. Каракатицыно облачко рассеивалось понемногу, потом голова стала легкой и она уснула.

Вечер опускается быстро. Все синеет понемногу. Почти дошли. Последний час пришлось тащиться через кекурники – острые куски лавы торчат из земли под углом, приходится то лавировать, то балансировать. Главное проявлять осторожность, чтобы лодыжку не свернуть. Но все обошлось. Рюкзаки тянут вниз, уже даже третье дыхание у Марины кончилось, но где-то близко стоит долгожданная палатка, осталось только речку перейти. Впрочем, Разин угомониться все не мог, и еще в одной сверхплановой точке набрал образцов, а потом с последней невыносимой аккуратностью увязывал их в белые полотняные мешочки. У него уже не помещалось, поэтому мешочки он отдал ей. Но мысль о том, что рюкзак надо стаскивать с плеч, а потом опять надевать, напрягая замученную спину, была настолько невыносима, что Марина предпочла тащить их в руках. Разин смотрел, морщился, но не помогал. Речка шумела по камням – как всегда, кофейного цвета. Когда Марина попыталась перейти ее, да еще и воды в сапоги не набрать, нащупывая на дне валуны покрупнее, один камень, конечно же, поехал под ногой и ее качнуло в сторону. С ужасом думая, как бы не упасть, как бы не намочить планшетку с картой (убьет ведь Разин!), она пыталась удержаться и удержалась, но мешочки с образцами бултыхнулись в воду. Теперь их поглотила коричневая жижа, и разыскать не было никакой возможности. Разин обозлился, но не сказал ни слова, только желваки заходили на сухих щеках.

Палатку нашли довольно быстро, и слава Богу, а то еще бы минут двадцать – и в темноте ничего не разглядишь. Ей сразу стало легче. Не сразу спохватилась, что ни лошадей, ни груза – ничего. Правда, в палатке заботливый Вадим еще вчера оставил немного дров, пять картофелин, маленький котелок, резиновый надувной матрац и большой кусок полиэтиленовой пленки. Дрова очень кстати, ведь вокруг безлесная тундра, а так можно изобразить что-то вроде ужина. Пока варили картошку, усилился ветер, сдувал пламя, оно стелилось по земле голубоватыми язычками и слегка шипело. Кружки и заварку целый день таскали с собой, так что и чаю можно было выпить. Разин заварил почти чифирь, и они залезли в палатку ужинать. Сидеть на резиновом матрасе, жуя дымящуюся картошку, казалось даже уютным, только тревога подкрадывалась – десять вечера, а ребят до сих пор нет. Значит, ни спальников, ни теплых вещей, ни жратвы толковой.

Марину уже начала пробирать дрожь, ноги были мокрыми весь день, но на ходу она этого не чувствовала, а теперь ступни стали просто ледяными. Пар шел не только от кружек, но и просто от дыхания – градусов пять, не больше. Ей повезло – в кармашке палатки торчали две грязные, но относительно сухие портянки, то ли забытые, то ли оставленные Вадимом, Разин на них не претендовал, и она с наслаждением в них замоталась.

-Уже не придут…- задумчиво пробормотал Разин. – Совсем темно, а лошади на кекурниках все ноги переломают. – Ну что ж, холодная ночевка. В первый раз, что ли?

У Марины, между прочим, холодная ночевка была в первый. Как ни смешно, она все-таки надеялась на лучшее. Не могут же ребята не понимать, что люди остались без спальников при такой-то холодрыге! Однако время шло, и ничего не менялось.

- Давай спать, что ли – буркнул Разин.

Марина сразу не поняла. Надувной матрас был всего один, да и как заснешь на холодной резине? От дыхания шел пар и палатка казалась запотевшей изнутри. Она вылезла наружу, но ветер был такой жгучий, что закоченела сразу. Пришлось вернуться. Разин уже лежал на матрасе, укрытый полиэтиленом, она осторожно присела с краю.

     - Да ложись, чего сидишь! – он уже начал сердиться. Марина испуганно пристроилась рядом. - Давай обниму. Теплее будет.

Она прижалась к нему спиной, он обхватил ее холодными руками. Ее затрясло.

- Чего ты? – удивился он. – Боишься меня, что ли? Тебя что, не обнимали никогда?

Она молчала и дрожала все сильнее. Да нет, не страшно – ничего такого ужасного от шефа она не ожидала, но чужие прикосновения нарушали всю гармонию, которую она искала весь день, да так и не нашла. Разин сам же и нарушал эту хрупкую субстанцию – молчанием своим ледяным, взглядом ехидным, висящим в воздухе обвинением всему Марининому присутствию в данной точке пространства и времени. Она чуствовала себя незваным гостем, ксенолитом, островком сокровенной жизни, недопереваренным враждебной стихией. Будто она претендовала на его территорию! Да неправда, их настоящие миры не пересекаются! Она вдруг заплакала. Он удивился.

     - Да ладно, не реви! – голос его звучал теплее, чем обычно. – Неловко тебе, что ли? Я понимаю… Ну, хочешь, расскажи мне что-нибудь. Ну, что ты любишь? Или кого? Ну, есть же у тебя что-то такое, что можно рассказать другу в трудную минуту? Я не друг? Но вот и повод подружиться.

И в самом деле, подумала она, почему бы не подружиться? Стенки палатки выгибались от наружного ветра, холодные крупные капли выступали на грубом брезенте и уже кое-где стекали струйками, свечка почти догорела.

- Я больше всех брата люблю, - доверчиво сказала она, устраиваясь поуютнее в этих странных, почти братских объятиях. - Брат у меня младший – Андрюшка. Вот он все понимает…

Разин не перебивал, пока она рассказывала какие-то смешные случаи из детства. И удивился, почему вдруг замолчала – но самое главное не укладывалось в слова. Например, когда сидишь накануне экзамена, стол письменный – у самого окна, окно открыто и запах майского вечера плохо гармонирует с пыльным запахом какого-нибудь фолианта по матанализу, а тут вдруг веревка, привязанная к настольной лампе, натягивается – и дерг! дерг! – Марина выбирает ее на себя, мокрый конец шлепает по подоконнику, а на конце – привязанная к нему ветка сирени (Андрюшкины штучки!), и она потом лежит на столе, эта блеклая полудикая сирень из зарослей, обступивших измайловскую пятиэтажку – и откуда взялась? пенсионерки насажали, что ли? – и какой там к черту экзамен, просто мокрая сирень, под стеклом цветаевский портрет, рядом с ним фотография парусного судна “Крузенштерн”, а еще снимок знаменитого Гиппенрейтера – вид кратера Ключевской с вертолета. И то, что прошедшие две недели Ключевская была главной доминантой пейзажа – разве это случайно? Это все она тоже попыталась рассказать Разину, как-то путано, невнятно, но он, кажется, и так все понимал. Она почувствовала сквозь дрожь, что его объятия стали особенно надежными, и вдруг заплакала опять. Холодный полиэтилен шуршал и пахло от него противно.

- Ты поэтому, что ли, на Камчатке оказалась? – спросил Виктор неожиданно добродушно. – Ну и плакса! Да ладно тебе, все же нормально, ну? - тогда она засмеялась и согласилась. - А еще что-нибудь про брата расскажи – тебе же хочется? – добавил он. А ей и вправду хотелось вспомнить главное – как гуляла с подругой по измайловскому лесу, и вдруг бесшумная ватага мальчишек, крадучись, выступила из-за деревьев, кольцом окружила их, и такая безумная агрессия была в их глазах, что ее замутило. И когда один из них, главный, грозя ножом, стал расстегивать молнию на ее брюках, она хлопнулась в обморок – прямо в глинистую лужу, стоявшую в дорожной колее, а сообразительная подруга заорала: “Оставь ее, сволочь, ты видишь, она умирает!”, и юную банду как ветром сдуло, а Марина встала, вся заляпанная рыжей глиной, и сдерживала слезы всю дорогу рядом с молчавшей суровой подругой, зато дома дала слезам волю, а брат спросил, что случилось, и потом сказал, я знаю, кто это был. И когда вдруг увидел в окно того, кто посмел тронуть сестру, вылетел пулей во двор и с яростью бил, бил и бил по перекошенному рту, пока кровавые ручейки не разукрасили наглую рожу. Потом приходили родители обиженного, грозили пожаловаться в милицию, а Марина думала, как хорошо, что у меня есть защитник.

- Тебе повезло с братом – сказал вдруг Разин. – Спи, дурочка.

Он уже согрелся от ее тепла и заснул, а она долго смотрела в темноте сквозь палаточное окно – там виднелись звезды, а потом вдруг начали терять свой блеск в молочно-сером пробивающемся свете. Она утекла в какую-то полудрему, так и не перестав дрожать, и во сне видела себя счастливой рыбой с кристаллической блестящей чешуей и черным острым спинным плавником. А когда почти совсем рассвело, услышала голос Сергея, который ввалился в палатку с двумя спальниками, похохатывая и громко объясняя, как по проклятым кекурникам не хотели идти в темноте лошади, и как пришлось остановиться на полдороге и заночевать – зато, лишь просветлело, он помчался на помощь. Ее, полусонную, засунули в спальник четыре мужских руки, она тут же согрелась и будто провалилась куда-то. Когда проснулась – солнце светило, а Разин собственноручно варил на костре манную кашу.

- Давай завтракать, Марин! – дружелюбно закричал он.

- Угу, умоюсь только - и она засмеялась чудесному утру, а потом пошла к речке. Голос воды казался разноцветным, будто заключал в себе радугу. Марине все-таки надо было успокоиться после вчерашнего. Она побрела вдоль берега, рассеянно пиная ногами мелкие камни, и вдруг увидела в прозрачной воде вчерашние потерянные мешочки с образцами. Они белели на дне так отчетливо – даже искать было не надо.