БЕЛЫЙ ФЛАГ ПОБЕДЫ
Ирина Василькова - поэтесса, особенно близкая мне из литературных сверстниц. Остро отдельная, некичливо яркая и упорно традиционная (о, насколько глубже ее бездны смысла и рытвины ритма, нежели приколы штатного поставангарда!), - она пишет о, казалось бы, привычном и повседневном. Дом и дороги. Семья. Материнство. Каверзы человечьей “текучести”, то бишь возраста, который не всегда - рост...
Эти стихи хороши и как изолированные (каждое - само по себе) творенья, и как кусты, когда “главки” цельности взаимоумножаются и от соседства взаимоукрупняются.
Вот, например, машет поэтесса читателю “Белым флагом”, который в ее случае не есть знак поражения, но - символ победы вдохновенной немоты над незатрудненной болтовней. Что это - лирический цикл? Поэма? Стиховая симфония? Или даже маленький сборник (как в старину говорили - изборник) стихотворений? Как ни окрести эту плотную череду не случайно сведенных вместе стихов, эту совокупность, - она являет собою внутреннее е д и н с т в о, сплошное как белый цвет, в котором - все оттенки радуги. Ирина Василькова, отождествляя материю жизни со сложной белизной, знает и нам сообщает, что - “если чуть смежить ресницы/ мир туманится двоится/ в нем понятие границы / априорно невозможно”...
Первое же стихотворение цикла “Над чистой страницей” - концентрация всего, что нам будет явлено дальше и о чем говорит вся книга в целом: бешеная страсть и стать ума, щедрая россыпь аллитераций, личная печать на любом универсальном метре (анапесты и ямбы под пером И.В., как говорится, идут в распыл, раешничают, дольничают, вольничают, короче - ведут себя как хотят), ненарочитый перевод явлений природы в общую философию жизни человечьей... И так далее! Следите и за звуком, и за смыслом:
Пахнет в воздухе снегом, смятеньем и сменой
декораций - вчера еще тяжесть и жесть
умирающих листьев, а нынче легчайшая пена
снегопада, и жизнь наяву не такая, как есть,-
автору открывается мир во всей его подвижной многогранности. Читая, “что, измученный ломкой, расколется лед и растает -/ за минутную смелость такая жестокая месть!” - вдруг понимаешь: поэтесса, не без риска, поместила свою речь в ту точку бытия, где каждое слово вдохновенно двоится на смысл материально-природный и переносно-психологический. “Ломка”, “расколоться”, “растаять” - само обилие в поэтическом языке таких равнодвояких слов и идиом вызывает доверие к лирической исповеди, когда формулировки в лоб излишни и невозможны. Ибо - “и пока санным следом слепит белизна - значит, слово за нами,/ наше первое слово, и пусть не робеет рука”...
Заметим: пейзаж и персонаж, воздух и норов здесь постоянно меняются местами не на уровне аллегорий, но в живой неразберихе всеобщности. “Лужи стынут и сужены их зрачки...”; “и душа суха, как полярный лед...”; “ну и характер у ветреной вьюги”; “над влажностью зимы/ повис туман, как над корытом прачки”; “ручьи шныряют по двору,/ как дети, разрумяненные бегом”... Из предтеч очевидней всех - Пастернак, который, в свою очередь, вышел из Тютчева. Об эпигонстве не может быть и речи - просто естественное продолжение определенной породы. Чудо художественной генетики... Интересно, что, многое почерпнув из пастернаковской, условно говоря, метафизики природы, И.Василькова вовсе далека от его образной школы. В ее стихах начисто нет улитками закрученных метафор - она поэт метонимии, нежного смещения и диковинного взаимонаклона смежных линий. Потому-то эпитеты ее так просты, свежи, неочевидно отважны: дырявые небеса... кромешные сугробы... чудовищный лес... саднящие ошибки... ветхий мрамор...
Замечательное и, быть может, центральное в книге стихотворение “Рождественские аллюзии”, безусловно, отсылает нас к Иосифу Бродскому - и не только потому, что тот в течение многих лет к каждому Рождеству писал новое, и порою сильнейшее в году, стихотворение... Традиция эта началась с 62-го, с “Рождественского романса”, посвященного Е.Рейну, и вылилась в пятнадцать (если не больше) стихотворений. В итоге даже вышла книжка И.Бродского “Рождественские стихи” (М., 1992), где поэт в беседе с П.Вайлем “Рождество: точка отсчета” признается: “В конце концов, что есть Рождество? День рождения Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, чем свой собственный...” Вот и И.Василькова справляет великий День великого Рожденья, обнаруживая свою самобытность и в ритмических колебаниях строки, и в персональной интонации, и в ородненной мифологеме “рыбы”, приплывшей из библейских вод, и в математических терминах, пересаженных в почву жизни вообще. Вчитываясь в эти ее стихи, учтем, что экстремум - это наибольшие и наименьшие значения функции, слово, объединяющее понятия максимума и минимума (а не есть ли “экстремум” - синоним поэзии вообще?), а что асимптота - попросту прямая, к которой приближаются точки кривой по мере того, как они, эти точки, удаляются в бесконечность (тоже не одна и только математика, да?)... Итак, если мы все это учтем, то рождественские строки Ирины Васильковой прозвучат для нас внятно как ее важнейшие экзистенциальные опоры:
...Я не сплю, я слышу - ветер поет надо льдом беспечно,
а за точкой экстремума - снова взлет к асимптоте вечной,
и не страшно жить в декабре, в эпилоге драмы,
если знать математику в пределах школьной программы.
Помещать математическую сетку на хаос частной жизни было свойственно и Бродскому (“стал треугольник перпендикуляром”, “точка всегда обозримей в конце прямой” и прочие радиусы, перспективы, суммы, “эквиваленты нуля”). И.Василькова - вслед за своим старшим собратом - смотрит на мир сквозь эту, равно точную и таинственную, л и н з у линий, углов и цифр. Кстати, в недавнем разговоре Ирина сказала мне, что любая сфера знаний - от геологии и геометрии до искусствоведения - привлекает ее еще и как линза, как неожиданное стеклышко, сквозь которое можно заново поэтически взглянуть на привычный мир. Такие линзы есть и в новой книге: вот вам - математика, а вот - театр, музыка, живопись, через которые поэтический взгляд автора на “все на свете” преломляется каждый раз резко по-разному...
Однако вернемся непосредственно к “Рождественским аллюзиям” - третью треть (на уровне того, что древние называли золотым сечением - и в архитектуре, и в стихе) открывает философски сердцевинная в этом сочинении строфа:
Не сыграть в ящик - а тихо утечь, раствориться в нетях,
вымирая как ящеры - растянутый миг, разом по всей планете.
Но, трактуя тьму как тайный знак присутствия Бога,
“Радуйся!” - говорю себе строго.
Поэтесса раскрывает перед нами лично выстраданный парадокс: р а д о с т ь печальники могут накладывать на себя как аскезу, - даже тьму (мрак, страх, близость смерти) принимая с благодарностью как высший знак Его бытия... Кстати, Бродский все в той же беседе с П.Вайлем сказал, что не приемлет, когда человек пытается библейскому, в частности евангельскому, сюжету навязать собственную личную драму, обнаруживая тем самым эгоистическое начало. “Тут вы сталкиваетесь с фактом, когда меньшее интерпретирует большее”. Слава Богу, у И.Васильковой интерпретация большего происходит через равновеликое - вне гордынного нарциссизма. Смиренье, от коего веет силой духа.
Как итог - дивная строфа из другого стихотворения, правдиво и пронзительно источающая как ужас вечности, так и красоту ее же:
Жерновами сухими века истираются в прах,
поддувалом гудит леденящая топка сквозная.
Перепишут нас набело в непараллельных мирах,
выдав новую версию - в ней я себя не узнаю.
Каков же универсальный у р о к этого, в целом замечательного, текста? (Хотя меня могут одернуть: какой тебе, дура, урок - мы не басни читаем! И все же...) Зима всегда чревата весной. Белизна снега - грохочущей чернотой оттепели и зеленым прорастаньем тайных подснежных семян. В чем - и счастье (конца нет), и трагедия (всякий грядущий виток уничтожает прошлую доминанту) нашего существования.
Собственно, именно об этом - вся лирика Ирины Васильковой вообще и те стихи, которые она собрала в представленную читателю книжку.
Спасибо тебе, лирика - за крылатость и достоверность!
ТАТЬЯНА БЕК
Корнилов
Снежную скатерть...
Как жить прикажешь...
Басня Почти басня
Вы меня похороните...
Что касается Кельна...
Заря румянит как туберкулез...
Памяти Даура
Петя Красноперов
Кругом раскинулась земля...
Мы размер потери...
Жить надоело...
