Светлана Василенко

 

 

 

 

ТОПОЛЬ, ДОЧЬ ТОПОЛЯ

рассказ

 

Моя сестра Надька забеременела от тополиного семени.

Тогда пух летел, как снег, с юга дул горячий ветер и была жара и белая метель, пух прилипал к мокрой от пота коже и все чесалось, и ей этим южным ветром надуло. Надьке ветром надуло, говорили, и живот ее осенью стал раздуваться, как воздушный шар, если его надувать насосом от велосипеда. И я решил посмотреть.

- Надька, разденься! - крикнул я, когда мы остались дома одни, я крикнул ей прямо в лицо, хотя она была глухая - глухая совсем, ни грамма она не слышала. - Глухая тетеря! Раздевайся! Дура! - кричал я ей - она улыбалась дурацкой своей улыбкой, от которой хотелось зарыться с головой в дерьмо и разреветься, - я больно толкнул ее, я подталкивал ее к дверям, и потом потащил за руку по осенним мокрым дорожкам сада, я впихнул ее в дощатый летний душ и закрыл дверь на ржавый крючок. Внутри пахло мочалкой. Надька вспомнила, что летом здесь купались и что надо раздеться, и начала медленно раздеваться, вешая на гвоздь зеленую шерстяную кофту, бордовый фланелевый халат, синюю мужскую трикотажную майку - я смотрел - розовые байковые панталоны, панталоны сорвались с гвоздя, упали, большие, розовые, будто живые, - в грязь, она вниз наклонившись, подняла, жалея их, встряхивая, оглаживая, вешала - я смотрел - черные сатиновые мужские трусы, перешедшие ей от меня /я еще не отвык от них/, будто это часть меня - так странно - чернела распятая на розовом, мягком, байковом...

Она стояла, поеживаясь, смотрела на серый квадрат неба, с неба шел душ, осенний, мелкий, холодный, бесконечный - за серыми облаками - курлы-курлы - улетали невидимые птицы, а я смотрел на Надькин загорелый, кожаный круглый огромный шар ее живота с узорным следом от резинки - этот шар становился с каждым днем больше и больше, и я все боялся, все боялся, что натянутая кожа не вытерпит и лопнет, - но он все рос этот шар, - и я стал тайком ждать, что однажды в один из дней этот собственный внутри нее воздушный шар поднимет Надьку, мою сестру - туда вверх, откуда идет дождь, туда, где курлы-курлы - и она повиснет над нашим серым военным печальным городом, и будет лежать в небе, как аэростат или как солнце и улыбнется оттуда с неба своей дурацкой бессмысленной улыбкой, от которой хочется разреветься. И может тогда наступит на земле жалость и счастье.

Под круглым животом у нее золотые волосы.

- Одевайся! - говорю я.

Она смотрит вверх на дождь и не слышит меня, ни птиц.

- Одевайся! - ору я. Я похлопываю ее по спине, лопатки из спины выпирают, будто острые крылья, кожа в пупырышках, как у гуся.

Она оборачивается, я протягиваю ей черные сатиновые трусы, растягивая резинку. Она понимает и вшагивает в них.

- Молодец, - говорю я ей, будто она слышит. Я всегда чего-то жду от нее. Я каждый день жду, что она вдруг услышит меня, или заговорит или перестанет быть дурочкой. Мне всегда кажется, что вот сейчас... Или завтра... Это от того, что я очень чувствую Надькину добрую прекрасную душу - на которую накинули зачем-то тупое глухое и немое тело, будто засадили в тюрьму, где ни звука, ни крика.

И еще я жду, когда Надька родит эту свою прекрасную душу - и она, эта душа, будет сильной, гладкоствольной, шелестящей, зеленой, растущей до неба, как тополь, от семени которого она забеременела.