РОСКОШНОЕ МЕСТЕЧКО
Повесть в стихах
С О Д Е Р Ж А Н И Е
Роскошное местечко
Царица Бейла-Хая
Бася-Сура
Злата
Муке Бакаке
Еврейский театр
Хаим-Меир водовоз
Мордухай
Торговец Аврум
Еврейский оркестр
Арке мит ди шмотес
Биндюжник Эли
Мастер Натан
Сапожник Хаим
Контрибуция
Мария
Кантор Рувим
Шляпа
Солдат Шлейма
Торговка Фрума
Счастливая пятница
Восемнадцатый год
Ешиботник
Пасха в местечке
Батюшка Алекса
Встреча
Поэт унтэрэн бэт
Веселый час
Йоська Пук
В подвале
В богадельне
Сушкин и сыновья
Песец Нафтоли
Йом Кипур в богатой синагоге
Хедер
Хозяин Годель
В парикмахерской
Земля
Шалахмонес
Вдовица Голда
Роскошное местечко
Украинское село
Дид Петро
Одарка
Староста Кирилл
Шарманщик Яшка
Микита Поляница
Горпина
Война
Божница
Пан кассир
„Булочка з мэдом“
Палашка
Петька-школяр
Иван Касьян
Митька-горбунок
Украинский базар
Паны Браницкие
Дид Юхим
Арестантский этап
Моя родословная
Юность Лии
Приданое
Ставище
Шахна-ревизор
Мой прадед Лейб
Праздник Кущей
Прадед Вигдор
Свидетель
Тяжба
Дедушка Исаак
Дедовы “причуды“
Кувшинчик
Подарки
Разговор Ханки с Лией
Украина
В гостях у бабушки
Консервированное молоко
Ленька
Бабушкина корова
Зала
Затирка
В кухне
Я из Москвы
Кузнечик
Товарка
Виноградник
„Военный совет“
Песня
Дядя Дэша
Кино
Голая Пристань
После смерти отца
Курортное лето
Подвенечное платье
Водонос
Целебное озеро
Детство Ханки
Ремень
Белая ворона
Родительский дом
Синагога
Маца
Бал
Торг
Бабка Ульяна
Каплиця
Еврейский погром
Ханкина любовь
Невеста
Другие песни
Эпилог
Последняя просьба
Кладезь
* * *
Памяти моей матери
Анны Исааковны Вайсман
A под старость лет мама стала писать про свое еврейское местечко. По десять раз исправляла каждое словечко. Потом болезнь ее одолела, и она просила меня довести записки ее до дела. И я, выполняя ее волю, пишу про детство ее и местечковую долю.
РОСКОШНОЕ МЕСТЕЧКО
Царица Бейла-Хая
Почему прозвали
Бейлу-Хаю царицей?
Думаете, она была важной птицей?
Она была нищенкой, вдовицей!
К субботе благотворительницы
приносили Бейле-Хае
ломтики халы.
Утром она заваривала кипятком
самые черствые корки
и съедала их в своей каморке.
Более мягкие ломтики
оставляла на субботний обед.
Суббота – в окошке свет!
А вечером съедала
самые мягкие ломтики халы
и говорила:
“Ну вот и святую субботу справила!
Чем я не царица?”
И Бога славила.
Гордости ее могла бы позавидовать
и заправская
царица Савская!
Бася-Сура
В местечке ее называли
“Бася-Сура
мит дер культура”.
Она была старая дева.
Скупо одарила ее чарами
прародительница Ева!
Бася-Сура собирала
из грошей и медяков
милостыню для старух и стариков.
Всегда ходила с книжкой,
в черном платке и с зонтом.
Говорила о Пушкине и о Толстом!
Открывала в местечках,
Богом забытых,
русские курсы для женщин,
нуждою забитых.
Читала еврейским девочкам
басни Крылова.
Бася-Сура несла в еврейский народ
русское слово!
Злата
Окружающие любили Злату.
Ее приглашали в любую хату.
Для нее открывались
шкатулки и сундуки.
Ей охотно одалживали
ротонды, шали, платки.
Ее появленье –
бесплатное представленье!
Она, нарядившись,
изображала точь-в-точь
толстую, ленивую купеческую дочь.
Или еврейскую невесту-скромницу
так передразнит,
что та от смущенья и не опомнится!
Или изобразит касатика –
пьяненького отставного солдатика.
Лица, лица, лица...
Торговка, раввин, старая фельдшерица...
И всех представляет так метко,
да так едко!
Среди всеобщей скуки и суеты –
глоток свежей воды!
Муке Бакаке
Прозвище его было Муке Бакаке.
Штаны ему рвали собаки.
Он не владел никаким мастерством:
ни кузнечным, ни плотницким,
ни бондарным.
Вечно толкался на месте базарном.
Был на побегушках,
почти что в побирушках.
Надо бабе отнести с базара
картошки пуд –
он тут как тут!
Извозчики его шпыняли,
торговцы гоняли.
Бедна, темна его халупка,
но дома его ждет жена,
Хава-голубка.
Как солнце в дому,
она улыбалась ему!
И когда он зарабатывал
четвертак, полтинник,
радовался, как именинник,
и, бедный еврей,
со всех ног мчался к Хаве своей!
Еврейский театр
Еврейский театр приехал в местечко!
Не одно забилось сердечко!..
Афиша обещала с три короба:
“Колдунья”, “Суламифь”, “Бар-Кохба”!
Зал – большой сарай.
Но зрителям казалось – это рай.
Театральный занавес, рампы, огни!
Ничего подобного не видели они.
А когда комедиант Гоцмах
“хасидскую пляску” плясал,
ходуном ходил зал!
Больше всех в театре пропадала Злата.
Бывало,
за кулисами и дневала, и ночевала.
Артисты звали ее с собой,
но она боялась играть с судьбой.
Еще не пришли те годочки,
когда из местечка убегали дочки.
А когда театр уехал,
Злата осталась одна.
Весь еврейский театр – была она!
Хаим-Меир водовоз
Был знаменитостью
Хаим-Меир водовоз.
Рядом с бочкой воды
он шествовал в зной и в мороз.
Но главное, он был всем известной
устной газетой местной.
Останавливался с каждым
встречным-поперечным –
другом сердечным,
и знал, что в Думе говорится,
что у царя творится...
В пятницу стирка в местечке.
Хозяйки ждут воду с речки.
А когда Хаим-Меир приедет на место –
одному Богу известно.
Когда водовоз привозил бочку,
хозяйки сами разбирали воду,
а он имел моду –
в местный “клуб” – в парикмахерскую –
ходу!
Там зиму и лето
собирались местные
“пикейные жилеты”.
И пока мастера стригли затылки,
говорили о забастовках, арестах,
погромах, ссылке,
как коробейник, Хаим-Меир
высыпал кучу новостей
изо всех местечек, городков, областей...
Он знал “за всю Россию”,
и ждали его, как Мессию!
Мордухай
“Специальностью” Мордухая
была керосиновая торговля.
Керосиновая лампа
нужна под каждою кровлей.
Он развозил керосин в бочке,
и знали его в каждом закуточке.
Мордухай был набожен и всю дорогу
молился Богу
и псалмы распевал,
а бочку пробкой заткнуть забывал.
Керосин выплескивался,
а он так и ехал за верстою верста.
Приедет в местечко,
а бочка вполовину пуста!
На первом месте у Мордухая был Бог.
Не воздавать ему хвалу он не мог!
Торговец Аврум
Торговец Аврум местечки обходил
с бутылью чернил
собственного изготовления.
Но не писало писем население.
Чернила не продавались,
и он, выбиваясь из сил,
копейки домой не приносил!
Тогда он стал торговать уксусом,
но и тут не продавались бутылки.
Он только чесал в затылке.
Тогда он принялся
за прохладительные напитки,
но и от них были одни убытки.
Стал торговать порошком от клопов,
но и эта затея
не сделала из него богатея.
Он брался то за одно, то за другое дело,
голова у него,
как вечный двигатель, гудела!
Но, как назло,
ни в чем ему не везло.
А он мечтал
накопить небольшой капитал,
открыть свою лавочку,
торговать солью, крупой, мукой,
жениться, иметь дома покой...
Может, у него был гениальный ум,
но выходил один шурум-бурум!
Еврейский оркестр
Еврейский оркестр!
Это были настоящие музыканты!
Белые воротнички, банты.
Как оркестранты
на свадьбах наяривали!
Как смычки со скрипками
разговаривали!
Будто сама судьба,
взывала труба!
Барабан бухал
и ухал!
Тарелок медь
не уставала звенеть!
Гудел контрабас
с флейтой вперепляс!
Старый Мендель –
руки в крендель!
Как бегемот,
Топает Мотл!
Ента – павою:
поведет рукою левою,
поведет рукою правою...
Руки под бочок –
казачок!
Вальс играют –
душа замирает!
Дорогу невесте,
танцует с женихом вместе!
Веселье, танцы, танцы!
Играйте, голодранцы!
Арке мит ди шмотес
При рождении дали ему имя Аарон,
но “Арке мит ди шмотес!”
кричали ему со всех сторон.
Он был старьевщик.
Стал похож и сам на старую тряпицу,
на общипанную птицу.
Битую посуду, кости, тряпье
приносил он в жилище свое.
Какая у него еда?
Гороховая похлебка, печеные бурачки,
да и то не всегда.
В синагоге место у него не наследное –
последнее!
Но Арке не жаловался,
считал не худшим свой заработок,
свое житье...
Слава Богу,
на свете не переводилось тряпье!
Биндюжник Эли
Стар биндюжник Эли, бедняга,
как и его коняга!
Утром он кормит ее
хлебными корочками
и просит,
чтобы не упала на пригорочке.
Уговаривает потерпеть как-нибудь
и до пятницы дотянуть.
А в награду
в субботу он пойдет с ней на леваду.
Нет нигде травы вкусней и сочней!
Поздно вечером
Эли снимает с лошадки хомут,
радуется, что они отдохнут.
Приговаривает:
“Сейчас тебе хлебца дам!”
И делит ломоть пополам.
Мастер Натан
Славились его камины
в имении графов Браницких,
куда не очень-то допускали
Шмулей и Ициков.
Но Натан не дорожил
своим мастерством –
музыке был предан всем существом.
Когда выпадала свободная минутка,
брался за скрипку
и берег ее, как детскую зыбку!
Был самоучкой,
бился сам
над каждой нотной закорючкой.
И скрипка его понимала.
Каждым звуком, каждой нотой
отвечала ему с охотой.
Когда он играл,
под окошком его собирались
и стар и мал.
По всей округе Натан был знаменит.
Женские сердца притягивал, как магнит!
Сапожник Хаим
Жил в местечке Хаим –
первый в округе сапожник,
в своем ремесле художник!
Таково
его мастерство,
что в Петербург царевичу
он послал своей работы сапожки
и они пришлись ему по ножке.
Когда Хаим гулял по улице,
смотрел только вниз,
на ноги прохожих,
и все замечал:
какая колодка, какая кожа.
Обувь шили подмастерья,
он только кроил матерьял.
Этого никому не доверял.
Хаим выкраивал ботинок или сапог,
как Бог!
Контрибуция
Хотите знать, как в местечке
переживали революцию?
Очередной батькo
потребовал с евреев контрибуцию.
Местечко бурлит:
“На наши головы еще один бандит!”
Но раввин Эсрoэл сказал:
“Евреи, ша!
Хочет жить еврейская душа?
Соберем куш,
чтобы не трогал батькo наших душ!"
И порешили на том.
Ходит ребе Эсрoэл из дома в дом.
Испуганное население
отдает последнее.
Раввин с деньгами вернулся домой.
Призвал Божие благословение,
совершил омовение,
надел чистое белье,
старый лапсердак – лучшее платье свое.
Простился со всеми членами семьи:
с плачущей женой, с детьми.
И, таясь от всякого взора
не хуже вора,
прижимая к груди кошель с деньгами,
ступая по земле ватными ногами,
озираясь, пошел околицей и задами.
Любой чужак мог его остановить –
ограбить, убить…
Добрался, слава Богу, до “ставки”.
Батькo сидел развалясь
на покрытой ковром лавке,
в галифе с красными лампасами,
в атласном жупане
с золотым шитьем-выкрутасами.
На голове папаха.
Рядом с ним дюжая деваха…
Раввин смиренно протянул батькэ
толстую суму.
Батькo довольно погладил усы:
тугая сума понравилась ему.
Он великодушно процедил:
“Дарую жизнь почтенному еврею!
Отвезите его домой с охраною,
да поживее.
Там ждет его не дождется
бедная Сарочка
и детишек парочка!”
В сопровождении двух вооруженных
головорезов-братишек
раввин сидел в тачанке,
как на жердочке чижик.
Самым честным образом
доставили его в местечко бандиты.
Вылез он из тачанки
живой, не убитый.
Как увидели испуганные жители
јПb_(юb_шЊыїАЏкакую встречу ему устроили!..
Как ликовали,
обнимали и целовали!..
Как плакали и молились
вечером в синагоге –
конец беде, конец тревоге!..
Конечно, это только отсрочка –
запятая, не точка.
Один Бог знает, что с ними станет,
когда следующий батькo нагрянет.
Кантор Рувим
По всей округе был знаменит
кантор Рувим.
Одно слово, он пел, как херувим!
В местечках с ним носились
как с писаной торбой,
как со священной Торой!
Но, как все кругом,
он был бедняком.
Чем могли платить сапожники, биндюжники
за его искусство?
В карманах у самих было пусто.
Он пел для души, для небес,
но попутал его зависти бес.
Все едут в Америку –
там все богаты,
а тут нищие хаты!
Здесь он бедняком так и состарится,
а в Америке прославится!
Проводы в Америку, в Новый Свет,
как на тот свет!
Отъезжающих провожают ночью.
Плач, крики, стон
со всех сторон.
На шее у Рувима повисла плачущая жена:
“Что я буду тут делать одна?”
Рыдает мать.
Что в дорогу они могут дать?
Благословил его отец –
и конец!
До Одессы Рувим добрался,
только что не побирался.
Денег на билет наскреб.
Теперь увидит Америку – небоскреб!
Америка встретила его сурово,
как мачеха –
чужого голодного мальчика.
Оказалось, что со всех сторон
съехались канторы в Америку –
Вавилон!
Там прославленных
синагогальных певцов,
как в бочке – соленых огурцов!
Сколько он объехал городишек и городов!
Думаете, его встречали:
“Добро пожаловать! Мазл тов!”?
Каждый раз
его ждал отказ.
Кем стать он мог?
Рабочим в китайской прачечной,
чистильщиком сапог?
Стал его голос
чахнуть, как засыхающий колос!
Но разве в Америке добрых людей нет?
Еврейская община купила ему
обратный билет.
Он ехал в товарном вагоне,
а за перегородкой били копытами кони.
В парилке, в темноте пароходного трюма
одолела его тяжкая дума...
Где они, большие надежды?
Где они, большие ожидания?
Каким будет с родным местечком свидание?
Если бы он чемодан денег вёз,
а то – чемодан слёз…
И все-таки на родной порог
привел его Бог!
Как увидели Рувима мать и отец:
“Зай гезунт, наш дорогой певец!”
И стоял он в хате своей скудной,
перед отцом – сын блудный.
Отец ни о чем его спрашивать не стал:
“Рива, зажигай шандал!
Рива! На стол – рыбу, кугель.
Сын вернулся – прибыль, а не убыль!”
Всё местечко сбежалось!
И слезы, и смех, и жалость...
Их кантор, судьбой побитый, –
“американец” знаменитый!
Так и пел он до конца дней
в синагоге своей
за гроши –
для Бога, для души.
Шляпа
И опять в Америку – Новый Свет!
Кто знает, пять или десять лет
прошло с тех пор,
как старшая дочь рыжего Залмана, рыдая, махала платком
на пароходном трапе...
И вдруг, как снег на голову,
письмо:
“Я живу как царица и хожу в шляпе”.
Солдат Шлейма
Шлейма был парнем еще не женатым.
Выпало ему стать солдатом.
Как рыдали отец и мать!
Больше сына уже не обнять.
Вернулся Шлейма
через двадцать пять лет.
Никого из родных нет.
В богадельне, куда его поселили,
еще пятеро с ним каморку делили.
Шлейма берег
самое дорогое достояние своё –
ружьё!
Летом с ружьишком он
огороды стерег от ворон,
вызывая птичий переполох.
Тем и кормился
у жалостливых Гапок и Солох.
Зимой чистил снег,
колол соседям дровишки…
С ним дружили мальчишки.
Шлейма за околицей
с гордостью показывал им атаку штыковую,
науку солдатскую боевую.
А то песню запоет,
всплакнет,
начальников, товарищей вспомянет:
живы ли? где они?
Не дал ему Бог другой родни.
Торговка Фрума
Старая Фрума – на базаре торговка,
так, мелочевка.
Фартуки шьет –
продает.
Шевелятся бессонные спицы –
продает рукавицы.
По копейке деньги копила,
в чулке хранила.
Копила на билет,
чтобы уехать в Америку
к своему единственному сыну Элику.
Сколько зим, сколько лет
сын не мог заработать матери на билет!
День и ночь Фрума мечтала:
вот накопится побольше “капитала”!..
Но кто-то проведал, в каком закутке
хранила она деньги в чулке.
Поднялась рука
выкрасть сокровище Фрумы
(рублей около сорока).
Когда Фрума обнаружила,
что рухнули все ее чаяния, –
в беспамятстве, в отчаянии
с пустым чулком
бросилась к колодцу прямиком…
Бежала и кричала:
“Сыночек, прощай! Элик, прости!”
Ее не смогли спасти.
Счастливая пятница
В пятницу выпал рыбы большой улов
по дешевке для бедняцких столов.
Стекольщик Шмуль
притащил домой рыбы целый куль.
Во всех горшках рыбу варили,
перчили, солили…
Угощали крутившихся во дворе мальчишек,
кошкам и собакам достался излишек.
Счастливая пятница!
Всех накормили.
Горшки еще долго рыбный запах хранили.
Восемнадцатый год
В местечко вступил отряд
немецких солдат.
Заняли лучшие квартиры:
хозяев вон –
немецкий закон!
Стали выводить коров
из крестьянских дворов.
В первый же день были готовы припасы:
сосиски, колбасы.
Потом пошли копченые окорока.
Награбили хлеба, яиц, молока.
Вывозили в Германию не только овец,
коров, всякую жратву –
даже свекольную ботву!
А осенью, как гром, –
немецкой армии разгром!..
Солдаты из села удирали ночью,
были пьяны,
не успели надеть штаны.
Не успели взять “боеприпасы” –
колбасы…
Василь Мудренко
в хате своей плакал поутру:
“До Берлина дойду, а корову свою заберу!”
Ешиботник
Ешиботник в старом долгополом сюртуке
с утра, как на работу,
спешит в свою ешиботу,
высшее духовное училище, –
его святилище!
В голове у него ученая мудрость
и весь Талмуд.
Он идет, куда его ноги несут,
не замечая вокруг ни людей,
ни камней, ни колдобин…
Но мир так неудобен,
что в конце концов он спотыкается
и вместе со своей ученой мудростью
и древнееврейским языком
в лужу летит кувырком.
Пасха в местечке
Семья биндюжника Эли
готовится к Песаху-Пасхе!
Где найти мне подобающие краски?
јПb_(юb_шЊыїАЏыјПb_(юb_шЊыїАЏыїяИз хаты изгнан хлебный дух квасной,
чтобы ни крошки нигде ни одной!
В пасхальной посуде
маца, овощи, вино –
все припасено!
И наконец за столом вся семья:
отец, мать, сыновья.
В своей хлипкой домушке
отец, как царь, сидит на подушке.
Торжественное мгновение –
благословение:
“Благословен Ты, Господи Боже!”
Что может быть для сыновей дороже?
Младший сын, как положено в Пасху,
задает вопросы отцу:
“Почему мы все другие ночи
едим хлеб квасной,
а в эту ночь – только мацу?
Почему в эту ночь мы едим
только зелень горькую,
насыпанную горкою?
Чем эта ночь отличается от всех ночей?”
И отвечает мудрый отец-книгочей:
“Потому что рабами были мы у фараона!”
Все слушают, как будто то было вчера,
јПb_(юb_шЊыїАЏыїяяя“Бог Всесильный вывел нас оттуда
рукою мощною, твердою,
мышцею распростертою!”
Главу “Исход” – из Египта –
нараспев читает глава семьи.
Слова звучат так ликующе,
ибо вышли евреи из плена,
из чужой земли!
…Неделю доедают пасхальные блюда.
На чердак поставлена пасхальная посуда.
Тут как тут Микола с Параской –
с куличами и Христовой Пасхой!
РПb_(юb_шЊыїАЏы
Батюшка Алекса добр, обходителен, умен.
Только фамилия у него – Прицкер.
Он из евреев – крещен!
Из соседнего местечка.
Прихожане любят его,
а с еврейской родней вышла осечка.
Отреклась от него родня
с того самого дня,
как он принял священнический сан.
Для евреев он – богоотступник, смутьян.
Выкрест в роду
подлежит общественному суду.
Его дядя – зажиточный мыловар.
Ходко идет у него товар.
Но никто не берет замуж двух дочерей.
У евреев нет монастырей.
Думы у отца чернее тучи.
Дочери одна другой лучше.
Перл – это перл!
Эстер –
за ней кавалеров целый оркестр!
А сейчас все женихи
дочерей обходят стороной.
Весь род - прoклятый, трефной.
Встреча
Сегодня “артистка” Злата
изображает батюшку Алексу –
в подряснике, в шляпе
и даже в перчатках,
чтобы придать себе больше веса.
И такая егоза!
Всё метит попасться батюшке Алексе
на глаза!
На улице двое “батюшек”
здороваются за ручку.
Дома отец даст ей взбучку.
Но сейчас она с батюшкой Алексой
разговаривает чинно,
точно и вправду они одного чина.
Злата жалуется батюшке,
что отец прячет ее наряды.
Но люди-то ей рады!
“Ничего, Златка! –
батюшка касается рукой золотых волос.
– Радуй людей! Благослови тебя Христос!”
Поэт унтэрэн бэт
А что вы думаете,
в местечке был-таки свой поэт.
Над ним шутили:
“Зяма – поэт унтэрэн бэт”.
То есть поэт под кроватью.
Нигде не жалуют пишущую братию!
Не будем судить,
каков его поэтический дар,
но каждая насмешка –
в сердце удар.
Зяма, увы, не усвоил урока:
в своем местечке не бывает пророка.
Уважаемые люди в его роду:
бондари, не лодыри.
Своими руками мастерили
бочоночки, бочечки, громадные бочки
для засолки, для маринада, для замочки…
Бондарями были его отец и дед,
а он в семье – дармоед.
По ночам, плача, сокрушалась мама:
“Зяма – неудачный сын.
Слыханное ли дело –
изводить чернила, бумагу!
А кто будет платить за керосин?”
Пристроили было Зяму
к портновскому делу,
да игла
колола пальцы, руки жгла.
Старый лапсердак
надо так перелицевать,
чтоб в нем фрейлахс танцевать!
А у Зямы ни старанья,
ни мастерства, ни догадки…
В конце концов сердобольные тетки и дяди
устроили Зяму ночным сторожем
у Сушкина на складе.
Там он исписывал ночами тетради.
Этот утенок гадкий
был для многих загадкой.
Даже недоступная красавица Ева,
если видела, что мамеле рядом нет,
смотрела из окошка вслед.
Чем-то он был непохож
на местечковую молодежь.
Стройный, чуть рыжеват,
а какой взгляд!..
Он писал прочувствованные поздравленья
к свадьбе чужой невесте,
а за свадебным столом
сидел на последнем месте.
В глазах солидных людей –
птица невысокого полета.
Какая мать отдаст свое дитя
за виршеплета?
Поэт пишет и пишет,
складывает исписанные стопки
под матрац, под кровать…
А куда их девать?
Но на самом-то деле
его насмешливо-грустные песенки
мастеровые в своих углах-каморках пели,
и не одна грустноглазая девица
хранила где-нибудь в тайном закуточке
переписанные листочки…
Зяма по уши был влюблен в Злату,
и не было с сердцем сладу.
Тут были и страстные стихи-признанья,
и слезы, и тайные свиданья.
Все было.
Его любила Злата.
Не было только злата.
Дела его были швах.
Что за жених?
Настоящий жених –
с тросточкой при часах!
Как прознал о любви их портной Аббе,
Златы отец, –
всему конец.
Голос Аббе гремит:
“Откуда он взялся на мою голову, бандит?!
Ничтожество из ничтожеств!
Хватит с меня, актерка, твоих художеств!
Тоже мне жених – Зяма!
Если б жива была твоя мама!..
Такой брак?
Что скажут мои клиенты?
Меня съедят конкуренты.
Мои заказчицы…
Что будут говорить у сестры моей Енты!
С таким зятем
зубы положишь на полку
и кормилицу-иголку.
Бузотер! Гога и магога!
Что скажет синагога!
Ах, ты еще плачешь?..
Я ему покажу, собаке,
где зимуют раки!
Он хуже волка.
Что ты понимаешь, глупая телка!
Краснобай! Он задурил тебе голову
своими стишками.
Ай-яй-яй! Це-це-це!
Какие нежности!
Подумаешь, “кэценю-мэценю”!
Что, – он может
принести копейку в дом?
Щенок! Он думает за революцию!”
И плачут по соседству
два разбитых сердца
день и ночь.
Один Бог знает, как им помочь.
Тайно сбежать в Америку?
Что их там ждет?
Какое будущее?
Какой “почет”?
Итак, жил в местечке поэт
унтэрэн бэт.
Веселый час
У Менделя выдался веселый час.
Вся семья за столом собралась.
“Дети, будем петь и веселиться!”
Оживляются лица.
Запомнилась песенка одна.
Вот она:
“Почему Иван
пьян?
Потому что он гой!
Почему бы крестьянину
не выпить стаканчик-другой?
Собрал урожай, продал зерно –
вот тебе и вино!
Или стащит у своей Горпины
десяток яиц из корзины.
А у еврея – ни урожая, ни кур,
ни уток, ни гусей…
Так на что станет пить еврей?”
Йоська Пук
А еще жил в местечке
Йоська Пук.
“Мешуге!”
–
пожимали плечами
все вокруг.
Они с отцом несли покойников
на носилках к могиле
и, как положено у евреев,
без гробов хоронили.
Йоська утверждал,
что у могилы покойник переворачивается
и вдруг
раздается:
“Пук!”
В подвале
А вы живали
в подвале?
Осенью там сыро и мокро.
Зимой замерзают полутемные окна.
Там живут дед Гедали, бабушка Тэма
и двое внуков-сирот.
Как галчата, открывают рот –
есть хотят.
Не топить же их, как слепых котят!
Дед Гедали и бабушка Тэма клеят пакеты.
Нехитры мастерства секреты.
Бабушка на заре спешит на базар
продать торговцам свой “товар”.
Какой счастливый выдался день!
Все пакеты удалось продать.
Хотя бы два-три дня можно не голодать.
Хлеба каравай, картофель,
яблочки с гнилыми бочками,
бутылочка льняного масла…
Как жизнь прекрасна!
В богадельне
Горбатая Циля, слава Богу, при деле.
Живет и убирается в богадельне.
У нее не ходят ноги.
На детском стульчике на колесиках
разъезжает по своей берлоге –
по богадельне – со своим добром:
веником, тряпкой и ведром.
С ней живет овдовевшая дочь Чарна
и малолетняя внучка.
Что ни день – от Чарны матери взбучка!
Чарна работает поденно. Хозяйка зла.
Пилит ее, как пила:
и не так испекла штрудель,
и подгорел кугель,
и извела много масла и муки –
вот и пеки!..
И не так погладила
хозяйкино парадное платье...
Неделя прошла – не заикайся об оплате.
Чарна приходит, валится на кровать,
плачет, проклинает мать:
“Лучше бы я умерла!
Горбатая колдунья, зачем ты меня родила?”
Сушкин и сыновья
Янкель Сушкин – торговля зерном солидная.
Конюшня завидная.
Опора, Надежда, Гордость – сыновья.
Крепость, а не семья!
Но не знаешь, откуда возьмется язва в бок!
Поистине посетил его Бог!
Двое младших сыновей
влюблены в лошадей.
В конюшне ночуют,
только о лошадях толкуют.
Надоело жить в местечковой спячке.
У них конные соревнования,
разъезды, скачки!
Призы. Удивленье. Молва.
Что один, что другой – сорвиголова!
Отец решил пустить в ход
последнее средство –
пригрозил лишить наследства.
Они с радостью отказались
от наследства-докуки –
занудства и скуки!
Ни отец, ни мать
не смогли сыновей удержать.
В дорогу! В дорогу!..
Кони зацокали в ногу…
И закружил беглецов с головой
бродячий вихрь цирковой!
јПb_(юb_шЊыїАЏ
Так и вижу перед глазами
черты высохшего лица
Нафтоли-писца.
На ногах опорки,
рука приросла к конторке.
Писец
зажигает вечерний светец.
Всю жизнь он пишет молитвенники
для местечек соседних.
Господь – его Собеседник.
С утра до темноты
перед ним чернила, чистые листы...
Моисей, Исаия, Иезекииль – пророки...
Переписывает молитвы-уроки.
Не видит, не слышит,
что делается на свете.
Не заметил, как выросли,
ушли из дома дети.
Йом Кипур в богатой синагоге
Судный день – Йом Кипур!
На голову – кипэ
и в синагогу –
к Грозному, но Всемилостивому Богу.
Ни один волос не упадет с головы
без воли Творца.
Все дни твои сосчитаны у Отца!
Судный день!
Майн Готт!
Судьба каждого еврея
решается в Небесах
на весь будущий год!
Уже раскрыта Небесная книга,
приготовлена печать.
Как тут не бить себя в грудь, не вопиять!
Стон, вопль, плач сотрясают синагогу.
Сколько покаянных молитв
возносится к Богу!
Ни глотка воды...
Круглосуточное пощенье…
Но вот – вздох облегченья:
благословение на будущий год
вымолено у Бога.
Ликует синагога!
И вдруг все бросаются к дверям.
Бегут, как на пожар –
остынет в печке жар!
Задрав полы сюртуков,
распугивая по дороге гусей и кур –
праздновать Йом Кипур!
На другой день
синагога празднично освещена,
как невеста убрана.
Пляшут юноши и девушки
из семей обеспеченных –
нарядные, радостные, беспечные!
Почтенные старцы,
как с младенцами на руках,
со свитками танцуют,
священные свитки целуют.
В Иерусалим!.. В Иерусалим!..
Словно кимвалов бряцанье –
звучат восклицанья!
јПb_(ю
Бегает себе на свободе
в селе мальчик Хведор,
а пятилетние Аврумчик, Менделе, Мотеле –
в хедер.
Знать закон Моисеев –
долг для евреев.
С утра до вечера
строки Писания
тянут мальчики нараспев,
под надзором меламеда
кто сколько смог в учении преуспев.
В тринадцать –
закончено религиозное воспитанье.
Ты мужчина, выходи в свет,
ищи пропитанье!
Кому не повезло –
в портновское, сапожное ремесло.
Кто-то – в лавочку,
к доброму дяде под крыло.
А кто в Америку – искать удачи.
Кто побогаче –
в гимназию отдаст своего мальчишку,
засадит за русскую книжку.
Кому повезет –
богатую невесту найдет:
сиди за Талмудом, “золотой зять”*!
Что с него взять!
Хозяин Гoдель
Так вы не знакомы с Годелем?
Не видели, как по улице
расхаживает гоголем?
Человек богомольный, дельный,
построил для стариков богадельню.
Его репутация стоит на трех китах:
Благотворительность,
Благодеяние,
Подаяние.
Выходит замуж бедная невеста?
Даст ей приданое,
чтобы только за свадебным столом
занять почетное место.
Милостыня нищим – для него закон.
За то какие хвалы и молитвы вдогон!
В праздник –
солидное приношение синагоге.
Но деньги-то где брать?
Не валяются на дороге.
Он что – богач с детства?
Получил наследство?
Всего-то – из биндюжников,
хозяин торговой артели.
Умеет обласкать, задобрить нужных людей,
а на деле –
с возчиков, закупавших
и продававших кур,
сдирает семь шкур.
Возчики, как нищие,
выпрашивали жалование за свой труд.
С ними был безжалостен,
забывал про Божий суд:
обсчитывал, обворовывал, грабил.
Ни совести, ни стыда, никаких правил!
А как молился!..
Вставал на заре, садился у окна
и так драл глотку,
что было слышно всему околотку!
Свою родню, не выбившуюся из нищеты,
обходил за три версты.
“Кровопийца”, “божий вор” –
местечка ему приговор!
В парикмахерской
Знаете ли вы,
что такое еврей-брадобрей?
Он –
Цицерон!
Самое главное –
не стричь и брить,
а “за жизнь” поговорить!
Парикмахерская –
местечковый “клуб”.
Какие только речи
не слетали с губ!
Но был в парикмахерской
один мастер
совсем другой масти.
Держался сам по себе,
молчалив,
отнюдь не болтлив,
стриг и брил,
и делал зачес
курчавых еврейских волос.
Клиента не замечал,
молчал.
А однажды в парикмахерскую не явился.
Нет как нет – в воздухе растворился.
И только перед революцией узнали,
что он был подпольщиком-большевиком.
Потому и держался особняком.
Земля
Когда в восемнадцатом
бежали помещики Браницкие,
пустовали земли их украинские.
Многие евреи
о своем клочке земли возмечтали.
Все равно земли пропадали.
Крестьяне давай им помогать:
боронить, пахать!
Но взволновались ревнители Талмуда,
меламеды и раввины,
и богачи – столпы общины.
Ибо в Писании сказано:
“Не пожелай чужого вола
и чужого осла…”
А если помещики Браницкие вернутся?
Земля и небо от стыда перевернутся.
Священна собственность –
графов Браницких земля!
Трогать ее нельзя!
Накажет Бог!
Кто из евреев воспротивиться мог?
И вернулась жизнь местечковая
на круги своя –
дедами-прадедами наезженная колея.
Лавочки. Базар.
Портновские латки-заплатки…
Куда пойдешь?
“…От Шмуни до Буни…”
Завтра – то же, что накануне.
јПb_(юb_шЊы
В праздник Пурим
у евреев принято
посылать друг другу шалахмонес –
угощенье-подарки.
Особенно радуются празднику
служанки, кухарки.
Несут на тарелке
коржики с маком, пирожки,
покрытые нарядной салфеткой.
Обмениваются тарелочками
соседка с соседкой.
Как прислуге не соблазниться?
Кусочек, еще один, еще чуточек…
Обижаются друг на друга соседки:
“Мадам Ковальская!
Зачем вы прислали мне
штруделя объедки?”
Вдовица Голда
Возвратился из Америки домой
Менахем-портной.
Большое наследство привез –
туберкулез!
Лежит на кровати.
День и ночь
кашель сотрясает тощую грудь –
не продохнуть…
Проболел два годочка –
отправился в мир иной.
Остались сиротами
трое детишек с Голдой-вдовой.
Десятилетний Ося
с дедушкой идет в синагогу
заупокойную молитву об отце прочесть,
как велит сыну долг и честь.
Чем удивишь вдовицу Голду?
К нужде, нищете привыкла смолоду!
Сидит и вяжет шерстяные чулки
на продажу –
единственная доходная статья.
Так жила и при муже.
На ней держалась семья.
Роскошное местечко
И это местечко,
где ютилась голь беспортошная,
называлось Роскошное!..
УКРАИНСКОЕ СЕЛО
Дид Петро
В руках у дида Петро
чудная сила –
земля его плодоносила.
Видно,
Богом ему благословение дадено:
в тот год уродились
тыквы-громадины.
Две тыквы
еле-еле поместились на возу.
Хвалится дид Петро:
“На выставку повезу!”
На выставке дали ему
диплом первой степени
и в придачу целковый.
Диплом Петро засунул за иконы
с рассудительностью толковой.
А целковый пошел внучкам на ситцы –
долго будут носиться!
Одарка
Муж Одарки не из крестьян –
польский пан.
Положение обязывает.
Она –
пана лекаря жена.
В воскресенье
в сером костюме,
шляпке, туфельках и шелковых чулках
спешит в костел
с молитвенником в руках.
Паны в костеле
молятся долго.
Одарка
не больно-то усердная богомолка:
перелистывает молитвенник,
торопливо крестится.
Как школяру с урока,
домой убежать не терпится.
Спешит в хату,
где ждут печь и ухваты,
с облегчением сбрасывает
воскресный наряд.
В сундук-скрыню –
молитвенник, шляпка, чулки –
все подряд!
Надевает вышитую холщовую рубаху,
юбку-спидницу
и – с ведрами по водицу!
Староста Кирилл
Староста Кирилл –
на селе чин!
Собирает с евреев чинш –
налог.
Мой прадед Лейб
три рубля
заплатить не мог!
Что взять у евреев
в хате бедной?
Утром в пятницу Кирилл
забрал подсвечники
и самовар медный.
А вечером староста опять на пороге
с подсвечниками и самоваром.
Принес их “богатство”
евреям старым.
Развеял их печаль и заботу:
“Вот, празднуй, Лейб,
свою Субботу!”
Шарманщик Яшка
Что за праздник!
В селе появляется шарманщик Яшка.
Плисовые штаны, красная рубашка!
На зов шарманки, на представленье
сбегается население.
“Очи чер-р-рные, как люблю я вас!..”
Дивчины с шарманщика не сводят глаз.
“Пой, ласточка, пой,
сердце мое успокой!..”
Но вот зима задула, замела.
Плохи у шарманщика дела.
Похудели, осунулись обезьянка и Яшка.
Полиняла, обносилась красная рубашка.
Шарманка на морозе кряхтит со стоном,
выводит заунывным тоном:
“Разлука, ты, разлука, чужая сторона!..”
Забубенная голова, Яшка!
Родина! Где у тебя она?
Местечковые евреи и крестьянки
не дают пропасть шарманщику и обезьянке.
Кто хлеба несет, кто горячую юшку.
Охотно бросают груши в кружку.
Микита Поляница
Как мне хочется с вами, друзья, поделиться!
Жил на селе Микита Поляница.
Весна. До урожая еще далече,
а он заводит речи:
“Доживу до осени, соберу урожай...”
Ты ему только не возражай!
А он размечтался:
“Муки намелю,
испеку поляницу –
белу, пышну, круглолицу!
Всех угощу!”
Носится со своей мечтой – жар-птицей!
Осенью на телеге едет он –
каждому встречному поклон.
“Вот, еду на мельню,
намелю мучицы,
испеку поляницу!”
И тут он печет свою поляницу,
угощает всех:
хлопчика, старика, молодицу.
У крестьян светлеют лица.
Так и прозвали его Микита Поляница.
Горпина
Дивчина
Горпина
вышла замуж за Игната.
У Игната
засияла хата.
А Горпина
так и светится счастьем,
к соседу, к старику, к ребятенку,
к скотине –
со щедростью и участьем.
Даже бодучая корова
ее с радостью узнает,
а Горпина –
знай себе поет!
И цыплята, и весь птичий двор –
за нею радостный хор!
Так Горпина об Игнате радеет –
даже свекровь молодеет.
Аисты – счастливая примета –
поселились на крыше,
солнцем нагретой.
Казалось, ниоткуда, никогда
не подкрадется беда.
Война. Четырнадцатый год.
Игната угнали в поход.
Как вопила Горпина
у тына:
“Если бы хоть дитына!..”
Чуяло, чуяло сердце,
что война не смилосердится.
И первая похоронка – ей.
Стала обгорелой головешки черней,
кости да кожа –
на старуху свекровь похожа.
И аисты покинули крышу,
не завели аистенка.
Вдовою стоит хатенка.
Война
Мужики ушли на войну.
Песен не допели,
урожай убрать не успели.
Испанка, тиф, голодуха –
ходит по селу смерть-старуха.
Шевелятся от ветра ленты
на могилах девушек-невест.
Никто не зовет на свадьбу
еврейский оркестр!
Божница
В каждой хате, в переднем углу, –
божница.
Святых суровые лица!
Богородица с Младенцем на руках
среди ангелов в облаках!
Тут же, рядом с божницей,
царь с царицей.
Тут же Пушкин и Лермонтов –
тоже причислены к лику святых
в сердцах простых.
Пан кассир
Пан кассир – шляпа, тросточка и усы –
живые часы!
Все знают его привычки:
в девять часов – минута в минуту –
выезжает в контору на бричке.
Едет обедать домой –
значит, двенадцать на часах карманных,
точнейших, не обманных!
В пять часов,
хоть бы рушились леса и горы –
домой из конторы!
И вдруг остановились,
встали часы у пана кассира –
крушение мира!
“Булочка з мэдом”
У Матвея пятилетний хлопчик заболел
в самый разгар полевых работ,
когда в поле дел невпроворот.
И – беда за бедой.
Оказался в отъезде фельдшер Рудой.
Сами лечили со всяким стараньем
травами, настоями, растираньем.
А хлопчик тает и тает,
словно душа его от земли отлетает.
Плачет Матвей,
не таясь перед соседом:
“Мабудь, помрэ,
бо не исть булочку з мэдом!..”
Палашка
Жила в селе Палашка,
дочь батрачки, –
тихой, безответной прачки.
Палашка мечтала
выйти замуж
хоть за горбатого,
да за богатого!
А ее любил лучший из парней.
Хведор сох по ней.
Песни ей вечерами пел,
надеяться не смел.
А она смеялась:
“Выйду за пана,
буду кохана,
а мои сыночки
будут паночки!”
Вбила себе в голову дурь –
и ни с места,
панская невеста!
Ждет-пождет,
а богатый пан
что-то свататься не идет.
Сколько тосковать у тына?
Вышла замуж
за богатого крестьянского сына.
Все-таки до богатой жизни добралась.
А на Украине уже Советская власть!
Расписался с ней муж по новой моде –
женат вроде,
а в церкви не венчался,
только пообещался.
Палашка от радости
за четверых работу ломила.
И в доме всё ей мило!
А как собрали урожай,
муж говорит: “Домой поезжай!
Зимой работница не нужна.
Мы не венчаны, какая ты мне жена?”
И, беременную, выгнал из дома.
Возвращаться к матери - стыдoба!
С горя Палашка подожгла хату
своего супостата.
И поймали Палашку!..
Опозоренную, больную, голодную –
поволокли в холодную.
Не стерпела тоску свою волчью,
на косище удавилась ночью!..
Хведор по ней убивался,
с жизнью покончить порывался.
Так и не женился.
Ходил на Палашкину могилу,
как лунь бел.
И пел.
Петька-школяр
Воровать яблоки из чужого сада –
мальчишкам только того и надо!
Петькина мать
жалуется фельдшеру:
“Пан Рудой!
По заборам лазить Петьке негоже,
школяр все же!
Мабудь, выйдэ в люды –
паном писарем будэ!”
Иван Касьян
Дочь свою, Анну,
выдал замуж Иван Касьян.
Обещал будущему зятю
земли десятину,
да обманул незадачливого детину!
И такая злоба в хате
загудела после венца,
что Анна в отчаянии
пырнула ножом отца.
В больницу увезли Касьяна –
оказалась тяжелой рана.
Кончилось великим бедствием:
дочь под следствием.
Зарастает земля Касьянова,
так и ушел муж Анны из хаты,
не дождавшись приданого.
Митька-горбунок
В хате у Степана и Явдохи –
горькие слезы, вздохи:
Митька, единственный сынок, –
на спине горбок!
Стараются отец и мать
деревенскую ребятню в хату зазывать,
только б сынок
не был одинок!
Потчуют ребятишек галушками,
одаряют орехами, сушеными грушками.
Первая забота матери и отца –
чтобы не задразнили мальца.
А мальчишки –
у них всегда “война” за околицей:
режутся, рубятся, колются.
Приносят Митьке “трофеи с поля боя”:
палки, кости, камешки –
в ходу оружие любое!
Явдоха и Степан
лечат мальчишек от ушибов и ран.
Так и живет Митька
посреди буйной ватаги.
Все-таки веселей бедняге!
Украинский базар
Базар!
Где твой кобзарь?
Возы – твои троны!
Восседают дородные матроны,
румянощекие, сдобные,
что твоя Хавронья Никихворовна
бесподобная!
А дочки –
плахты, ленты, вышитые сорочки!
Парубки стреляют глазами:
как-никак выставка невест
изо всех сел окрест.
Тут не только к товару прицениться,
но и жениться!
Что за картина!
Ревет скотина!
Мешки пшеницы.
Возы живой и битой птицы.
Блеют овцы,
галдят гуси-утки,
шутки-прибаутки.
Бочки, чаны, сливы-разливы,
яблочный дух,
куриный пух!
А выставка посуды!
Горшки, макитры –
узоры хитры!
Раскрас –
на любой глаз!
С цыганятами лошадники-цыгане
въехали в шарабане.
Сколько на прилавках снеди,
челомкаются соседи!
Не наступит утро,
не взойдет заря –
нет ярмарки без кобзаря!
Вокруг него толпится народ,
а он – очи слепые в небо –
поет.
Про Киевщину – славную старину.
Про то, как с турками шли на войну.
Про Грицька Удалого.
Про любовь до гроба.
А то затянет думу про казака Голуту,
будто взял кобзарь на себя
Украины ридной всю боль и заботу.
Паны Браницкие
Паны Браницкие
несметно богаты.
Тут же
нищенские хаты.
Живут в них
ремесленники,
корпящие в мастерских.
Только старым, заслуженным рабочим
три рубля в конверте – к Рождеству.
(Нечего холопов приучать к баловству!)
Служащие в имении поляки –
иное дело:
для них графская казна
жалованья не жалела.
Дид Юхим
Садовником у барина был дид Юхим.
Да каким!
Не было в округе
другого такого сада.
А барина взяла на Юхима досада.
У него была к нему ревность и злость.
Стал ему Юхим как в горле кость!
И однажды барин уволил его подчистую.
Все труды жизни – впустую!
И надумалось диду
написать царю про свою обиду.
Отправил письмо, стал ждать ответа.
Проходит зима, проходит лето...
До самой Мировой
не терял надежды Юхим:
не может царь к обиде его
остаться глухим!
А когда царь отрекся от престола,
дид Юхим говорил, что вышло так не зря:
Бог за него, за Юхима, наказал царя!
“Нехай царь почуе, як на свити
без миста жити!”
Арестантский этап
Когда арестантский этап
приближается к селенью,
на ногах населенье!
Украинцы, евреи – все
выходят на дорогу к шоссе.
Протягивают арестантам
кринки с молоком,
хлеб в узелке,
яйца, творог…
Кто что смог.
“Несчастники!” – причитают бабы,
на слезу слабы.
Старушка Христя
особенно суетится,
подносит каждому кувшин:
“Не хочет ли кто испить водицы?
Пей, пей, хлопчик бидный!
У меня на каторге сынку ридный!..”
МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
Юность Лии
Бабушка Лия!
Какое бремя на тебя легло,
какое горе подстерегло!
С тринадцати лет
с отцом-вдовцом
досталось пятерых
братьев и сестер поднимать!
Ты им заменила мать.
Вигдор, отец Лии, был истым
местечковым ученым-талмудистом.
Дочь его бесконечно уважала
и всячески ублажала.
Мечтала выйти замуж
за такого же, как отец, ученого,
Талмудом увлеченного.
Но “золотого зятя”
отец содержать не мог,
и сердце бедной Лии
пришлось запереть на замок.
Приданое
Замуж Лия вышла без приданого
за Исаака голоштанного.
Вскоре после венца
встретились отцы Исаака и Лии
и так поговорили:
“Реб Вигдор, вы же обещали
за дочерью что-то дать!”
“Ах, дорогой Лейб,
разве вы не знаете моих доходов?
Где я мог взять?”
Ставище
Лия и Исаак
поселились в местечке Ставище.
Лия держала лавочку,
торговали в кредит,
на копейки, не на тыщи.
Отпускала в долг
спички, мыло, селедку, соль…
Что покупает голь?
Евреи спрашивали не раз:
“Мадам Лия,
почему вы отпускаете нам товар?
Мы же еще не расплатились
за прошлый раз”.
Ответ Лии был мудр и несложен:
“Пусть живет тот, кто нам должен!..”
Приходили в лавочку
крестьяне из ближнего села.
Им тоже было удобно
вести с Лией “торговые дела”.
Когда начались еврейские погромы,
пришел из села знакомый мужик
и сказал: “Собирай детей своих.
Соню и Хану вези к моему куму,
к свекрови – Шахну и Давида...”
Спаси его, Господи,
за то, что еврейских детишек
не дал в обиду!
“...Запряги подводу,
посади ребят, накрой соломой
и – давай ходу!
Дом пусть будет открытым.
Чтобы не трогали – скажу бандитам!”
Шахна-ревизор
На столе обед.
В чугунке – ржаные клецки,
забеленные молоком.
С материнской экономией
маленький Шахна
уже хорошо знаком.
Спрашивает:
“А масло в чугунке с клецками есть?”
“Да, есть”.
“Тогда я хочу его съесть!”
Какой поднял хай,
чтобы ему выдали “наличным”
масло, принадлежавшее ему лично!
Долго не стали церемониться
с домашним ревизором –
выгнали из-за стола с позором!
Мой прадед Лейб
Мой прадед Лейб
был бедняком
в местечке глухом.
Домишко у него –
заплата на заплате,
как и платье.
Хату его прозвали
“Лейбов палац”!
Самовар да дырявый матрац,
чугун в русской печке
да в семисвечнике свечки…
В каком сюртуке женился,
в том и на тот свет явился!
Праздник Кущей
Праздник Кущей!
Помните, как с Моисеем
беседовал Сущий
на Синае, на вершине горы?
У ее подножия евреи разбили шатры.
Ждали своего пророка,
пребывавшего с Богом высоко!
Прадед Лейб, руками работать мастак,
праздник Кущей праздновал так:
благочестивый еврей
ставил прочный шалаш
из досок, тростника и ветвей,
сооружал топчан, стол
и до самых заморозков
жил в своей куще –
цветы на столе,
воздух свежей и звезды гуще!
...В восемнадцатом
Украина была – разоренный улей.
Какой-то бандит
пришлепнул старика пулей.
Прадед Вигдор
А мой прадед Вигдор –
по-еврейски образован,
знаток Талмуда, грамотей –
в хедере учил детей.
Местечковые евреи – бедняки,
за обучение – грошики, медяки.
А он вдов,
да ребятишек шестеро ртов!
Что на столе?
Черный хлеб, с луком селедка,
в субботний день – хала-залетка.
В старости прадед Вигдор
работал на птичьей бойне,
за грош выдавал квиточек к резнику,
чтобы по всем правилам
еврейского благочестия
петушок пропел последнее “кукареку”.
А сам он, сидя за конторкой,
глядел в Талмуд –
любимый труд.
С тех пор как реб Вигдор овдовел,
на молодых женщин и не глядел.
Шестеро детей –
какие тут амуры?!
А женщины кудахчут, как куры:
“Реб Вигдор – ученый муж,
и вдовец к тому ж,
но все равно гордец.
Бетя, ну посудите сами,
Почему он не может улыбнуться,
пошутить с нами?
Что за причуда?
Ничего не видит,
кроме своего Талмуда”.
В одиннадцатом году
попал реб Вигдор в беду.
Поехал на выборы
в соседнюю “столицу”,
простудился, слег в больницу.
Началась гангрена.
Фельдшера без наркоза отпилили ногу,
как полено.
Реб Вигдор, стиснув зубы, терпел молчком.
Был крепким стариком.
Явился на костылях в село
и занялся обычными делами,
как будто ничего не произошло.
Старый ребе,
как все евреи в местечке,
мечтал о собственном клочке земли,
о хлебе.
В семнадцатом советовал
своим бывшим ученикам
записываться к большевикам:
землю дадут!
Талмудист, философ,
еврейских законов знаток, –
что такое большевики,
разглядеть не смог,
ибо у Бога: белое – белое,
черное – черное,
да – да, нет – нет!
Мог ли он представить,
что большевикам ничто – Божий Завет?
В том-то и суть:
им раз плюнуть,
что людей, что Бога обмануть.
...В двадцать первом
белополяки во время погрома
расстреляли реб Вигдора
у стены его дома.
Свидетель
Господи, Ты Свидетель,
почему из местечка в местечко
в небе ридной Вкраины,
как пожар по небу,
пух из перины?
Почему слово “погром” –
с материнским молоком?
Тяжба
Прадед был весьма уважаем в местечке.
Евреи обращались к нему
чаще, чем к раввину самому:
приходили с семейными делами,
спорами, тяжбами важными.
Например, тяжба двух братьев:
после смерти отца
старший, Шике, завладел всем домом
хитростью и обманом,
а младший через два года
вернулся из Америки с пустым карманом
и стал требовать свою часть дома.
Свет не видал такого содома!
Шике не явился на суд раввина
и наследство не отдавал,
сколько раввин с ним не воевал.
Созвали общественный суд,
Шике не явился и тут.
Тогда Давид обратился к реб Вигдору.
Тот сказал бедному Давиду:
“Не судись! Ты не знаешь своего брата –
он не только дом тебе не отдаст,
он и мать родную продаст!”
И действительно, зимой
из села привезли покойницу-еврейку,
покрытую лохмотьями и рогожей...
Как только не поразил братьев
гнев Божий!
Ее похоронили на еврейском кладбище
за общественный счет.
Через полгода выяснилось,
что она-то и была матерью Шике и Давида
и старший, Шике,
оказал ей такой “почет”.
Шике был чудовищно скуп,
никогда ни копейки не дал
сиротам и вдовам,
даже нищие обходили –
брезговали его домом!
Он-то на село и сплавил мать
умирать…
Реб Вигдор сказал Давиду:
“И как ты мог надеяться на наследство,
когда твой Шике – выродок с детства!”
Дедушка Исаак
А я вспоминаю деда,
как он и в старости был красив
и как несчастлив!
Ни дети, ни жена его не замечали.
Он жил в одинокой печали:
цыпленка на руки брал
и что-то ему шептал.
Дедовы “причуды”
Какие мой дед Исаак
вырезал из дерева
подстаканники,
вазы, блюда!..
Бабка считала:
все это блажь,
бесполезная причуда!
Выбрасывала их в печку.
Над дедом потешалось местечко!
Кувшинчик
Да простит мне читатель,
но дедушку Исаака
мне хочется от забвенья спасти,
как кувшинчик из-под развалин.
Мой отец Пейсах
говорил моей матери Хане,
что старик, ее отец, гениален!
Подарки
Дедушка мне подарил
крохотный серебряный стаканчик.
Трилистник и домики
на нем вырезал чеканщик.
Бабушка подарила
подушку пуховую –
кумачовую.
Подарки деда и бабки я берегу.
Они давно на другом берегу.
Разговор Ханки с Лией
Бабка и дед!
И могил-то, наверное, нет.
А я, как летописец Нестор,
в своей “келье” сижу,
о них пишу.
У бабки – голова, как у ее отца Вигдора,
талмудиста,
а Исаак – дитя истое,
тихий, кроткий…
Откуда достались ему
глаз и рука художника?
Топтали его все ближние,
как в пыли листок подорожника.
Умер бедный старик,
мой дедушка Исаак,
в небреженье.
Только после смерти мужа
к Лии пришло прозренье...
Много воды утекло с тех пор.
Однажды у нее с дочерью
вышел такой разговор.
Ханка спросила:
“Ну что, теперь поняла,
с кем жизнь прожила?
Отец имел от тебя и холод и жар,
а он был тебе – Божий дар!”
Лия вздохнула, кивнула:
“Если б я его из могилы вернула!..”
Украина
Украина…
Неужели тебя отрину?
Здесь похоронены прадеды,
что мне Богом дадены!
Здесь, близ Белой Церкви,
Родились мои отец и мать!
Ни забыть.
Ни отнять.
В ГОСТЯХ У БАБУШКИ
Консервированное молоко
Жара.
Большая печка с трубой
у бабушки Лии посреди двора
с утра до вечера раскалена.
Не кизяком – дровами топилась она.
Мы с двоюродным братом Ленькой
у печки просиживали целые дни.
А бабушке за аренду – трудодни.
Предприимчивости дух
у нее не потух!
Специалисты в белых халатах
молоко консервировали,
а мы с Ленькой его “дегустировали”
и гадали, куда увозили молоко
в огромных банках консервных –
блестящих на солнце цистернах?
Ленька
Как-то раз сидели мы с Ленькой вдвоем,
на огонь смотрели, молчали.
Привело сие к печали.
Ленька вдруг схватил полено
и по носу меня – хвать!
Всполошились мои отец и мать.
Пристали к Леньке,
чтобы прощения просил,
но упрямство Ленькино пересилить –
нет таких сил!
Мой вспыльчивый отец
засадил его в ведро,
поставил на край колодца...
Но где там с Ленькой бороться!
Ленька не был большим гуманистом.
Гонялся по двору за цыплятами
с гиканьем и свистом,
прутиком размахивал шибко.
Приставал к бабке:
“Баба, свари мне цыпку!”
В сорок первом
Ленька убежал из дома на войну,
стал сыном полка.
А пока…
Дедушка Исаак
Леньку сажал на закорки
и шествовал на виноградник
с внуком на плечах.
Какая радость
в стариковских очах!
Бабушкина корова
Бабушкина корова –
сурова!
Я стою поодаль,
а то она как взбрыкнет,
ведро с молоком перевернет!
Бабушка мне в кружке
молока парного дала.
Я еле допила.
Люблю молоко холодное,
чтобы не было пенки
ни в коем случае!
А парное молоко –
теплое, тягучее.
Зала
В мазанке чистая светелка – зала.
На железной кровати покрывало.
Зеркало посреди стола.
Украшением его алая лента была.
Меня уложили спать в светелке.
Блохи кусались, как волки.
Однажды я увидела во дворе ясли –
деревянные чистые корытца:
вот где сладко спится!
Я просила взрослых,
чтобы мне позволили спать в яслях,
но
мне было строго-настрого запрещено!
јПb_(юb_
Бабушку пригласили готовить полдник
в колхозной столовой.
Бабка нарядилась в фартук новый.
јПb_(юb_шЊыїАЏыїяяяяФПb_¬В нем катышки теста.
Бухтит котел на огне.
Катышкам в кипятке не тесно.
В кухне
Посудная полка.
Огромной сковороды
два чугунных осколка.
С ужасом, недоумением,
как на тайную беду,
смотрела я
на разломанную сковороду.
Зачем она
в доме нужна?
А еще в кухне,
темной, большой,
белая печка – душой!
Вода в бочке.
Дед и бабка спят
на земляном полу
в закуточке.
Я из Москвы
Я познакомилась
с девочками-однолетками.
Они меня научили срывать и есть
черные сладкие ягоды паслена,
я сластена.
Поскольку я из Москвы,
мне рассказали
все, что знали.
Самое главное – кто такой Ленин!
И я им – кто такой Ленин!
А потом
сплясала "барыню" с топотoм!
Но больше-то я по степи,
с непокрытой головой,
между солнцем и травой!
В ушах – цикады!
Бабочки и кузнечики,
кузнечики и бабочки!
Кажется, я только ночевала
в хате у бабушки.
Когда являлась домой,
меня вовсе не усаживали за стол.
Прозевала обед, ужин прошел.
Кузнечик
Зеленый-зеленый кузнечик,
я оторвала ему ножку!
Стал забываться понемножку.
Но вот опять – живой, одноногий –
перед моими глазами.
Мое наказанье.
Товарка
Приходила бабушкина товарка –
украинка из села.
На идише разговор вела.
Я по-украински не “балакала”,
но речь понимала,
а по-еврейски – мало!
Так и не выучила идиш – свой язык.
Слух мой к московской речи привык.
Виноградник
На старости лет
сторожил виноградник дед.
Однажды за дедом
я увязалась следом.
Никогда еще не видела винограда –
и была ему не рада!
Мелкий, ядовито-зеленый,
кислющий,
злющий!
“Военный совет”
Во главе с бабкой
за столом собирались
приехавшие погостить дети.
Совещались с ней на “военном совете”.
Дед –
не допускался на совет.
Песня
Мужчины и женщины
влезли в грузовик
и поехали в поле.
Я заслушалась поневоле:
пели с таким наслажденьем!
Как слитно голоса, удаляясь,
звенели в степи!
Попробуй такую песню купи!
Дядя Дэша
Мой юный дядя Давид,
по-домашнему – Дэша,
в прическу вкладывал всю душу.
На ночь на непокорный зачес
надевал сетку.
Я все гадала:
какую имел он в виду соседку?
Из сочувствия посоветовала ему
на ночь намылить волосы мылом.
Ах, что было!
К утру волосы слиплись, как перья.
Я потеряла доверье.
Дядя Дэша и его женатый друг Гриша
во дворе щеголяли целое лето
в дамском трико василькового цвета.
Кино
Необычайное известие:
приедет кино!
Народ не расходился,
пока не стало совсем темно.
јПb_(юb_шЊыїАЏыїэкран – двухэтажного дома стена.
Киномеханик,
почти сказочный персонаж,
в тот вечер
так и не спустился с неба
в поселок наш!
ГОЛАЯ ПРИСТАНЬ
После смерти отца
После смерти отца
я у бабушки Лии гостила с няней,
кажется, в последний раз*.
Нянька в доме не прижилась.
Говорила, что Бог ее в ту пустыню
послал молиться,
а сама не переставала
на бабку злиться!
Няне стало известно,
что где-то на Голой Пристани –
грязевое озеро,
и мы раньше времени
сорвались с места.
Нянька мечтала свой ревматизм
в целебные грязи окунуть.
Отправились в путь.
Бабка дала нам в дорогу
бутылку сливок.
Подарок оказался из счастливых!
Курортное лето
Не знаю, где была та Голая Пристань,
от нас верст тридцать или триста.
Мы ехали на подводе,
потом на речном пароходе.
На Голой Пристани
сняли у хозяйки койку.
Курортное лето –
хозяйки торговали бойко!
Спали с няней вдвоем валетом,
я брыкалась при этом.
Завтрак, ужин, обед –
перед нашими взорами
тарелка с огурцами-помидорами.
Няня сливок побрызжет немножко –
и в ход ложка!
Подвенечное платье
Выцветшие фотографии
над кроватью хозяйки
меня заинтересовали.
Я долго рассматривала
молоденьких женщин:
подвенечные платья,
туфельки, вуали…
Как могла тогда предузнать я,
что не будет мне
подвенечного платья?
Водонос
Сын хозяйки – заморыш,
может, пасынок,
нелюбимый пащенок!
Я в ужасе смотрела,
как он на коромысле
тяжелые ведра носил
и поливал, поливал цветник,
выбиваясь из сил.
Точно канатоходец,
шатаясь и балансируя.
Десять ведер,
двадцать, тридцать…
А с крылечка покрикивает мать:
тут поливать – там поливать…
Дышат терпкие табаки
и прочие петуньи.
В кустах – птички-певуньи.
Носит и носит ведра малец!
Да когда же конец?
Я хотела к нему подойти:
“Мальчик!”
А он как зыркнет в меня на ходу:
“Не встревай в чужую беду!”
Целебное озеро
Целебное озеро!
Я подошла поближе –
котлован черной жижи!
Голые, вымазанные грязью ревматики
копошатся в нем, как грешники в аду,
посаженные на горящую сковороду!
ДЕТСТВО ХАНКИ
Ремень
…
А ремень
полагался Ханке каждый день.
Девочка росла смышленой, правдивой,
да матери казалась строптивой.
Ремень был ее укрощенье,
Ханка не просила прощенья.
Белая ворона
В семье Ханка была белой вороной.
Идет свадьба.
Все пляшут, поют…
А Ханка сидит
с чьим-то младенцем грудным.
И нет дела до нее родным.
У Ханки глаза больные,
не знали о том родные.
Мать негодовала:
“Чтобы девочка не пекла,
не шила, не вышивала?!”
А Ханка не могла
подойти к печке, к огню,
осилить кухонную стряпню.
Вставала на заре,
убиралась с дедом
на скотном дворе.
Когда в семье появилась сестренка
с ножкой больной,
ухаживать за девочкой
досталось Ханке одной.
Она грела воду, наливала в бочку,
делала ванночки, примочки...
Когда девочка умерла,
только Ханка плакала в уголочке.
Семилетняя – белье стирала,
а в куклы не играла!
Родительский дом
Лия бросит свою ребятню
и готова в отцовском доме
сидеть чуть не по целому дню.
Светило ее – отец,
всех добродетелей образец,
талмудист-мудрец!
А на мужа глаза б не глядели.
В неприкаянном доме
малые дети галдели.
Родила восьмерых.
Похоронила четверых.
Синагога
По субботам
Ханка сопровождала
деда Лейба в синагогу.
Молитвенник и талес
несла всю дорогу.
Синагога невеселая –
холодная, обшарпанная, голая.
Ханка подолгу ждала деда,
пока у него с Богом текла беседа.
Маца
Святое дело
для матери и отца –
к Пасхе маца.
Посадили Ханку,
старшую дочь,
мацу толочь.
Толчется, толчется маца,
ей нет конца.
До самой ночи
Ханка гремит толкушкой,
в маце по макушку.
Бал
Однажды тетка Рухл
повела Ханку в танцевальный зал
на “бал”!
Нарядные барышни и кавалеры,
а какие манеры!
Польки, вальсы, кадрили
Ханку ослепили и оглушили.
У нее от вальса закружилась голова,
и она упала
посреди зала.
Больше тетка Рухл
не водила ее в танцевальный зал.
То был первый и последний бал!
Торг
Однажды на прогулке у деда
с бездетным паном
произошла беседа.
“Дид! Продай мне внучку”.
Дед держал Ханку за ручку.
“Нет, пане, нет,
зачем вам она?
Воно ж жиденя!
Нехай внучка будет у меня!”
Бабка Ульяна
Ханка убегала из дома
к бабке Ульяне,
в украинское село,
где все цвело!
Бабка Ульяна ее привечала,
ватрушками с творогом угощала.
И вздыхала:
“Як ты будешь жить, Ханка?
Ты не такб, як воны.
Ты зовсим селянка!”
Каплиця
При церкви часовенка – каплиця.
Люди приходят помолиться.
Как граммофонная труба,
золотится часовенки куполок.
Кругом высокая ограда.
Глядеть на каплицю Ханке отрада.
Тут же свиньи купаются в луже...
Так густо пахнет трава,
что кружится голова.
Когда цветет белая акация,
Ханке кажется:
на белой скатерти стоит каплиця –
в небо глядится!
Еврейский погром
И грянул над еврейским местечком гром –
погром!
На этот раз местечко громили белополяки.
Евреи прятались по погребам –
живые по гробам!
Ханка в доме была одна,
металась в тифозном бреду на постели.
Спрятать, что ли, ее не успели?
Наверное, страх был велик,
и каждый спасался, как мог,
прости им Бог!
Ханка пришла в себя,
видит – ни матери, ни отца,
ни живого лица…
Выползла на улицу – ни души нет.
В глазах у нее помутился свет.
Очнулась на лавке
у бабки Ульяны под божницей.
От слабости не могла шевельнуть ресницей.
Чуть не месяц пролежала
в тифозном жару.
Однажды пьяный казак на коне
прискакал ко двору.
Стал спрашивать бабку Ульяну:
“Нет ли в хате большевиков
або жидов?”
Ханке было шестнадцать годов.
Бабка стала говорить казаку:
“Не знаю, кто воны таки,
большовики.
И жидов у мене в хате нэма”.
А сама
кинулась в хату,
накинула Ханке на голову платок,
посадила под иконами,
вышла к казаку
с причитаниями и поклонами:
“Чоловик хороший!
Возьми соби гроши!
Возьми горилку,
возьми сала шматок,
поезжай, браток!”
Казак выругался,
поводом тронул коня,
погрозил бабке наганом:
“Смотри у меня!”
Ханкина любовь
Был на селе парнишка Яков.
С детства ему приглянулась
не своя крестьянка,
а еврейка Ханка.
Яков был голубоглазый.
А как “спивал”!..
Душу за живое задевал.
Полюбил Ханку за доброту и красу.
“Я тебя на руках понесу!”
Все знали в округе,
что они души не чают друг в друге.
Но как жениться?
За тем и остановка,
что она жидовка.
Ему было восемнадцать лет,
самый цвет!
И вдруг он заболел
и умер в одночасье.
Такое было Ханкино счастье!..
Она вся высохла.
Сидела над могилой.
Ее уводили силой.
Невеста
Ханка на выданье невеста.
Что делать с ней – никому не известно.
Выдернула сережки из ушей.
Заявила матери:
“Никаких нарядов не шей!”
Отказалась наотрез
прогуливаться с зонтиком
в стайке девиц-невест.
Другие песни
Когда была отменена оседлости черта,
полетели пташки из векового гнезда.
Ни увещевания, ни проклятия отцов
не могли удержать подросших птенцов.
Покинула родительский дом и Ханка.
Скиталась по городишкам,
без своего угла цыганка!
Как многие, кто нищ и гол,
махнула в комсомол.
В Василькове встретила
своего будущего мужа Пейсаха – Петра.
Тут пошли другие песни,
другая пора!
ЭПИЛОГ
Последняя просьба
Когда мама была при конце,
радость просияла в лице:
“У меня непреодолимое желание
увидеть бабку Ульяну!
Я только гляну!”
Я отвечала, что бабка Ульяна
давно умерла.
Мама вместить моих слов не могла.
Молила из смертной тоски:
“Отвези меня к ней на такси!”
Кладезь
Ханка!
Почему так ярко
отпечатались в ее памяти
судьбы жителей
“проклятого” родного местечка?
Почему стали так дороги,
как бабушкина печка?
Всю жизнь
старалась их воскресить на бумаге:
полуслепая, кропала –
кладезь бесценный копала!
|
|
